DOMINUS MORTIS

Раскол не заставил себя ждать. Через три дня после Камбрии Орден собрался снова — обсудить следующий узел, который Гермиона уже искала на картах. Но обсуждение узла не состоялось. Потому что едва все расселись в гостиной Гриммо, как встал Эдвард Долиш — тот самый, кого Гарри уложил на тренировке, — и заговорил о другом. — Прежде чем планировать следующую вылазку, — сказал он, обводя комнату тяжёлым взглядом, — я хочу, чтобы мы обсудили то, что случилось в Камбрии. То, что сделал Поттер. Гарри, стоявший по своему обыкновению у стены, в стороне от всех, поднял бровь, но промолчал. — Мы все видели, — продолжал Долиш. — Он командовал мёртвыми. Они его слушались. Он жёг проклятым огнём, которого нет ни в одной книге, кроме запрещённых. Он применял магию, за которую в мирное время отправляют в Азкабан без суда. — Старый аврор повернулся к Кингсли. — Министр, я тридцать лет ловил тёмных магов. Сажал людей за десятую долю того, что Поттер вытворял в тех руинах открыто, у всех на глазах. И теперь мы что — делаем вид, что это нормально? Закрываем глаза, потому что он нас спас? А завтра он спасёт нас ещё разок — и ещё чуть больше станет похож на того, против кого мы воюем. Где черта? Где мы остановимся? Когда он начнёт сам поднимать мертвецов «ради общего блага»? В гостиной повисло тяжёлое молчание. И Гарри видел — по лицам, — что Долиш сказал не только своё. Что многие думали то же, просто не решались произнести вслух. Молодые авроры. Кто-то из старого Ордена. Даже Молли смотрела встревоженно — не враждебно, но встревоженно, по-матерински, тем взглядом, которым смотрят на ребёнка, связавшегося с дурной компанией. — И что ты предлагаешь, Эдвард? — спросил Кингсли ровно. — Конкретно. — Контроль, — сказал Долиш. — Надзор. Чтобы Поттер не применял запрещённую магию без санкции. Чтобы кто-то — Орден, Министерство — решал, когда ему можно спускать с цепи эту его… силу. А не он сам. Потому что человек, который сам себе разрешает некромантию, — это, простите, ровно то, с чего начинал Тёмный Лорд. И вот это сравнение — с Волдемортом, в лицо, — повисло в комнате, как удар. Гарри ждал, что кто-нибудь возразит. Сириус. Кто угодно из тех, кто называл себя его близкими. Он скользнул взглядом по крёстному — Сириус сидел у камина, мрачный, со сжатыми челюстями, и… молчал. Не возражал Долишу. Не вступался за крестника. Смотрел в огонь, и лицо его было тяжёлым, разорванным, и Гарри с холодком понял, что Сириус — впервые — не на его стороне открыто. Не против. Но и не за. Нейтрален. И это резануло сильнее всех слов Долиша. «Даже ты, — подумал Гарри, глядя на молчащего крёстного. — Даже ты не знаешь, что сказать. Потому что в глубине души боишься, что Долиш прав. Что я и правда становлюсь им.» Он открыл было рот — ответить сам, жёстко, как умел теперь, — но его опередили. — Какая трогательная забота о чистоте методов, — раздался сиплый, ядовитый голос от двери. Снейп. Он стоял в проёме, прислонившись к косяку, в неизменном чёрном, с багровым шрамом через горло, и обводил собравшихся тем презрительным взглядом, от которого ёжились когда-то поколения студентов. Никто не заметил, когда он вошёл. — Продолжайте, Долиш, — сказал Снейп, медленно проходя в комнату. — Это познавательно. Двадцать человек чуть не сгинули в камбрийских руинах. Их спас один — ценой того, что надорвался так, что харкал кровью, я лично его потом отпаивал. А вы, вместо того чтобы сказать «спасибо, что мы все ещё дышим», обсуждаете, как бы надеть на спасителя намордник. — Тонкая, страшная усмешка тронула его губы. — Поразительная человеческая благодарность. Я ею никогда не устаю восхищаться. — Снейп, это не про благодарность, — начал Долиш. — Это про то, что… — Это про то, что вам страшно, — перебил Снейп, и сиплый голос его резанул. — И я вас понимаю. Мне тоже страшно. Только давайте называть вещи именами. Вы боитесь не того, что Поттер станет Тёмным Лордом. Вы боитесь того, что он сильнее вас. Что он умеет то, чего не умеете вы. Что без него вы — мясо. И этот страх вы рядите в благородные одежды «контроля» и «чистоты методов». — Он обвёл комнату. — Я двадцать лет прожил среди тех, кто называл себя светлой стороной, оставаясь шпионом среди тьмы. И знаете, что я понял? Что «чистые руки» — это роскошь тех, за кого грязную работу делает кто-то другой. Вы хотите победить чудовище, которое поднимает мёртвых тысячами, — и при этом сохранить незапятнанную совесть. Так не бывает. Кто-то должен испачкаться. Поттер пачкается — за вас. А вы плюёте ему в спину за то, что у него грязные руки. Которыми он вытащил вас из могилы. Тишина была оглушительной. Долиш побагровел, но не нашёл, что ответить, — потому что Снейп, ядовитый, желчный Снейп, говорил правду, и эта правда была неудобной. — Я не закончил, — продолжал Снейп, понизив голос. — Я знаю, о чём говорю, как никто в этой комнате. Потому что я сам всю жизнь делал тёмные вещи ради светлой цели. Варил яды. Лгал. Предавал — и тех, и этих. Носил Метку и шпионил под ней двадцать лет. И знаете, что меня держало человеком всё это время? Не ваш надзор. Не ваш контроль. А то, ради чего я это делал. — Он посмотрел на Гарри. — Поттера надо не контролировать. Поттеру надо помогать держать то, ради чего он это делает. А это, господа, совсем другая работа. И намного более трудная, чем нацепить на него намордник и спать спокойно. Он замолчал. И в наступившей тишине Гарри смотрел на этого человека — изуродованного, желчного, всю жизнь ходившего по той же грани, по которой теперь шёл он сам, — и чувствовал что-то странное. Не благодарность даже. А узнавание. Снейп был единственным в этой комнате, кто понимал его без объяснений. Потому что был таким же. Двое тёмных на светлой стороне, делающих грязную работу для тех, кто потом будет смотреть на них с опаской. — Спасибо, профессор, — сказал Гарри тихо. — Не благодарите, — отрезал Снейп. — Я защищаю не вас. Я защищаю единственного человека, способного выиграть эту войну, от глупости тех, кого он спасает. Это, к несчастью, оказался ты, Поттер. Не обольщайся. И в этом «не обольщайся» было больше тепла, чем в иных объятиях. Спор так ничем и не кончился — Кингсли свернул его, отложив «вопрос о методах Поттера» до лучших времён, которых, все понимали, не будет, потому что война не оставляла времени на разбирательства. Но осадок остался. Раскол был обозначен. Половина смотрела на Гарри как на необходимое зло, которое надо терпеть и держать в узде. Меньшая половина — как на спасителя. А сам Гарри после этого собрания отдалился ещё больше: понял окончательно, что для большинства из них он — оружие, которое боятся, а не человек, которого любят. Все разошлись к ночи. Гриммо опустел. Все — кроме одной. Гарри сидел в гостиной один, в темноте, не зажигая света, с бутылкой огневиски, которую достал из бара Сириуса. Крёстный ушёл к себе рано, не сказав ни слова, — и это молчание Сириуса тяготило Гарри сильнее всего собрания. Он пил — медленно, методично, не пьянея толком, потому что чужая сила в нём, кажется, и алкоголь перемалывала иначе, — и смотрел в холодный камин, и думал о том, что вот он и стал тем, кем стал. Оружием, которое терпят. Тёмным, которого держат при себе, пока полезен. — Пьёшь в одиночку и в темноте? — раздался голос от двери. — Фу, Поттер. Это первый признак. Тонкс. Она стояла в проёме — в гражданском, не в служебной мантии: потёртые джинсы, простая майка, кожаная куртка, не парадная, рабочая. Волосы сегодня были тёмно-красные, почти бордовые, и небрежно растрёпанные. Рассечённая бровь уже зажила — Снейп постарался, — остался лишь тонкий белый след. И выглядела она… Гарри отметил мельком, привычно одёрнув себя, — выглядела она чертовски хорошо в этой простой одежде, без всякого форменного, просто женщина, пришедшая выпить после тяжёлой недели. — А ты что тут делаешь? — спросил он. — Все разошлись. — Я не уходила, — сказала Тонкс, проходя в комнату без приглашения и плюхаясь в кресло напротив. — Сидела на кухне. Ждала, пока вся эта орденская богадельня свалит. Не люблю пить при свидетелях, которые потом доложат, что аврор Тонкс надиралась в рабочее время. — Она выудила из кармана куртки