DOMINUS MORTIS

Сведения принёс Снейп. У него остались связи — тонкие, опасные нити, протянутые в стан врага ещё с тех времён, когда он был шпионом. Не все они оборвались за два года; кое-кто из мелкой сошки Пожирателей, не зная о его разоблачении, всё ещё считал Снейпа своим — и кое-что ему сливал, за деньги или из страха. И вот однажды вечером Снейп явился на Гриммо с вестью. — Гнездо, — сказал он, разворачивая на столе самодельную карту. — Старый особняк в Йоркшире, заброшенный. Там засела группа Пожирателей — мелочь, шавки, но при деле. Они свозят туда добычу — артефакты, тёмные ингредиенты, всё, что мародёрствуют по округе для своего господина. Сейчас их там, по моим сведениям, человек восемь-десять. Из ближнего круга — никого. Ни Лестрейндж, ни Долохова. Только исполнители. Гарри склонился над картой. Рядом встали Кингсли, Сириус, Люпин. — Восемь-десять рядовых Пожирателей, — проговорил Кингсли. — Без верхушки. Это… это нам по силам. Впервые за эту войну — что-то нам по силам. Это люди, Гарри. Живые. С ними мы умеем воевать. — Если налетим внезапно и числом — раскатаем, — согласился Люпин. — Не нежить, не твари. Обычные тёмные маги. Мы таких брали десятками в прошлую войну. Гарри молчал, разглядывая карту. Что-то его царапало — слишком гладко, слишком вовремя, после череды поражений вдруг лёгкая цель. Но сведения Снейпа были надёжны, а Ордену отчаянно нужна была победа — хоть одна, хоть маленькая, чтобы люди перестали чувствовать себя обречёнными. И, в конце концов, рядовые Пожиратели — это и правда была их стихия. Живой враг. Понятный. Тот, против которого годились их заклятия. — Ладно, — сказал Гарри. — Налетаем. Малой группой — чтоб быстро и тихо. Не всем Орденом, незачем. Десяток наших на десяток их, с эффектом внезапности. — Он начал отбирать. — Кингсли, Сириус, Билл, Люпин. Рон, Невилл — вы хотели в дело, вот вам дело. Пара авроров. И… Он чуть помедлил. А потом сказал — не задумываясь толком о том, как это прозвучит, просто потому, что это было разумно: — И Тонкс. Со мной, в паре. Она аврор, она быстрая, и я с ней уже сработался. — Он не стал говорить, что с Тонкс ему в бою спокойнее, чем с кем-либо, что он ей доверяет прикрыть спину больше, чем другим. Просто: — Беру её в напарники. Сириус бросил на крестника быстрый взгляд — понимающий, чуть приподнятая бровь, — но смолчал. А Гарри и не заметил, что выделил Тонкс из всех. Для него это было естественно, как дышать. Джинни в этот раз не было — она с матерью занималась лазаретом и припасами, готовила тыл. Так что она не видела, как Гарри, не колеблясь, назвал Тонкс своей напарницей, как поставил её ближе всех к себе. Не видела. Пока. Они аппарировали к йоркширскому особняку на закате. Дом стоял на отшибе, среди вересковых пустошей, — мрачная громада с заколоченными окнами, в одном из которых, на первом этаже, теплился свет. Пожиратели не ждали гостей. Они чувствовали себя в безопасности — мелкая сошка, делающая грязную работу вдали от фронта, уверенная, что Орден и Аврорат заняты узлами и нежитью и до них руки не дойдут. Они ошибались. — По плану, — тихо скомандовал Гарри, и группа растеклась вокруг дома. — Тихо снимаем дозорных, входим разом с двух сторон, бьём первыми. Не даём им опомниться. Это люди — оглушающие и связывающие работают, всё как вы умеете. Помните: они живые, их можно вырубить, можно взять в плен. Пленные нам нужны — они знают, что замышляет верхушка. Так что по возможности — не убивать. Брать. Пошли. И Орден ударил. Это было — почти красиво. После камбрийского кошмара, после бессилия против нежити — наконец-то бой, в котором они были сильны. Дозорных сняли беззвучно. Дверь