DOMINUS MORTIS

Второй узел Гермиона вычислила через девять дней. Девять дней она почти не спала — сидела над рунами, над протоколами, над картами Британии, утыканными булавками в местах, где земля помнила много смерти. Девять дней Гарри сидел рядом, диктуя ей то, что знал из чужой памяти, — как Волдеморт выбирает места, как чувствует «плотность мёртвого» в земле, какие точки притягивают его в первую очередь. И на девятый день, под утро, Гермиона ткнула дрожащим от усталости пальцем в карту. — Здесь, — сказала она. — Старое аббатство в Камбрии. Развалины. В Средние века там была чумная обитель — монахи свозили туда умирающих со всей округи, сотнями. Их и хоронили там же, в общих ямах. Под этими развалинами — тысячи тел, Гарри. Тысячи. — То есть готовое войско, — закончил Гарри, разглядывая карту. — Тысячи мертвецов из одной точки. — Он выпрямился. — Это его следующий шаг. Литтл-Хэнглтон был пробой — деревня, сотня-другая трупов. А Камбрия — всерьёз. Если он доплетёт там узел, у него будет армия, которую не остановить. — Значит, бьём раньше, — сказала Гермиона. — Пока он не закончил. Гарри посмотрел на неё. Потом — на карту. Потом подумал о тех, кто пойдёт туда. Об Ордене, который тренировался в подвале по средам и субботам, отрабатывая связки, годные против людей и негодные против мёртвых. — Это будет плохо, — сказал он тихо. — Если мы пойдём всем Орденом — будет очень плохо. Они не готовы. Я видел их на тренировках. Они храбрые, они хорошие бойцы — против живых. А там будет не живое. — А выбор у нас есть? — спросила Гермиона. — Ты один узел не возьмёшь — там работы на несколько палочек, рвать надо одновременно в пяти точках, я по рунам вижу. Значит, нужны люди. А люди у нас — только Орден и Аврорат. Других нет. — Она устало потёрла глаза. — Так что поведём тех, кто есть. И будем надеяться, что ты их прикроешь. И Гарри понял, что она права. И что в этом — вся суть их положения: у света не было выбора. Были только те, кто есть, — и надежда на одного, кто стоил многих. Но даже он, Гарри знал, не был всесилен. Он умел убивать. Умел жечь. Но он не был мастером той жатвы, которой стал враг, — он был сильным дилетантом против того, кто оттачивал своё ремесло шестьдесят лет. И это его тревожило сильнее, чем он показывал. Они выступили на рассвете следующего дня. Двадцать человек. Кингсли отобрал восьмерых авроров, включая Долиша и Тонкс. Орден дал остальных: Сириус, Люпин, Билл, Молли (которую не удержал бы и дракон, раз речь шла о бое), Рон, Гермиона, Невилл, Джинни и ещё несколько. Снейп шёл отдельно — со склянками, развешанными по поясу, мрачный, как сама смерть, которой предстояло сегодня много работы. Гарри вёл их. Не потому, что назначили, — потому, что только он знал, куда и зачем они идут и что их там ждёт. — Слушайте все, — сказал он перед выходом, жёстко, не оставляя места спорам. — Один раз скажу. Там нежить. Может, много. Забудьте всё, чему вас учили против людей. Оглушающие бесполезны. Связывающие бесполезны. Они не чувствуют боли, не знают страха, не устают и не сдаются. Останавливает их три вещи: огонь, расчленение и разрыв связи с некромантом. Жгите дотла — не подпалили, а именно дотла, иначе встанут снова. Режьте на куски. И держитесь вместе, спина к спине. Кто отобьётся — труп. А труп сегодня — это не конец. Это переход на их сторону. Каждый из вас, кто погибнет, встанет и пойдёт на своих. Так что не погибайте. Это приказ. Они слушали — бледные, собранные, напуганные, но готовые. И Гарри, глядя на них, чувствовал тяжёлое предчувствие. Он знал — лучше