DOMINUS MORTIS

После налёта Тонкс зачастила на Гриммо. Поводы находились сами собой — и все законные, не подкопаешься. То принести протоколы допроса пленных Пожирателей, которых Кингсли тряс в Министерстве. То согласовать детали следующей вылазки. То передать сводку от Аврората. Война шла, дел было невпроворот, и аврор, ведущий связь между Министерством и штабом Ордена, естественно мелькал в доме чаще других. Так Тонкс себе и объясняла. И почти верила. А Гарри ловил себя на том, что эти её появления — единственное за день, чему он, кажется, рад. Что невольно прислушивается к хлопку аппарации в прихожей и неизбежному за ним грохоту — Тонкс была феноменально неуклюжа вне боя, цепляла каждую подставку для зонтов, каждый порог, каждую вешалку, будила вопящий портрет матушки Блэка, которого Сириус так и не сумел отодрать до конца, — и почему-то этот характерный грохот «Тонкс пришла» поднимал ему настроение вернее всего на свете. В бою же она текла, как вода. И этот контраст — катастрофа вне боя, безупречность в бою — его странно умилял. В тот вечер она задержалась. Принесла сводку, отдала, а уходить не спешила — плюхнулась в кресло в библиотеке, где Гарри корпел над картами, закинула ноги на низкий столик и выудила из кармана неизменную флягу. — Будешь? — предложила, отвинчивая крышку. — Пас, — отозвался Гарри, не отрываясь от карты. — Кто-то в этом доме должен оставаться трезвым и ответственным. Бремя лидерства, сама понимаешь. — Бремя занудства, ты хотел сказать. — Тонкс отхлебнула. — На той пьянке ты был ничего так, человечный. А сейчас опять засел над картами, как старый гоблин над золотом. Морщишь лоб. Тебе двадцать, Поттер. В твои годы положено творить глупости, а не планировать вылазки. — Я творил глупости, — возразил Гарри. — В одиннадцать лез в подземелья за философским камнем, в двенадцать — в Тайную комнату к василиску, в четырнадцать дрался с драконом. Лимит глупостей на жизнь я выбрал годам к пятнадцати. Теперь вот отдуваюсь — сижу, как гоблин, и морщу лоб. Зрелость, Тонкс. Тебе не понять. — Это мне-то? — Тонкс фыркнула. — Да я в твои годы аврорскую академию заканчивала вверх ногами, мне инструктор предрекал, что я либо погибну на первом задании, либо взорву полминистерства по неуклюжести. — Она ухмыльнулась. — Министерство пока стоит. В основном. — «В основном» — ключевое слово, я смотрю. — Был один инцидент с фонтаном. И русалкой. Не будем о грустном. — Она махнула рукой, потом прищурилась, разглядывая его. — Знаешь, в чём твоя беда, Поттер? Ты разучился развлекаться. Дай-ка я тебя развлеку. И она сменила облик — играючи, как умела только метаморф: вишнёвые волосы вытянулись в золотистые локоны, лицо чуть округлилось, смягчилось, и перед Гарри на миг оказалась совсем другая женщина — нежная, светлая, точно с витрины свадебного салона. — Вот такие тебе по нраву? — спросила она сладким голоском, хлопая ресницами. — Скромницы-припевочки? Уизли вроде рыжая была, да? Гарри отложил перо. Откинулся на спинку, скрестил руки и посмотрел на неё с откровенным весельем. — Продолжай. Это надо видеть. — О, я только начала. — Тонкс сменилась снова: волосы стали чёрными как смоль, прямыми, глаза раскосыми, скулы — острее, и это была уже хищная, опасная красотка из тех, что разбивают сердца профессионально. — Может, роковые? — Голос стал низким, бархатным. — Загадочные? Чтоб страдать и мучиться? — Уже ближе к моей биографии, — заметил Гарри. — Страдать и мучиться — это по мне. Но нет. — Нет так нет. — Снова смена: пышные формы, медная рыжина, веснушки, заразительная улыбка. — Тогда поядрёнее? Кровь с молоком? — И тут же: высокая, тонкая, бледная, аристократически-холодная. — Или поизысканнее, голубых кровей? Я могу и с фамильным гонором, если надо, Поттер, у меня вон полсемьи чистокровные снобы, есть с кого лепить. Гарри расхохотался — по-настоящему, запрокинув голову. — Прекрати. У меня уже рябит. Ты как «Ведьмополитен», который листают слишком быстро. — Он покачал головой. — И вообще это нечестный