DOMINUS MORTIS

Поместье Малфоев изменилось. Когда-то — в первую войну и во вторую — оно было логовом Тёмного Лорда: роскошное, мрачное, но всё же дом, обитель живых, пусть и страшных людей. Теперь оно стало чем-то иным. Чем-то, для чего у живых не было названия. Волдеморт обосновался здесь, вернувшись, — не потому, что нуждался в крыше над головой (он давно перерос нужду в таких вещах), а потому, что это место помнило его власть, и потому, что Малфои, трусливые и сломленные, открыли перед ним двери, едва он явился, — открыли с тем же раболепным ужасом, что и прежде, только теперь ужас был стократ сильнее, потому что прежний Тёмный Лорд хотя бы был жив. А этот — нет. И поместье впитало его новую природу. Сады вокруг завяли — не от холода, а от близости того, кто носил в себе смерть; цветы чернели и осыпались, деревья стояли голые посреди лета, трава полегла бурым ковром. В прудах сдохла рыба. Павлины, которыми Люциус когда-то так гордился, разбежались или подохли — те, что остались, бродили по мёртвому саду облезлыми, молчаливыми тенями. А в самом доме поселился холод — не зимний, а могильный, тот стылый сквозняк, что тянет из склепа, и он не выветривался, сколько ни топили камины. Здесь, в этом гниющем заживо великолепии, Лорд Волдеморт держал свой двор. И двор его рос с каждым днём. Он сидел в большом зале — не на троне, троны были суетой живых, а в высоком кресле во главе длинного стола, того самого, за которым когда-то пытали и убивали при первом его пришествии. Изменившийся. Прежний Волдеморт был бледен, но в нём ещё теплилось что-то от живого — ярость, страсть, безумная воля. Этот был иным. Кожа его стала почти прозрачной, как старый пергамент, сквозь который просвечивает тьма; движения замедлились, обрели нечеловеческую, паучью плавность; а глаза — алые глаза больше не горели. Они тлели. Ровным, холодным, бездонным огнём того, кто заглянул за грань бытия и принёс грань с собой. Он говорил мало. Прежний любил речи, любил упиваться властью голоса над толпой. Этому слова были почти не нужны — он научился внушать ужас одним присутствием, одним поворотом головы, одним тлеющим взглядом. Пожиратели, стоявшие вдоль стен зала, боялись его теперь куда сильнее, чем боялись прежде. Потому что прежнего можно было хотя бы понять — он жаждал власти, бессмертия, мести, вещей человеческих в своей чудовищности. А этого понять было нельзя. Он не жаждал. Он просто был — как сама смерть, которой он сделался сродни, — и нёс с собой её холодное, неотвратимое присутствие. — Антонин, — произнёс Волдеморт, и сиплый, шелестящий голос его разнёсся по залу, заставив всех подобраться. — Докладывай. Антонин Долохов выступил вперёд. Дуэлянт, убийца, один из опаснейших Пожирателей, человек, не боявшийся почти ничего, — и тот склонился перед креслом ниже, чем склонялся прежде, и в движениях его была опаска зверя перед хищником высшего порядка. — Мой Лорд, — сказал он. — Аврорат и остатки Ордена Феникса разрушили узел в Камбрии. Три дня назад. Чумное аббатство. Они успели — узел не был доплетён. В зале повисла тишина. Все ждали — гнева, кары, привычной вспышки. Прежний Волдеморт за такую весть мог бы покарать вестника, выместить ярость на первом попавшемся. Этот — не шевельнулся. — Кто, — спросил он только. Без гнева. С холодным, почти научным интересом. — Орден и авроры, мой Лорд. Двадцать человек. Но… — Долохов помедлил, — но не они разрушили узел по-настоящему. Их бы перебила охрана. Их спас один. Мальчишка. Тление в алых глазах на миг стало ярче. — Поттер, — произнёс Волдеморт. И это было не вопросом. Это было почти… узнаванием. Почти удовольствием. — Да, мой Лорд. Гарри Поттер. Он… он очнулся. Он жив. И он, по донесениям, изменился. Он применял проклятый огонь. И, говорят, — Долохов сглотнул, — говорят, мертвецы на миг послушались его. Как послушались бы вас. И вот тут Волдеморт сделал то, чего не делал на памяти присутствующих ни разу с возвращения. Он улыбнулся. Это было страшное зрелище — улыбка на лице, почти лишённом плоти, растягивающая тонкие губы над безносым провалом, обнажающая зубы. Но это была улыбка. И в ней было — удовлетворение. Радость. Почти нежность. — Значит, мальчик проснулся, — прошелестел он. — И принёс с собой то, что я в него вложил. Хорошо. Очень хорошо. — Он медленно сплёл прозрачные пальцы. — Я надеялся на это, Антонин. Понимаешь ли ты, почему? Нет. Не понимаешь. Никто из вас не понимает. — Тлеющий взгляд обвёл зал. — Два года мы с ним были одним целым. Заперты в одной крови, в