вынесли заклятием. И в дом ворвались бойцы, знающие своё дело: Кингсли, валивший Пожирателей выверенными оглушающими; Билл, рассекавший их щиты, как бумагу; Люпин, стремительный и точный; Рон и Невилл, дравшиеся спина к спине, как их учили, — и оба хорошо, чёрт возьми, хорошо дравшиеся, выросшие в настоящих бойцов. Пожиратели заметались, застигнутые врасплох, — кто-то успел выхватить палочку, кто-то нет, и завязалась короткая яростная свалка в тесных комнатах заброшенного дома. Гарри и Тонкс шли вместе — правым крылом, через кухню и кладовые, отрезая Пожирателям путь к отступлению. И дрались они — слаженно, будто не пару недель знакомы, а годы вместе воевали. Тонкс была хороша: быстрая, текучая, метаморф — она меняла лицо в бою, сбивая врагов с толку, уклонялась немыслимо, била точно. А Гарри прикрывал её, и она прикрывала его, и между ними была та боевая слаженность, та безмолвная сработанность, которая дороже слов. — Двое слева! — крикнула Тонкс. — Вижу! — Гарри взмахнул палочкой, и пол под Пожирателями вздыбился, опрокинув их, а Тонкс добила обоих оглушающими, пока те падали. — Неплохо, Поттер! — оскалилась она в азарте боя, и волосы её полыхнули ярко-алым — цвет драки, цвет адреналина. — Сама неплоха! — отозвался Гарри, и — поймал себя на том, что ему весело. По-настоящему весело, впервые в бою. Потому что рядом была она, и они были хороши вместе, и враг впервые был им по зубам. За какие-то минуты всё было кончено. Восемь Пожирателей — кто оглушён, кто связан, кто ранен и обезоружен. Орден стоял посреди разгромленного дома, тяжело дыша, — и не веря. Победа. Чистая, быстрая, почти без потерь — пара царапин, не больше. Первая победа в этой войне. — Мерлин, — выдохнул Рон, оглядывая связанных Пожирателей. — Мы… мы их сделали. Легко. Мы реально их сделали. — Это люди, Рон, — сказал Гарри, но и в его голосе было облегчение. — С людьми мы ещё ровня. Запомни это чувство. — Он оглядел пленных. — Вяжем всех, обыскиваем дом, забираем что найдём. Кингсли, допросишь их потом — они должны знать про планы верхушки. Хорошая работа, все. Правда хорошая. И на миг — на один короткий, обманчивый миг — показалось, что всё не так безнадёжно. Что свет ещё может побеждать. А потом снаружи, в сгустившихся сумерках, что-то изменилось. Гарри почувствовал это первым — кожей, той частью себя, что чуяла смерть и всё, что с ней граничит. Холод. Скорость. Голод. Что-то приближалось к дому — стремительно, беззвучно, со всех сторон разом. — Все ко мне! — рявкнул он, и веселья в голосе как не бывало. — Живо! Спина к спине, в центр комнаты! Это не Пожиратели! Сюда идёт что-то ещё! Орден едва успел сбиться в кучу, когда оно ворвалось. Окна заброшенного дома взорвались внутрь — все разом, — и через них, через двери, через проломы хлынули тени. Быстрые, нечеловечески быстрые, размытые в сумерках. Гарри успел выхватить взглядом одного — высокого, бледного, с лицом мёртвой красоты и глазами, горящими голодом, с клыками, обнажёнными в оскале, — прежде чем тот метнулся через всю комнату быстрее, чем глаз успевал следить. Вампиры. Засада. Ловушка. Гнездо Пожирателей было приманкой — лёгкой добычей, на которую Орден должен был клюнуть. А настоящая охота была — на Орден. Снейпа, сам того не зная, накормили сведениями, которые привели его друзей прямо в пасть. И теперь эта пасть захлопнулась. Вампиры были — кошмаром. Если нежить шла медленно и неотвратимо, то эти двигались как молнии — здесь, там, не уследить. Оглушающие проходили мимо, не успевая за их скоростью. Те немногие, что попадали, не валили — вампир принимал заклятие и шёл дальше, рана затягивалась на глазах. Они кидались на