всех, — что половина этих людей сегодня впервые увидит войну новой эпохи. И что не все вернутся целыми. Они аппарировали к развалинам на рассвете. Аббатство стояло на голом холме посреди камбрийских пустошей — серые руины под серым небом, остовы стен, провалившиеся арки, обломки колонн в зарослях вереска. Когда-то здесь молились и умирали. Теперь стояла та же мёртвая, неправильная тишина, что Гарри уже знал по Литтл-Хэнглтону. Тишина места, откуда ушла жизнь, но не ушла смерть. И посреди руин, там, где когда-то был алтарь, Гарри увидел узел. Это была воронка — не в земле, а в самой ткани мира. Воздух над бывшим алтарём дрожал, чернел, закручивался спиралью, уходящей вниз, в тысячи похороненных тел. Вокруг тлели руны — те же, что в доме Реддлов, только больше, сложнее, могущественнее. Узел был почти доплетён. Ещё день-два — и он заработает в полную силу, и из этой земли поднимется войско, какого свет не видел никогда. Но «почти» означало, что он ещё не работал. И что его ещё можно разорвать. — Вот он, — сказал Гарри тихо. — Гермиона, сколько точек разрыва? — Пять, — отозвалась Гермиона, бледная. — Пять узловых рун по периметру. Ударить по всем разом — конкретным разрушающим, я записала каким, — и узел схлопнется. Но именно одновременно. Разрыв в секунду — и он восстановится. — Значит, пять групп, — сказал Гарри и начал расставлять их — быстро, чётко, как командовал бы Волдеморт своими, и снова отметил с горечью, как легко это ему даётся. — Сириус, Люпин — северная руна. Кингсли с аврорами — восточная. Билл, Молли — южная. Рон, Гермиона, Невилл — западная. Тонкс, Долиш и остальные — пятая. Джинни… Он запнулся на её имени — на полсекунды, но запнулся. — Джинни — со Снейпом, в тыл. Прикрываете отход, помогаете раненым. — Он не хотел ставить её на острие. Понимал, что командир так не делает, что это его слабость, — и ничего не мог поделать. Джинни открыла было рот возразить — она была боец и не желала в тыл, — но осеклась, поймав его взгляд, и смолчала. — А ты? — спросил Сириус. — А я даю вам время доплести разрушающее, — сказал Гарри. — Потому что он не оставил бы узел без охраны. Оно полезет. И моя работа — чтобы оно не добралось до вас, пока вы рвёте руны. По местам. Тихо. Спина к спине. Пошли. Они начали тихо. И тишина продлилась недолго. Едва двадцать человек растеклись по руинам, занимая позиции у пяти рун, — узел почувствовал их. Земля под ногами зашевелилась, застонала. И из неё полезло. Не единицы, как в Литтл-Хэнглтоне. Земля вскрывалась по всему аббатству, и отовсюду лезли мёртвые — те самые чумные, похороненные тут столетия назад: иссохшие, бурые, в истлевших рясах, в саванах, скелеты и мумии, десятки, сотни, выбирающиеся из общих ям, в которые их свалили века назад. Они поднимались между колонн, из-под обломков, прямо из-под ног — и поворачивали слепые провалы глазниц к живым, нарушившим их покой. — ДЕРЖАТЬ ПОЗИЦИИ! — рявкнул Гарри, перекрывая нарастающий шорох. — Рвите руны! Это главное! Прикрывайте друг друга! И начался ад. Это был не бой. Это была бойня — и поначалу казалось, бойня своих. Орденцы и авроры били тем, чему их учили, — и заклятия уходили впустую. Оглушающие проходили сквозь мёртвых. Связывающие опутывали скелеты, а те рвали путы и шли дальше. Люди, привыкшие, что удар в корпус валит врага, в ужасе видели, как мертвецы принимают заклятие за заклятием и не падают, потому что валить было нечего, — их уже свалила смерть, а мёртвого не убьёшь. — Огнём! — кричал Гарри. — Я же говорил — огнём! Кто-то вспомнил. Полетели огненные заклятия — мертвецы