плоскую флягу, отвинтила, отхлебнула, поморщилась. — А ты, гляжу, начал без меня. Невежливо. — Не знал, что у нас свидание, — отозвался Гарри. — Это не свидание, Поттер, — фыркнула Тонкс. — Это коллективная терапия двух людей, у которых выдалась хреновая неделя. Чувствуешь разницу? — Она кивнула на бутылку в его руке. — Делиться будешь? А то моя фляга к концу подходит, а домой к трезвой жизни я пока не готова. Гарри усмехнулся — впервые за весь этот тяжёлый день по-настоящему — и наколдовал второй стакан. Плеснул ей огневиски. Протянул. — За хреновую неделю, — сказал он. — За неё, родимую, — согласилась Тонкс, чокаясь. — Чтоб следующая была не хуже. На лучше я уже не надеюсь. И они выпили. Первый час они почти не говорили о серьёзном. Тонкс, как выяснилось, умела пить и умела трепаться — и под огневиски из неё посыпались байки: про Аврорат, про идиотов-начальников, про дело о контрабанде летучих хорьков, которое она вела в прошлом году и которое кончилось тем, что хорьки разбежались по всему Министерству и грызли министерские мантии неделю. Гарри слушал, и смеялся — по-настоящему, впервые за бог знает сколько, — и сам травил в ответ что-то из Хогвартса, из той далёкой, довоенной поры, когда самой большой проблемой был экзамен по зельям. И на час, на один благословенный час, война, нежить, раскол, скверна внутри — всё это отступило, и были просто двое за бутылкой, в тёмной гостиной, смеющиеся над глупостями. Гарри ловил себя на том, что ему — легко. По-настоящему легко, как не было ни с кем с самого пробуждения. С Тонкс не надо было держать стекло. Не надо было быть командиром, оружием, спасителем, тёмным. Можно было быть просто собой — острым на язык, насмешливым, живым. Она не смотрела на него ни со страхом, ни с жалостью, ни с обожанием. Она смотрела на него как на собутыльника, который травит хорошие байки. И это было — счастье. Маленькое, пьяное, незаслуженное счастье. А потом, ближе ко второму часу и второй трети бутылки, разговор, как всегда бывает за выпивкой, свернул к серьёзному. К тому, что болит. — Слушай, — сказала Тонкс, разглядывая стакан на свет. — А правда, что ты слышал нас? Там, в коме. Всех, кто приходил. — Правда, — сказал Гарри. — Урывками. Как сквозь воду. Но слышал. — И меня? — И тебя. — Он усмехнулся. — Я ж говорил. Твои байки про Долохова, которого вы никак не словите. Они меня держали, между прочим. В той серой жопе, где я был, твой голос был… — он подбирал слово, — глотком нормального. Все остальные приходили оплакивать. А ты приходила потрепаться. Как с живым. Это дорогого стоило. Сам не знал, насколько, пока не очнулся. Тонкс помолчала. Покрутила стакан. — Я не знаю, зачем ходила, — сказала она тихо, и хмель сделал её честнее. — Правда не знаю. Мы ж с тобой даже знакомы толком не были — так, по Ордену. А я ходила. После смены, когда все нормальные люди домой шли, к семьям, к ужину. А я — в Мунго, к тебе. К человеку, который не отвечает. — Она отхлебнула. — Может, потому что у меня самой никого не было, к кому идти. Рассталась с Ремусом, и как-то… пусто стало. А к тебе ходить было — будто я кому-то нужна. Хоть и лежачему. Глупо, да? — Не глупо, — сказал Гарри. И, помедлив, спросил то, что давно хотел: — А что у вас с Люпином-то случилось? Если не лезу не в своё. Тонкс хмыкнула — горько. — Лезешь. Но я пьяная, так что отвечу. — Она откинулась в кресле. — А ничего не случилось, Поттер. В том-то и беда. Я его любила. По-настоящему, по-дурацки, со всей дури. А он… он решил, что не имеет права. Что он оборотень, чудовище, старый, бедный, опасный — и нечего такому, как он, портить жизнь молодой бабе. И оттолкнул. Благородно так оттолкнул, знаешь, с этим своим страдальческим лицом — «я делаю это ради тебя, Дора». — Она передразнила, и в голосе была застарелая боль. — Ненавижу, когда за меня решают, ради меня же. Я взрослая женщина, аврор, я сама разберусь, кого мне любить и кого жалеть. А он решил за меня. И ушёл. В благородство своё ушёл. — Она допила стакан, протянула за добавкой. — Вот и вся история. Он меня не разлюбил, я знаю. И я его — не до конца. Но он скорее сдохнет в одиночестве, чем позволит себе быть счастливым. Гордость оборотня, мать её. Гарри плеснул ей ещё. Подумал о Люпине — о его словах про якорь, про «не оттолкни, как я». Теперь они звучали иначе. — Он жалеет, — сказал Гарри. — Если тебе это что-то даёт. Он мне говорил — недавно. Что оттолкнул тебя по глупости. Что зря. Тонкс замерла со стаканом у губ. — Говорил? — Что-то дрогнуло в её лице — старое, недодавленное. — Говорил. — Гарри пожал плечами. — Но он из тех, кто скорее язык себе откусит, чем скажет это тебе самой. Так что не жди. Просто… знай. Раз уж мы тут душу наизнанку. Тонкс молчала долго. Потом тряхнула бордовыми волосами, будто сбрасывая что-то. — Да ну его, — сказала она, но без прежней злости, скорее устало. — Поздно уже. Что было, то прошло. Я по нему отгоревала. Почти. — Она посмотрела на Гарри. — А теперь твоя очередь, Поттер. Раз уж пошла такая пьянка. Джинни. Я ж не слепая, я видела, как ты на неё смотрел на собрании. И как отвернулся. Что там у вас? Гарри помрачнел. Отпил. — А там то же, что у вас с Люпином, только наоборот, — сказал он. — Я её любил. Два года в той серой жопе держался за неё, за её «я тебя жду». Это был мой якорь. А она… она меня отпустила. Пока я там подыхал. И я её не виню — правда не виню, как ни пытаюсь. Два года ждать овоща — кто на такое способен? Никто. Она живая, она выбрала жизнь. Всё правильно сделала. — Он усмехнулся криво. — Только вот я-то всё это слышал. Лёжа там. Слышал, как она приходит всё реже. Как сближается с Невиллом. Как прощается у моей койки. Понимаешь, каково это — слышать, как тебя хоронят живьём, и не мочь сказать ни слова? Я орал. Там, внутри. Орал ей — я тут, я живой, не уходи. А наружу — ни звука. — Он замолчал. — Так что да. Болит. До сих пор. Не потому, что хочу её вернуть — поздно, у неё Невилл, и пусть, он хороший мужик, лучше меня нынешнего. А потому, что вместе с ней я потерял того себя. Прежнего. Который умел просто любить, без всей этой… — он повёл рукой, обозначая скверну в себе, войну, всё, — без всего этого. Тонкс слушала, не перебивая. И в её тёмных глазах не было ни жалости, ни осуждения — было понимание. Двое, потерявших любовь по-разному и одинаково больно. — Знаешь, что в этом самое паршивое? — сказала она. — Что винить некого. У меня — Ремус по благородству ушёл. У тебя — Джинни по жизни ушла. И оба правы по-своему. И от этого только хуже. Было бы кого ненавидеть — было бы легче. А так — пустота и «никто не виноват». — Она подняла стакан. — За любовь, которая ушла не потому, что кто-то сволочь, а просто потому, что так вышло. Самая поганая разновидность. — За неё, — согласился Гарри, чокаясь. И они выпили — за ушедшую любовь, двое, понимающие друг друга без лишних слов. К третьему часу бутылка опустела наполовину, фляга Тонкс — полностью, и оба были уже изрядно хороши. Не вдрызг — но достаточно, чтобы стены, что они оба держали, стали тоньше. — А знаешь, что смешно, — сказала Тонкс, разглядывая Гарри с пьяной откровенностью. — Все на тебя смотрят и трясутся. Тёмный Поттер, страшный Поттер, того гляди станет вторым Сам-Знаешь-Кем. А я сижу тут с тобой, пью твой виски, и знаешь что? Мне с тобой нормально. Спокойно даже. Вот хоть убей не понимаю, чего они все так дёргаются. — Потому что они видели меня в гневе, — сказал Гарри, и в голосе мелькнуло что-то тёмное. — А ты не видела. Когда оно поднимается — это страшно, Тонкс. Я сам себя боюсь в такие моменты. На собрании Ордена, в первый день, я чуть не убил Невилла. За то, что он держал Джинни за руку. Понимаешь? Чуть не убил хорошего мужика за то, что он держал за руку женщину, которая мне уже не принадлежит. Вот что во мне сидит. Так что они правильно дёргаются. Я опасен. По-настоящему. — Все опасны, — пожала плечами Тонкс. — Я аврор, я тоже могу убить. Молли вон, божий одуванчик, в Камбрии головы мертвецам отрывала — любо-дорого. Разница не в том, можешь ты убить или нет. А в том, хочешь ли остановиться. — Она посмотрела на него прямо, и хмель не замутил этот взгляд, а сделал его яснее. — Ты вот