приём. Как мужику выбирать, когда напротив сидит сразу весь модельный ряд? — А ты выбери, — поддразнила Тонкс, перебирая обличья ещё быстрее, мелькая лицами. — Налетай, Поттер, ассортимент богатый, сегодня скидки. Бери любую. — Не люблю ассортимент, — сказал Гарри. — Я по натуре однолюб и собственник. Мне бы что-нибудь одно, но чтоб надёжное. — Надёжное, — повторила Тонкс, и перебор лиц вдруг остановился. Она вернулась — к себе: вишнёвые волосы, дерзкое, неправильное, живое лицо, чуть вздёрнутый нос, широкий выразительный рот. — А вот это уже интересно. Ты, выходит, не из тех, кто по каталогу. Тебе подавай настоящее. — Угадала, — сказал Гарри, и веселье в голосе чуть притихло, потому что она и впрямь попала. — Фальшивого мне в жизни хватило по горло. Настоящего хочется. — Вот и мне, — сказала Тонкс тихо. И на секунду между ними повисло то самое — слишком созвучное, слишком понятное, — и оба это уловили, и Гарри, спасаясь, тут же свернул в безопасное: — Слушай, а зачем тебе вообще метаморфизм, раз ты в итоге ходишь сама собой? Могла быть кем угодно. Любой из этого своего каталога. А выбрала вишнёвые патлы и драконьи говнодавы. — Эй, говнодавы удобные, — оскорбилась Тонкс. — Попробуй погоняйся за тёмными магами на каблуках. — Она отхлебнула из фляги. — А облик… Понимаешь, в чём фокус, Поттер. Когда можешь быть кем угодно — начинаешь ценить, что важно быть собой. Иначе растворишься. Я знала метаморфа, который менял лицо под каждого, кому хотел понравиться. Подстраивался, подстраивался — и однажды забыл, как выглядит на самом деле. Сидел перед зеркалом и не мог вспомнить своё лицо. Жуть. — Она передёрнула плечами. — Так что я хожу собой. Кто хочет — пусть любит вишнёвые патлы и говнодавы. Кто не хочет — скатертью дорога. — Мне нравится, — сказал Гарри. Сказал прежде, чем подумал. Просто вырвалось — та честность, что с ней одной выползала из-под его обычного панциря. Тонкс замерла с флягой у губ. Медленно опустила её. И в тёмных глазах мелькнуло что-то быстрое, тёплое, опасное. — Что именно? — спросила она, и в голосе появилась низкая, бархатная, вкрадчивая нотка, от которой у Гарри что-то ёкнуло. — Патлы? Или говнодавы? — Опасный вопрос, — протянул Гарри, чувствуя, что почва уходит, но отступать было поздно, да и не хотелось. — С подвохом. Отвечу «патлы» — обидятся ботинки. Отвечу «ботинки» — что я за извращенец, запавший на обувь. — Он усмехнулся. — Так что отвечу честно и трусливо: комплект. Целиком. Со всеми патлами, говнодавами и фирменной привычкой сносить мою зонтницу при каждом визите. — Трусливо, говоришь? — Тонкс подалась вперёд в кресле — чуть-чуть, но расстояние между ними стало интересным. — По-моему, наоборот. Только что Гарри Поттер, гроза Тёмных Лордов, признался, что ему нравится женщина целиком, в комплекте. Это смело. Я бы даже сказала — безрассудно. — Глаза её смеялись, и волосы у самых корней начали наливаться розовым — медленно, неудержимо, и на этот раз она не стала их гнать. — А ты, оказывается, флиртовать умеешь. А прикидывался сухарём. — Я не прикидывался, — сказал Гарри, и сердце колотилось так, как не колотилось в худших боях. — Я честно заржавел. Два года без практики. Так что если выходит коряво — спиши на ремонтные работы. — Не коряво, — сказала Тонкс, и насмешка ушла из голоса, остался один низкий бархат. — Совсем не коряво, Поттер. Для заржавевшего — даже подозрительно гладко. Она была близко. Слишком близко. И Гарри ощущал её всем телом — тот же глухой толчок, что когда-то в Аврорате, только теперь стократ сильнее, потому что теперь она была не картинкой, а живой, тёплой, дерзкой, настоящей, с этими предательски розовеющими волосами и смеющимися глазами в полупальце от него. Один шаг. Одно движение. Наклониться. И — он не наклонился. Не потому, что в нём поднялось чужое. Наоборот — странным образом сейчас, рядом с ней, на этом тёплом, кружащем голову притяжении, скверна внутри как раз притихла, забилась в угол, будто ей было тошно от того хорошего, что он