вспыхивали, но обычное пламя жгло медленно, а их было слишком много. Молли, грозная Молли, расшвыривала их взрывными чарами, отрывая руки, головы, и расчленённые тела оседали, но на их месте лезли новые. Билл бил рассекающими. Снейп из тыла метал склянки, и там, где они разбивались, нежить оседала, разъедаемая составами, обращающими мёртвую плоть в жижу. Они держались. Пока — держались. Но Гарри видел холодным, ясным, тактическим взглядом, который дал ему враг, что свет проигрывает. Медленно, но неотвратимо. Нежить лезла из земли быстрее, чем её успевали жечь и кромсать, круг живых сжимался, люди уставали — а мёртвые не уставали никогда. И Гарри делал то, что мог. Он бил. Не школьными чарами. Адским пламенем — багрово-чёрным, ревущим, живым, тем проклятым огнём, которым прежний Гарри не совладал бы, а нынешний правил, как дирижёр. Он гнал огненные жгуты по периметру, выжигая прорывы, обращая в пепел десятки мертвецов разом там, где живые не справлялись. Он был силён — страшно силён, сильнее всех в этих руинах. Но и он был один. И даже его пламя не поспевало всюду; стоило выжечь прорыв на западе — рвало на востоке, и Гарри метался, латая дыры в обороне, и чувствовал, как при каждом таком ударе проклятого огня внутри у него поднимается то, чужое, голодное, просящее ещё, ещё, сильнее, не сдерживайся, — и как с каждым выбросом этой силы ему всё труднее загонять её обратно. Он был одним бойцом — пусть могучим, — затыкавшим собой пробоину за пробоиной в тонущем корабле. И корабль всё равно тонул. — Гарри! — крикнула Гермиона от западной руны, отбиваясь вместе с Роном и Невиллом. — Мы не успеваем доплести! Их слишком много, не дают сосредоточиться! — ДЕРЖИТЕСЬ! — заорал Гарри, выжигая очередной прорыв. — Ещё немного! Я дам вам время! И тут восточный край дрогнул. Это случилось у группы Кингсли. Молодой аврор — Гарри даже не знал его имени, и от этого было потом особенно горько — отбился от своих. На пару шагов. Запаниковал, отступил не туда, оторвался от спины товарища. Ровно так, как Гарри запрещал. И его обступили. Трое мертвецов навалились разом — повалили, и парень закричал, тонко, страшно, и крик оборвался, когда костлявые пальцы нашли его горло. Кингсли рванулся — поздно. Молодой аврор затих под мёртвыми телами. А через несколько секунд — поднялся. Среди тех, кто его убил, с разорванным горлом, с пустыми глазами. И повернулся к своим. К аврорам, с которыми минуту назад стоял плечом к плечу. И пошёл на них. — Мерлин, — выдохнул Кингсли, и рука его с палочкой дрогнула, потому что одно дело — крошить безымянных чумных мертвецов, и совсем другое — поднять палочку на парня, который только что был жив, был своим. Он промедлил. Одну секунду. И эта секунда едва не стоила ему жизни — мёртвый аврор бросился на него, и Кингсли, Министр магии, опытнейший боец, замешкался, не в силах ударить вчерашнего товарища. Гарри увидел это — через всё поле бойни. И понял: ещё немного, и восточный край рухнет, и тогда нежить хлынет в брешь и сомнёт всех. И тогда он попробовал. То, чего не пробовал никогда. То, что, как нашёптывало ему чужое знание, было у него в крови, — право истинного наследника Певереллов повелевать смертью. Он вскинул руку к ближайшим мертвецам и потянулся к ним — не палочкой, а той глубинной, кровной силой, что дремала в нём, — приказать им вернуться. Упокоиться. Лечь обратно в землю. — Reverte… — выдохнул он, и слово далось чудовищно, будто он поднимал голыми руками гору. Несколько ближайших мертвецов — пять, может, шесть — застыли. Дрогнули. И осели, рассыпались, вернулись