чуть не убил Невилла — и остановился. Сам говоришь. Значит, есть в тебе тормоз. Значит, не всё потеряно. Тот, кто по-настоящему стал чудовищем, не останавливается и не мучается потом. А ты мучаешься. Я ж вижу. Сидишь тут, в темноте, виски глушишь, потому что тебя гложет. Чудовищ не гложет, Поттер. Чудовищам хорошо. Гарри смотрел на неё. И что-то в груди у него сжалось — тепло и больно одновременно. Потому что она сказала то, что ему отчаянно нужно было услышать, и сказала так просто, между делом, за стаканом виски, как очевидную вещь. — Ты первая, кто это говорит, — сказал он тихо. — Все остальные либо боятся, либо жалеют. А ты… ты просто берёшь и говоришь, что я ещё человек. Откуда ты знаешь? — Аврорская чуйка, — Тонкс постучала пальцем по виску. — Я тёмных магов нюхом чую — профессия такая. Настоящих. Тех, в ком уже ничего живого. От тебя так не пахнет, Поттер. От тебя пахнет мужиком, которому досталось по самые помидоры и который пытается не сломаться. Это другое. Это я уважаю. — Она помолчала, потом фыркнула. — И вообще, хватит ныть. Самокопание — это для трезвых. Мы пьяные. Давай ещё по одной, и расскажи лучше что-нибудь весёлое. А то заладил — тьма, чудовище, болит. Тоска зелёная. И Гарри засмеялся — снова, легко, освобождённо. И налил ещё по одной. И рассказал что-то весёлое. И Тонкс хохотала, запрокинув голову, и бордовые волосы рассыпались по плечам, и Гарри смотрел на неё — пьяную, смеющуюся, живую, чертовски красивую в неярком свете, — и ловил себя на том, что отметил это уже не мельком. Что задержался взглядом дольше, чем стоило. Что ему хорошо. По-настоящему хорошо. Впервые с пробуждения. Он одёрнул себя. Но не сразу. И не до конца. «Пьян, — сказал он себе. — Я просто пьян, и она пьяна, и это просто хорошая ночь после хреновой недели. Не больше. Она бывшая Люпина. Она старше. Она аврор, которому поручено за мной приглядывать, может, поэтому и сидит тут. Не больше. Не выдумывай, Поттер.» Но что-то уже было. Какая-то ниточка, протянувшаяся в этой тёмной гостиной между двумя людьми, которым было хорошо вдвоём, — впервые за долгое, долгое время. Ниточка тонкая. И оба они, протрезвев, наверное, сделали бы вид, что её нет. Но она была. Под утро Тонкс уснула прямо в кресле — сморило, после боя, после виски, после откровений. Гарри посмотрел на неё спящую — растрёпанную, безмятежную, с разгладившимся во сне лицом, по которому уже не скажешь, что эта женщина три дня назад отрывала головы мертвецам и видела, как гибнут товарищи. Просто спящая женщина. Красивая. Уставшая. Он накрыл её пледом — осторожно, чтобы не разбудить. Постоял рядом секунду. Поборол дурацкий, пьяный, неуместный порыв убрать прядь бордовых волос с её лица. «Не дури, — сказал он себе. — Иди спать.» И ушёл к себе. Но уснул в ту ночь — впервые с пробуждения — без серого безвременья, без скрежета чужого голоса, без скверны, ворочающейся внутри. Спокойно. Будто что-то в нём, рядом с этой спящей в кресле женщиной, на одну ночь притихло. А наутро ни он, ни она об этом не заговорят. Сделают вид, что просто напились. Двое боевых товарищей, снявших стресс. Но Сириус, спустившийся утром и заставший спящую под пледом Тонкс в гостиной и Гарри, варящего кофе на кухне с непривычно тихим, почти умиротворённым лицом, — Сириус всё понял. И ничего не сказал. Только подумал, разливая кофе: «Вот, значит, как. Что ж. Может, в этом и есть спасение. Может, эта дерзкая девчонка с разноцветными волосами вытащит его оттуда, куда я уже не могу дотянуться. Может, любовь сделает то, чего не сделает никакой надзор Долиша.» И, неожиданно для себя, Сириус подумал ещё одно — то, в чём не признался бы вслух и что объясняло его молчание на собрании: «А я молчу, потому что не знаю, прав ли Долиш. Я люблю его. Но я вижу, как он меняется. И я боюсь, что однажды придётся выбирать — между моим крестником и тем, во что он превращается. И я молюсь, чтоб эта девочка успела раньше. Чтоб любовь успела раньше тьмы. Потому что если не успеет — выбирать придётся мне. И я не знаю, что выберу.» Он отхлебнул кофе. Горький. И промолчал. Опять.