чувствовал. Будто свет, идущий от этой женщины, был ей невыносим. Нет. Его остановило другое. Человеческое. Страх. Он отстранился — медленно, неохотно, откинулся обратно в кресле, отодвигаясь от опасной близости. — Тонкс, — сказал он тихо. — Подожди. Не сейчас. Она моргнула. Не обиделась — но что-то в её лице дрогнуло. — Не так? — спросила она. — Я слишком… — Ты в самый раз, — сказал Гарри, и это была чистая правда, от которой ему было только тяжелее. — В том и дело. Слишком в самый раз. — Он провёл рукой по лицу. — Тонкс, послушай. Я… я только что вылез из двухлетнего ада. До этого меня бросила женщина, которую я любил, — пока я подыхал, не в силах ни слова сказать. Я слышал, как она уходит, и не мог её удержать. И это… это сломало во мне что-то. Кусок доверия, что ли. — Он смотрел на неё прямо. — И вот сижу я с тобой, и мне хорошо, как не было с самого пробуждения. И именно поэтому страшно. Потому что хорошо — это значит, есть что терять. А я уже один раз потерял. И не уверен, что переживу второй. Идёт война, Тонкс. Завтра любого из нас может не стать. Я тёмный, я опасный, я не знаю, что со мной будет через месяц — стану я собой или сорвусь окончательно. Какое я имею право тащить тебя в это? Привязывать к себе, когда сам не знаю, кто я завтра? Тонкс слушала. И не отшатнулась — она вообще, кажется, не умела отшатываться. — Дай угадаю, — сказала она наконец, и в голосе была не обида, а злая нежность. — Это сейчас был монолог в духе «я слишком сломанный и опасный, чтобы тебя осчастливить, беги, пока цела»? Потому что если так — то знаешь, кто мне это уже впаривал? Ремус. Слово в слово. «Я слишком опасный, слишком старый, слишком оборотень, беги, Дора». И добегался — теперь сидит один и страдает благородно. — Она наклонилась ближе, и глаза её сверкнули. — Так вот, Поттер. Я уже один раз позволила мужчине решить за меня, что мне можно, а что нельзя, кого мне любить, а от кого бежать ради моего же блага. Больше не позволю. Никому. Даже тебе. Я взрослая девочка, аврор, я каждый день рискую сдохнуть, и я сама решу, кого мне бояться, а кого нет. Поантракто? — Поантракто, — пробормотал Гарри, слегка ошарашенный напором. — Вот и славно. — Тонкс откинулась обратно, забросила ноги на столик, отхлебнула из фляги — будто и не было только что между ними этого. Но волосы у неё так и остались с розовым на концах, и она этого не прятала. — Я тебя не тороплю, заметь. Хочешь тормозить — тормози. Война, тьма, сломанное доверие — понимаю, причины уважительные. Но не смей решать за меня, что мне с тобой опасно. Это моё решение. Уяснил? — Уяснил, — сказал Гарри. И, помолчав, не удержался: — Ты всегда такая… настойчивая? Или мне особая честь? — Тебе особая честь, Поттер, — фыркнула Тонкс, поднимаясь и направляясь к двери (по дороге, разумеется, задев и опрокинув стопку книг — выругалась, наспех левитировала их обратно вкривь и вкось). — Не каждому я разрешаю за собой ухаживать так бездарно и медленно. Цени. — Я не ухаживаю, — возразил Гарри. — Ага. — Она остановилась в дверях, обернулась. Розовый на концах вишнёвых волос. Дерзкая, добивающая усмешка. — Конечно нет. Просто признался, что я нравлюсь тебе в комплекте. Чисто по-дружески. Боевые товарищи постоянно такое друг другу говорят. — Она подмигнула. — Спокойной ночи, Поттер. И вишнёвый, чтоб ты знал, я теперь буду носить чаще. Раз уж он тебе по душе. Считай это, — она сделала паузу, — информацией к размышлению. И ушла — оставив за собой грохот сбитой в коридоре вешалки, возмущённый вопль проснувшегося портрета и Гарри в кресле, с колотящимся сердцем, с дурацкой улыбкой, которую он не сразу согнал, и с ясным, пугающим, тёплым пониманием, что он пропал. Окончательно. И что скверна внутри — он только теперь это осознал — всё то время, пока рядом была Тонкс, пока его несло этим тёплым и светлым, — молчала. Забилась в угол. Притихла, как зверь, которому подпалили шкуру. Будто она боялась этой женщины больше, чем он сам. «Любопытно, — подумал Гарри, глядя на дверь, за