одном сне. Я отдал ему часть себя — против воли, но отдал. А он отдал мне то, чего сам не знал, что носит. Кровь повелителей смерти. И теперь… — улыбка стала шире, — теперь он мой. По-настоящему мой. Не слуга — нечто большее. Он несёт во мне свою кровь, а я в нём — свою силу. Мы связаны так, как не связаны два человека на этом свете. И он будет сражаться против меня — отчаянно, яростно, как умеет только он. А каждый раз, применяя то, что я в него вложил, он будет становиться всё больше похожим на меня. — Волдеморт прикрыл тлеющие глаза, словно в наслаждении. — Я не тороплюсь убивать Гарри Поттера, Антонин. О нет. Я хочу увидеть, как он станет мной. Как свет, которым его так любят, погасит его собственная рука. Это будет… изысканно. Пожиратели молчали, не понимая до конца, но трепеща. А Долохов, рискнув, спросил: — А если он не станет вами, мой Лорд? Если устоит? — Не устоит, — спокойно сказал Волдеморт. — Никто не устаивает перед собственной силой, Антонин. Особенно когда эта сила — единственное, что позволяет ему защищать тех, кого он любит. Он будет применять её снова и снова — ради них. И с каждым разом терять себя. Любовь, Антонин, — он произнёс это слово с тихим презрением, — любовь не спасает. Любовь — это рычаг. Дай человеку тех, кого он любит, и заставь его выбирать между ними и собственной душой — и он сожжёт душу, не задумываясь. Каждый раз. Так что нет. Он не устоит. Он сгорит — медленно, благородно, спасая других. И когда от прежнего Гарри Поттера ничего не останется — вот тогда я его и заберу. Или он сам придёт ко мне. Что одно и то же. И в этих словах была такая холодная, такая выверенная жестокость, такое глубокое понимание того, как сломать человека через его же добродетель, что даже видавшие виды Пожиратели поёжились. Их господин стал не просто сильнее. Он стал умнее. Терпеливее. Бесконечно страшнее. — Но я позвал вас не за вестями о мальчишке, — продолжал Волдеморт, поднимаясь из кресла — медленно, паучьи-плавно. — Я позвал вас, потому что сегодня к нам присоединяются новые… союзники. И я хочу, чтобы вы видели, как растёт наша сила. Беллатриса. Из тени у его кресла выступила Беллатриса Лестрейндж. Она тоже изменилась за эти годы — но не как господин. Её безумие, прежде яростное, кипящее, обрело новую, жуткую глубину; два года она искала своего воскресшего Лорда, не веря в его смерть, рыща по его старым логовам, как одержимая, — и, дождавшись, прильнула к нему с фанатизмом, перешедшим всякую грань. Она боготворила его и прежде. Теперь — обожествляла буквально, ибо он стал тем, чем стал: повелителем самой смерти, божеством её безумной веры. Чёрные волосы её поседели прядями, лицо осунулось, глаза горели нездоровым огнём, — но в бою, все знали, она стала только опаснее, потому что фанатику, не боящемуся смерти, нечего терять. — Они здесь, мой Лорд, — проворковала Беллатриса, и в голосе её было то жуткое обожание, с которым она произносила каждое слово, обращённое к нему. — Привести? — Приведи. И Беллатриса распахнула двери зала. Первыми вошли вампиры. Их было трое — посланники клана, древнего, скрывавшегося веками в горах Восточной Европы, не вмешивавшегося ни в одну из прошлых войн. Высокие, неестественно бледные, неестественно красивые той хищной, мёртвой красотой, что притягивает и отталкивает разом. Они двигались с той же плавностью, что и сам Волдеморт, — потому что тоже были сродни смерти, тоже стояли на её границе, только с другой стороны. Их предводитель — седой, с лицом аристократа и глазами древнего хищника — склонил голову перед Волдемортом. Не раболепно, как Пожиратели, а сдержанно, как равный кланяется равному, признавая силу. — Лорд Волдеморт, — произнёс вампир голосом мягким и холодным. — Молва не лжёт. От вас веет смертью — настоящей, древней. Мы, дети ночи, чуем такое. Веками мы прятались, не вмешиваясь в дела волшебников и людей, — ибо ни те ни другие не предлагали нам ничего, кроме охоты на нас. Но вы… вы предлагаете иное. — Я предлагаю мир, в котором вам не нужно прятаться, — сказал Волдеморт. — Мир, где смерть — не враг, а основа порядка. Где вы, дети ночи, будете не гонимыми тварями, а князьями. Присоединитесь ко мне — и охота на вас кончится навсегда. Я дам вам то, чего вы хотели веками. Место. Под солнцем… — тонкая усмешка, — или, вернее, под луной. Вампир смотрел на него долго. Потом снова склонил голову — глубже. — Клан согласен, — сказал он. — Мы дадим вам наших воинов. Они быстры, сильны, их трудно убить, и они не знают пощады. И — что важнее