людей, отшвыривали, рвали — не для убийства даже, а играя, как кошки с мышами, наслаждаясь ужасом и беспомощностью жертв. — Серебро! — заорал Люпин, единственный, кто хоть что-то знал о вампирах из своей собственной проклятой жизни на обочине магического мира. — Их берёт серебро и огонь! И голова — рубите голову или сердце! Только это! Но серебра ни у кого не было — кто ж берёт серебро на налёт против Пожирателей. Оставался огонь. И сталь трансфигурации. И — Гарри. А Гарри уже дрался. Он бил огнём — не адским пламенем, в тесном доме, полном своих, оно сожгло бы всех, — а прицельными огненными копьями, выжигая тварей по одной. Но вампиры были быстры, дьявольски быстры, они уклонялись от огня, как не уклонялась никакая нежить, и даже Гарри, с его реакцией, с его силой, не всех успевал достать. — ТОНКС! — крикнул он, потеряв её в свалке на секунду. — ГДЕ ТЫ?! — ТУТ! — донеслось от дальней стены — и в голосе её был не страх, страха Тонкс не знала, а ярость загнанного бойца. Она отбивалась от двух вампиров разом, меняя облик, уклоняясь, но их было двое, а она одна, и они играли с ней, наседая, тесня к стене, и Гарри увидел, как один из них, оскалившись, метнулся ей за спину — И время для Гарри замедлилось. Он не думал. Не рассуждал. Внутри что-то рвануло — горячее, чёрное, яростное, но не та привычная разрушительная скверна, а другое: ярость защиты, слепая, всепоглощающая, при виде того, как тварь тянется клыками к её горлу. К горлу Тонкс. И эта ярость — выплеснулась. — НЕ СМЕЙ ЕЁ ТРОГАТЬ! Гарри вскинул руку — без палочки, голой ладонью, — и из неё хлынуло то, чего он сам от себя не ждал. Не огонь. Не свет. Чистая, концентрированная разрушающая сила — тёмная, страшная, рвущая, — ударившая в вампира за спиной Тонкс. Тварь, не успевшую коснуться её, отшвырнуло через всю комнату, впечатало в стену с такой силой, что треснули камни, — а потом разрушающая магия Гарри настигла её, и вампир — древнее, почти неуязвимое создание ночи — просто разорвался, лопнул, разлетелся прахом и тьмой, развеялся, будто его и не было. Второй вампир, наседавший на Тонкс, отпрянул — впервые за бой в его горящих глазах мелькнуло что-то похожее на страх, — и Гарри уже был там, между ним и Тонкс, и обрушил на тварь огненное копьё в упор, и вампир вспыхнул и сгорел, не успев увернуться, потому что Гарри был сейчас быстрее самой смерти. — Цела? — выдохнул Гарри, на миг повернувшись к Тонкс, и в глазах его плескалось чёрное, чужое, не до конца ещё схлынувшее. — Цела, — выдохнула она, глядя на него — на это чёрное в его глазах, на прах, оставшийся от вампира, на голую ладонь, которой он только что разорвал древнюю тварь. — Поттер, ты… что это было? — Потом, — отрезал Гарри. — Бой не кончен. За спину мне. Дерёмся. И они снова встали — теперь вплотную, спина к спине, его лопатки к её лопаткам, — и дрались уже как одно целое, и Гарри чувствовал её тепло за спиной, и это тепло держало его, не давало чёрной ярости поглотить совсем, и одновременно делало его страшнее, потому что за эту спину, за эту женщину он готов был спалить весь мир. С Гарри в центре бой переломился. Он жёг, рвал, крушил — методично, страшно, отгоняя вампиров от своих, давая Ордену перегруппироваться. Билл сообразил трансфигурировать обломки в серебряные клинья — не настоящее серебро, но трансфигурированное подобие хоть на минуты, и этого хватало, чтобы ранить тварей. Люпин, оборотень против вампира, древняя вражда, и в этой схватке Люпин был страшен. Кингсли и авроры, оправившись от первого шока, били слаженно, тесня тварей к Гарри, под его огонь. И вампиры — те, что уцелели, — поняли, что охота не удалась. Что добыча оказалась с когтями. Что