в смерть, послушавшись его кровного приказа. А потом сила ударила по нему самому. Потому что Гарри не умел этого. Не владел этим. У него было право — но не было мастерства, не было контроля, не было десятилетий выучки, что имел враг. Он рванул на себя ремесло, которому не учился, — и оно едва не вырвало ему хребет. Боль прошила его насквозь, чёрная пелена застила глаза, кровь хлынула из носа, и Гарри пошатнулся, едва не рухнув на колени, чувствуя, как что-то внутри надрывается, как кровная сила, которую он попытался оседлать, оборачивается против него и грозит сожрать заживо. Шесть мертвецов. Всего шесть он упокоил — и едва не умер от этого. А их были сотни. «Не моё, — обожгло его сквозь боль. — Это пока не моё. Я не он. Я не мастер. Я могу убивать их огнём — но повелевать ими, как он, я не умею. Ещё не умею. И если буду пробовать — сдохну раньше, чем выучусь.» Он отшатнулся от этой бездны — той, что чуть не поглотила его, — и вернулся к тому, что умел. К огню. К боевой ярости. Сплюнул кровь, выпрямился через силу — и обрушил адское пламя на восточный прорыв, туда, где гибли люди Кингсли. Багрово-чёрный вихрь смёл наседающих мертвецов, выжег брешь, спалил и того, кто был молодым аврором, — упокоив его хотя бы так, огнём, раз не вышло иначе. Кингсли, спасённый, отшатнулся от жара. — ГЕРМИОНА! — заревел Гарри, держа стену огня, чувствуя, как его шатает от перенапряжения, как кровь заливает губы. — СЕЙЧАС! РВИТЕ РУНЫ ВСЕ РАЗОМ! Я НЕ УДЕРЖУ ДОЛГО! ДАВАЙ! И пять групп — измотанные, в крови, на пределе, но ещё способные действовать, — ударили. Одновременно. По пяти узловым рунам. Тем разрушающим, что Гермиона выписала из исследований. Чёрная воронка над алтарём вздрогнула. Завизжала — тонко, нечеловечески, так, что у всех заломило в висках. И схлопнулась. Втянулась сама в себя с хлопком, от которого содрогнулись руины, — и исчезла. Узел был разорван. И в тот же миг нежить, лишившаяся подпитки от узла, замерла. Не упокоилась — просто остановилась, потеряв на мгновение направляющую волю, обвисла, как марионетки, у которых ослабли нити. Этого мгновения хватило. Гарри обрушил на застывших мертвецов последнюю, выжигающую всё волну адского пламени — и руины захлестнуло ревущее море багрового огня, пожравшее всё мёртвое разом, дотла, в пепел. Когда пламя схлынуло — стало тихо. Совсем тихо. Они стояли среди дымящихся руин, среди пепла, оставшегося от сотен мертвецов, — двадцать человек. Точнее, девятнадцать. Грязные, окровавленные, обожжённые, многие раненые — но живые. Почти все. Молодой аврор у восточной руны остался лежать обугленным — упокоенный огнём Гарри, тот, кого не вернуть. Дедалус, пожилой орденец, потерял руку — мёртвые отгрызли, и Снейп уже был над ним, заливая культю составами против трупного яда. Билла зацепило проклятием. Молли хромала. У Тонкс по лицу текла кровь из рассечённой брови. Долиш баюкал сломанную руку. Раненых было много — почти все хоть что-то да получили. Но из тех, кого Гарри тревожно пересчитал взглядом, — Сириус, Люпин, Рон, Гермиона, Невилл, Джинни, — все были живы. Едва. На волосок. Но живы. И все они понимали — все до единого, — что выжили не благодаря своему мастерству. Что их, лучших бойцов света, чуть не перебила обычная чумная нежить, мелкая охрана одного узла. Что без Гарри, без его проклятого огня, латавшего пробоину за пробоиной, они полегли бы тут все и поднялись бы друг против друга. И что даже Гарри — могучий, страшный Гарри — едва справился. Что он стоял сейчас посреди руин, шатаясь, с залитым кровью лицом, выжатый досуха, — и