для вашей войны — каждый, кого они обратят, станет одним из нас. Ваша армия мёртвых растёт убийством. Наша армия ночи растёт укусом. Вместе… — хищная улыбка обнажила клыки, — вместе мы захлестнём этот мир с двух сторон. И Волдеморт улыбнулся в ответ — две улыбки, мёртвая и хищная, встретились в гниющем зале, и от этой встречи стыла кровь. За вампирами вошли оборотни. Их привёл Фенрир Грейбек — огромный, заросший, с жёлтыми глазами и обломанными зубами, самый страшный из своего племени, тот, кто обращал детей из удовольствия. За ним толпились его волки — дикая, оборванная стая, изгои, которым общество волшебников не оставило места, и которые шли за Волдемортом, потому что он обещал им мир, где хищник, а не жертва. Грейбек поклонился — грубо, по-звериному, но поклонился. — Мои волки с тобой, Лорд, — прорычал он. — Дай нам жрать тех, кто гнал нас. Это всё, чего мы хотим. — Жрите, — благосклонно позволил Волдеморт. — Скоро будет вдоволь. И где-то за стенами поместья, Волдеморт знал, уже собирались дементоры — слетались к нему, как мухи на смерть, чувствуя в нём родственное, повелевающее, ибо если они питались отчаянием, то он был господином того, чем оно кончается. Вампиры. Оборотни. Великаны. Дементоры. Пожиратели — все ключевые, уцелевшие, собравшиеся вновь под его знамя: Беллатриса, Долохов, Люциус и Нарцисса, сломленные, но покорные, Яксли, Руквуд, десятки других. И надо всем этим — нежить, растущая с каждым убитым, армия мёртвых, которой не нужно ни кормить, ни платить, ни уговаривать. Волдеморт обвёл взглядом свой растущий двор — это сборище тварей, изгоев, фанатиков и мертвецов, — и тление в его глазах разгорелось ярче. — Смотрите, — прошелестел он, и голос его наполнил гниющий зал. — Смотрите, что мы строим. В прошлые войны я хотел власти над живыми. Глупец, каким я был. Власть над живыми — это вечная борьба, вечный страх предательства, вечная нужда убивать и подавлять. Живые ненадёжны. Живые боятся, устают, сомневаются, предают. — Он развёл прозрачными руками. — А мёртвые — нет. Мёртвые верны. Мёртвые не устают. Мёртвые не предают. И их становится больше с каждым павшим — нашим или вражеским, неважно, ибо всякий павший принадлежит мне. Вот в чём моя новая истина, которую я постиг за гранью. Не власть над жизнью. А власть над смертью. Потому что смерть приходит за всеми. А значит — всё в итоге станет моим. Весь этот мир. Рано или поздно. Мне нужно лишь одно. — Тлеющий взгляд стал бездонным. — Терпение. А терпения у того, кто победил смерть, — бесконечно много. И двор Повелителя смерти — вампиры, оборотни, великаны, Пожиратели, и невидимая, но ощутимая толща нежити за стенами — склонился перед своим господином. Перед тем, кто обещал им мир, выстроенный на костях. Перед тем, кто с каждым днём становился сильнее, страшнее, неотвратимее. А поздно ночью, когда двор разошёлся, Волдеморт остался один в гниющем зале — и обратился туда, куда обращался теперь каждую ночь. Не вслух. Мыслью. По той кровной нити, что хоть и оборвалась с пробуждением, но оставила след — тончайший, неощутимый для Гарри, но достаточный, чтобы господин смерти знал: мальчик жив, мальчик сражается, мальчик с каждым днём всё глубже погружается в подаренную тьму. «Сражайся, Гарри, — думал Волдеморт, глядя в холодный камин невидящими, тлеющими глазами. — Сражайся отчаянно. Защищай своих любимых. Жги моим огнём, повелевай моими мертвецами — ну, пытайся повелевать, у тебя пока скверно выходит, но ты научишься, кровь возьмёт своё. Защищай их. И с каждым взмахом палочки становись чуточку больше мной. Я подожду. Я никуда не спешу. Я победил смерть — у меня есть всё время мира. А у тебя, мальчик, — у тебя его всё меньше. С каждым днём. С каждым заклятием. С каждым из тех, кого ты спасёшь ценой ещё одного куска своей души.» Он прикрыл глаза. «Мы встретимся, Гарри. Скоро. И к тому времени — кто знает, останется ли в тебе кого спасать. Или ты сам уже будешь стоять рядом со мной, и удивляться, как мог когда-то быть на другой стороне.» И в гниющем зале поместья Малфоев, посреди мёртвого сада, под холодной луной, Повелитель смерти тихо засмеялся — сухим, шелестящим смехом того, кто знает, что время работает на него. Война разгоралась. И враг с каждым днём становился сильнее, страшнее и терпеливее. А где-то в Лондоне, в доме на площади Гриммо, Гарри Поттер спал — впервые спокойно, не зная, что его сон стерегут две силы: тьма, что хочет его поглотить, и тонкая, едва возникшая ниточка, что, может быть, одна способна эту тьму удержать.