в этом доме есть тот, кто рвёт их голыми руками, обращает в прах, кого им не одолеть. Их предводитель — Гарри узнал того седого, с лицом аристократа, мелькнувшего в дверях, — издал короткий шипящий приказ, и вампиры отхлынули. Так же стремительно, как напали, — метнулись к окнам, к проломам, растворились в сумерках, унося раненых, оставив на полу прах сгоревших. Стало тихо. Орден стоял посреди дважды разгромленного дома — среди связанных Пожирателей, среди вампирского праха, среди битого стекла, — потрясённый, окровавленный, выживший. Снова — на волосок. Снова — только благодаря Гарри. Победа над Пожирателями обернулась едва не катастрофой. И только то, что в их рядах был тот, кто рвёт вампиров голыми руками, спасло всех от гибели. Потери на этот раз были легче, чем в Камбрии, — вампиры не успели развернуться, Гарри переломил слишком быстро. Разорванное плечо у одного из авроров. Множество ушибов и порезов. Но живы. Все. Даже пленных Пожирателей удалось удержать — связанных, перепуганных, ставших теперь вдвойне ценными, потому что они-то знали про засаду и могли рассказать, кто её устроил. А Тонкс стояла рядом с Гарри — близко, плечом к плечу, — и смотрела на него. И во взгляде её было что-то новое. Не страх, как у других. Не та боевая оценка, что прежде. А — что-то, чему она сама пока не находила названия. Потому что мужчина, стоявший рядом с ней, только что разорвал голой рукой древнего вампира — за то, что тот посмел потянуться к её горлу. Кинулся через всю комнату, не раздумывая, выпустил силу, которой сам, кажется, испугался, — ради неё. Чтобы её защитить. Никто никогда не защищал Нимфадору Тонкс так. Она была аврор, она привыкла защищать сама, привыкла, что за ней не надо кидаться через комнату. А он — кинулся. Не задумавшись. Будто иначе и быть не могло. — Спасибо, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Тот, который сзади. Он бы меня достал. Ты… ты успел. — Всегда успею, — отозвался Гарри, не глядя на неё, всё ещё переводя дыхание, всё ещё загоняя внутрь схлынувшую черноту. И сам не понял, как много сказал этими двумя словами. А Тонкс — поняла. И волосы её, против всякой воли, помимо всякого боя и всякой опасности, на концах тронулись тёплым, предательским розовым. Она быстро вернула им боевой алый. Но Гарри успел заметить. И — ничего не сказал. Только что-то дрогнуло в уголке его губ. И между ними, посреди разгромленного дома, среди праха и крови, протянулось что-то ещё — потолще прежней ниточки. Что-то, что оба почувствовали и оба не назвали. Сириус, конечно, всё видел. Он видел, как Гарри кинулся через комнату. Как разорвал вампира голой рукой — за неё. Как встал с ней спина к спине. Как сказал «всегда успею». Как у Тонкс порозовели волосы. Сириус, переживший в своё время большую любовь и большие потери, читал такие вещи, как открытую книгу. И когда они аппарировали обратно на Гриммо — усталые, израненные, но живые и с пленными, — Сириус придержал Люпина за локоть в стороне от других. — Ремус, — сказал он тихо. — Ты тоже это видел? — Видел, — отозвался Люпин, и в голосе его было сложное, многослойное чувство — он ведь когда-то любил эту женщину. Но не было в нём ни ревности, ни горечи — только усталая, добрая печаль. — Гарри и Дора. Да. Я видел. — Он помолчал. — Знаешь, Сириус, а ведь это хорошо. Если я хоть что-то понимаю — это хорошо. Ему нужен якорь. Я ему говорил. А она… она сильная. Сильнее меня. Она не оттолкнёт его из ложного благородства, как я когда-то оттолкнул её. — Грустная усмешка. — Может, то, что я когда-то сломал, теперь срастётся по-новому. В других руках. Я не в обиде. Я хочу, чтобы они оба были счастливы. И