которой стих наконец грохот. — Когда я злюсь — оно лезет. А когда мне хорошо — прячется. Выходит, оно не выносит хорошего. Не выносит… её.» Это была важная мысль. Очень важная. Гарри отложил её — обдумать на трезвую голову. Но улыбку с лица согнать так и не смог. А двумя днями позже Джинни увидела их вместе. Случайно. Зашла на Гриммо передать матери лазаретные сводки — и застала в библиотеке Гарри и Тонкс, склонившихся над картой, плечом к плечу. Ничего предосудительного. Двое над картой, обсуждают вылазку. Но Джинни, замерев в дверях незамеченной, увидела другое. Увидела, как они стоят — близко, слишком близко для просто боевых товарищей. Как Тонкс что-то говорит — судя по всему, едкое, — и Гарри фыркает, и огрызается в ответ, и лицо у него при этом… живое. Расслабленное. Без вечной жёсткой маски, которую Джинни видела на нём с самого пробуждения. Он шутил. Гарри, который при ней цедил слова сквозь зубы и держал стекло, — с этой женщиной перешучивался легко, как дышал. А волосы Тонкс были вишнёвыми. Глубокого, тёплого, сочного цвета. Джинни не знала, что это значит — не знала про метаморфизм-индикатор, про то, что вишнёвый Тонкс теперь носит «потому что ему нравится». Но женским чутьём, тем самым, что не обманешь, она уловила главное: между этими двумя что-то есть. Живое, тёплое, растущее. То, чего у неё с нынешним Гарри не было и быть не могло — потому что от неё он отгородился, а перед этой не отгораживался. И снова — как тогда, на кухне, от слов Невилла, — внутри у Джинни что-то сжалось. Глухо. Болезненно. Некрасиво. «Тебе-то что, — сказала она себе зло. — У тебя Невилл. Ты счастлива. Ты сама его отпустила. Тебе всё равно.» Но она стояла и смотрела, и не могла отвести глаз, и внутри ворочалось то, в чём она ни за что бы не призналась: ревность. Глупая, несправедливая, не имеющая никакого права. Ревность женщины, которая ушла сама, нашла другого, построила новую жизнь, — и всё равно не могла вынести, что её бывший, тот, кто был её, кого она любила раньше всех, теперь смотрит так на кого-то ещё. «Это нечестно, — думала она, глядя на них. — Я отпустила его, когда он был овощем, потому что не было надежды. А он очнулся — и тут же нашёл себе эту. С её волосами, ногами и аврорским гонором. Будто меня и не было. Будто два года, что я просидела у его койки, ничего не стоили.» Мысль была недостойная, и Джинни это знала. Гарри имел полное право. Она первая ушла. У неё был Невилл. Она не оставила Гарри ни единого обязательства. Всё это она понимала умом. А рыжее уизлевское сердце понимать не желало. Она тихо отступила от двери, так и не зайдя в библиотеку. Не стала мешать. Передала сводки матери на кухне, перекинулась парой фраз и ушла — домой, к Невиллу, к своей счастливой, выбранной жизни. Но весь вечер у неё перед глазами стояла эта картина: Гарри и Тонкс над картой, плечом к плечу, его живое, смеющееся лицо и её вишнёвые волосы. И весь вечер она была резкой с Невиллом — без причины, срываясь на пустяках. А Невилл, не понимая, в чём дело, терпеливо сносил — и от его терпения Джинни злилась только сильнее, потому что он-то ни в чём не виноват, он хороший, он любит её, а она тут изводится из-за того, что Гарри Поттер перешучивается с какой-то авроршей. «Возьми себя в руки, — приказывала она себе ночью, лёжа без сна рядом со спящим Невиллом. — Это пройдёт. Просто неожиданно. Привыкнешь. У тебя своя жизнь. Пусть у Гарри будет своя. Ты же хочешь, чтоб он был счастлив. Хочешь ведь?» Хотела. Конечно, хотела. Просто, кажется, не с Тонкс. И от этого осознания — мелочного, собственнического, недостойного — Джинни стало совсем тошно. Потому что она всегда считала себя выше такого. А оказалась — обычной. Обычной женщиной, которая не может вынести, что её отвергнутый ею же мужчина нашёл кого-то. Угли, которые она считала давно потухшими, разгорались. И Джинни, ворочаясь без сна, ещё не знала, что с ними делать. Но уже чувствовала — это так просто не оставит. Не сможет оставить. А это значило беду. Для всех.