было видно, чего ему это стоило. Что и он не всесилен. Что и для него этот враг — на пределе возможного. А ещё они видели — те, кто был ближе, у восточного края, — ту секунду. Когда Гарри попытался сделать что-то иное. Когда он вскинул руку к мертвецам, и несколько из них осели сами собой, послушавшись его, — и как его тут же скрутило, согнуло, как хлынула кровь, как он едва устоял. Они не поняли, что это было. Но поняли главное: Гарри потянулся к чему-то страшному, к чему-то за гранью, — и это что-то едва не убило его самого. И теперь они смотрели на него. И в их лицах была не только усталость и не только благодарность. Был страх. Потому что они увидели — впервые по-настоящему, — что человек, который их спас, владеет той же скверной, что и враг. Что он жжёт проклятым огнём, которого нет ни в одном учебнике. Что мёртвые на миг послушались его, как послушались бы своего господина. Что в нём — то же, что в том, кто поднял эту нежить. — Что это было, — проговорил один из авроров, молодой, бледный, глядя на Гарри. — Там, в конце. Мертвецы тебя… послушались. На секунду. Они тебе подчинились. Как ему. И девятнадцать человек смотрели на Гарри, и в их молчании был тот же невысказанный вопрос, тот же страх, то же только что родившееся подозрение. Гарри вытер кровь с лица рукавом. Обвёл их взглядом — грязных, раненых, спасённых. Живых — благодаря ему. И понял, что вот он, тот момент, которого он ждал и боялся. Когда придётся выбрать, кем быть для них. Оправдываться, объяснять, просить понять — или поставить на место. Он был уже не тот мальчик, который оправдывался. — Да, — сказал он ровно, и голос, хоть и сел от боли, разнёсся по тихим руинам. — Они меня послушались. На секунду. Потому что во мне течёт та же кровь, что даёт ему власть над ними. Я пытался их упокоить — всех, разом, чтобы спасти вас. — Он усмехнулся, криво, окровавленными губами. — И, как видите, чуть не сдох. Потому что не умею. Я не он. У меня нет его сноровки. Я могу жечь их огнём — и всё. Так что не обольщайтесь и не паникуйте: я не второй Тёмный Лорд. Я даже близко не так силён в этом, как он. Я — обычный боец. С необычным оружием. Он шагнул вперёд, и они невольно подались назад — и это движение, эта инстинктивная опаска, резануло его сильнее, чем он показал. — Я предупреждал вас, — продолжал он жёстче. — Перед боем. Что это другая война. Что вы не ровня тому, что идёт на нас. И вы убедились. Вас было двадцать. Лучших. И вас чуть не перебила мелочь — охрана одного узла. А таких узлов он наплетёт по всей стране. И за каждым будет стоять не сотня чумных скелетов, а тысячи. И я не всегда буду успевать выжигать прорывы. Я сегодня сам едва выстоял. Понимаете? Даже со мной мы прошли по самому краю. А без меня вас бы тут не было. Тишина стояла мёртвая. Никто не возражал. Это была правда, и они прожили её на своей шкуре. — Я не прошу меня любить, — сказал Гарри тише, но от этой тихости становилось не легче. — И не прошу понимать то, что я делаю. Я знаю, как это выглядит со стороны. Проклятый огонь, мертвецы, которые меня слушаются. Я сам себе противен иногда. Но это — единственное, что стоит между вами и тем, чтобы лечь в эту землю навсегда. Так что у вас выбор. Принять, что ваше оружие — это я, со всей моей скверной, — и воевать дальше вместе. Или не принять. — Он холодно усмехнулся. — И тогда деритесь сами. Своими оглушающими. И умрите красиво, по-светлому, с чистыми руками. Я мешать не стану. Мне же меньше работы. Он развернулся — к выходу из руин. И бросил через плечо, уже глуше, выжатый: — А пока — соберите раненых и уходим. Снейп, что с Дедалусом? Транспортабелен? Тогда уходим. Этот бой мы выиграли. Один узел из многих. И заплатили за него — рукой Дедалуса и жизнью парня, чьего имени я даже не узнал. Запомните эту цену. За один узел. Дальше будет дороже. И пошёл прочь — один, шатающийся, окровавленный силуэт среди дымящихся руин, оставив за спиной потрясённых людей, которые поняли разом две страшные вещи. Что без него им не выжить. И что он сам — едва держится. Что их единственное оружие надломлено, и они только что видели, как близко оно было к тому, чтобы сломаться совсем. Только двое не смотрели ему вслед со страхом. Сириус — потому что знал. Потому что видел это в крестнике раньше и любил его несмотря ни на что, и понимал, чего стоило Гарри каждое заклятие проклятого огня и та страшная секунда, когда он потянулся к запретному и едва не сгинул. И Тонкс. Она стояла, вытирая кровь с рассечённой брови, и смотрела вслед уходящему, пошатывающемуся Гарри — без ужаса, без осуждения, с чем-то совсем другим в тёмных глазах. С тревогой. Потому что она, в отличие от остальных, смотрела не на то, как страшно он бил, — а на то, как тяжело ему далось. Как его скрутило в той страшной секунде. Как он шатается сейчас, едва переставляя ноги, держась на одной злости. — Идиоты, — сказала она негромко, ни к кому конкретно не обращаясь, глядя на отшатнувшихся орденцев. — Стоят, трясутся. Он же там чуть не сдох, спасая ваши шкуры, а вы на него смотрите, как на прокажённого. — Она сплюнула кровь, передёрнула плечами. — Он прав. Нравится вам или нет — он прав. Без него мы бы тут остались. Все. — Помолчала. — Я не знаю, что в нём сидит и насколько это опасно. Но я знаю, что сегодня он за нас умирал. А это, по мне, важнее, чем то, каким огнём он при этом жёг. И, не дожидаясь ответа, она пошла следом за Гарри — догонять. Не из романтики, нет — она и сама себе сказала бы, что просто по-аврорски не бросают своего, тем более когда своего шатает от потери крови и кто-то должен проследить, чтобы он не свалился по дороге. Она догнала его за разрушенной аркой, на краю руин. — Поттер. — Она поймала его за рукав, развернула к себе, оглядела цепким аврорским взглядом — бледный, в крови из носа, едва на ногах. — Ты вообще как? Только честно, без своего геройского «всё нормально». — Хреново, — выдохнул Гарри честно, потому что сил врать не было. — Я надорвался, Тонкс. Полез не в своё. Чуть не вывернуло наизнанку. — Он оперся о её плечо — не нарочно, просто потому, что ноги подгибались, и она оказалась рядом. — Дай минуту. Сейчас отпустит. И Тонкс — грубоватая, прямая Тонкс — не отстранилась, не сказала колкости. Просто подставила плечо крепче, придержала его, дала опереться. Молча. Как держат боевого товарища, которого качает после боя. — Держись, — сказала она только. — Я тебя не уроню. Дыши. И Гарри, опираясь на её плечо, чувствуя её тепло, её крепкую, надёжную близость, — впервые за весь этот страшный день почувствовал, как отпускает. Не боль — боль осталась. А то, другое, чужое, голодное, что поднялось в нём от проклятого огня и от прикосновения к запретному. Оно тоже отступало — рядом с ней. Будто её присутствие, её тепло, её спокойная, ничего не требующая близость были тем, чего скверне в нём было не вынести. Он не понял этого тогда. Не до того было. Но Сириус, наблюдавший издали, как его шатающийся крестник оперся на плечо женщины с окровавленными вишнёвыми волосами и как при этом будто выпрямился, ожил, — Сириус понял. И впервые за весь этот чёрный день — едва заметно, устало — улыбнулся.