если они нужны друг другу — пусть. Сириус посмотрел на старого друга с уважением. — Ты хороший человек, Ремус. — Я уставший человек, Сириус, — поправил Люпин. — Просто слишком уставший, чтобы держаться за то, что и так уже не моё. — Он вздохнул. — Одно меня тревожит. Ты видел, что он сделал? Та сила, которой он разорвал вампира. Голой рукой. Это была не магия. Это было… что-то из него. Из той части. И вырвалось это, когда он испугался за неё. — Люпин посмотрел на Сириуса. — Любовь может стать его якорем, Сириус. А может — спусковым крючком. Тем, ради чего он сорвётся окончательно. Защищая её, он может натворить такого, чего не натворил бы за себя. Это палка о двух концах. И я не знаю, каким концом она повернётся. И Сириус, у которого от этих слов похолодело внутри, потому что Люпин озвучил то, чего он сам боялся, — Сириус только молча кивнул. Потому что это была правда. Любовь Гарри к этой женщине — если это была любовь — могла его спасти. А могла и погубить. Быстрее всего на свете. А поздно вечером, когда раненых перевязали, пленных заперли, а Орден разошёлся, Невилл встретил Джинни на кухне Гриммо — она как раз вернулась, разбираясь с лазаретными припасами, и не знала ещё подробностей вылазки. — Ну как прошло? — спросила она, расставляя склянки. — Все целы? Я слышала, была какая-то засада. — Засада, — кивнул Невилл, устало опускаясь на стул. — Вампиры. Гнездо Пожирателей оказалось приманкой. Если бы не Гарри — нас бы там всех положили. Он… Джинни, ты бы видела. Он голой рукой разорвал вампира. Древнюю тварь. Просто разорвал, в прах. — Голой рукой? — Джинни замерла со склянкой в руке. — Мерлин. Это… это вообще возможно? — Для него — возможно, видимо. — Невилл покачал головой. — Он становится всё страшнее, Джинни. И всё сильнее. Я не знаю, радоваться или бояться. — Он помолчал, потом добавил, между прочим, не вкладывая в это ничего особенного: — А спас он, кстати, Тонкс. Её зажали два вампира, один зашёл за спину — а Гарри через всю комнату к ней метнулся. Он её в напарницы взял, на этот налёт. Они вдвоём правое крыло держали. Слаженно так, будто всю жизнь вместе воевали. И Джинни — расставлявшая склянки, спокойная, давно отпустившая Гарри, у которой был Невилл и своя жизнь, — вдруг замерла. Всего на секунду. Склянка в её руке застыла на полпути к полке. — В напарницы взял, — повторила она. Ровно. Слишком ровно. — Тонкс. — Ну да, — сказал Невилл, не замечая ничего. — А что? — Ничего, — сказала Джинни, и поставила склянку на полку — чуть резче, чем следовало. — Просто… ничего. Хорошо, что все целы. И вернулась к припасам. Но что-то в ней — то, что она считала давно похороненным, отпущенным, изжитым, — что-то шевельнулось. Глухо. Неприятно. То, чему она сама удивилась бы и чего ни за что не призналась бы вслух. Она не претендовала на Гарри. У неё был Невилл — хороший, любящий, её Невилл. Она сама отпустила Гарри, ещё когда он лежал в коме. Она была счастлива. Почти. И всё-таки. Всё-таки слышать, что Гарри — её Гарри, тот, кто два года был её, кого она любила до него, — взял в напарницы другую женщину. Кинулся спасать другую. Встал с другой спина к спине, слаженно, будто всю жизнь вместе. Это почему-то задело. Укололо. Где-то там, глубоко, где догорали угли того, что она считала потухшим. «Глупости, — сказала себе Джинни, расставляя склянки чуть резче нужного. — Какие глупости. У меня Невилл. Мне всё равно, с кем там Гарри воюет. Совершенно всё равно.» Но склянки она расставляла резко. И всё равно ей, против воли, очень даже не было. Угли, которые она считала потухшими, оказались живыми. И этого она себе не простит. Потом. Когда поймёт, во что это вырастет.