DOMINUS MORTIS

Они выступили за час до полуночи — тридцать с лишним человек, всё, что мог собрать свет. Весь Орден. Все боеспособные авроры, каких наскрёб Кингсли в обескровленном Аврорате. Снейп со своими зельями. Гарри во главе. Тридцать с небольшим против того, что ждало их на холме в Нортумберленде, — и все они знали, выходя, что это безумие, и всё равно шли, потому что альтернатива — позволить Волдеморту собрать ещё одно непобедимое войско — была хуже безумия. Гринлоу-Хилл встретил их полной луной и заревом костров. Холм поднимался над вересковой пустошью чёрной громадой, и на вершине его, в кольце древних камней, горели огни — десятки костров, выхватывающих из темноты фигуры. Много фигур. Слишком много. Гарри, залёгший с отрядом на дальнем склоне, в укрытии чар невидимости, всматривался — и сердце у него опускалось. Их было не просто много. Это была армия. Оборотни — десятки, вся стая Грейбека, согнанная сюда к полнолунию, уже начавшие оборачиваться под полной луной, ломающие кости, обрастающие шерстью, воющие. Вампиры — бледные стремительные тени по краю круга, охрана. Пожиратели — и среди них Гарри различил знакомые силуэты, тех, кого не было в йоркширском гнезде: высокую безумную фигуру Беллатрисы, кружащую у костров; грузного, уверенного Долохова; других, из ближнего круга, настоящих, опасных. И — нежить, как же без неё, цепи поднятых мертвецов по периметру, неутомимые часовые. А в центре круга камней, у огромного костра, спиной к ним, в чёрной мантии, стоял он. Волдеморт. Даже издали, даже со спины, Гарри узнал его — не глазами, нутром, той кровной памятью, что связывала их. И от одного его присутствия скверна в Гарри подняла голову, потянулась навстречу, родственно, жадно, — и Гарри стиснул зубы, загоняя её обратно. — Он здесь, — выдохнул Гарри. — Сам. Я был прав. Ритуал слишком важен, он не доверил его никому. — И ритуал уже идёт, — прошептала Гермиона рядом, вглядываясь в каменный круг, где Волдеморт что-то чертил в воздухе, и воздух над капищем дрожал, наливался серебристым лунным светом, стекающимся к центру. — Смотри. Луна. Он стягивает лунную силу к камням. Если он закончит — оборотни обратятся навсегда. Гарри, мы должны ударить сейчас. Прервать его. Другого шанса не будет. Гарри смотрел на армию внизу. На тридцать человек рядом. И понимал с холодной ясностью, что это, скорее всего, конец. Что их слишком мало. Что внизу — оборотни, вампиры, ближний круг и сам Волдеморт. Что они, может быть, идут на смерть. Но Гермиона была права. Другого шанса не будет. — Слушайте все, — сказал он, и голос его был тих и страшен. — Цель одна — каменный круг. Разрушить ритуал. Гермиона знает как — её прикрывать любой ценой, она должна добраться до центральных рун. Остальное — отвлечь, связать боем, дать ей время. — Он обвёл взглядом бледные лица. — Это будет страшно. Их больше. Они сильнее. Но если мы сорвём ритуал — оно того стоило. — Он помолчал. — И ещё. Если я скомандую отход — отходите немедленно. Без споров. Без геройства. Я прикрою. Это моя работа. Ваша — выжить и унести Гермиону. Ясно? Они кивнули — тридцать человек, бледных, решительных, обречённых. — Тогда — за Гермиону, — сказал Гарри. И поднял палочку. — Пошли. И свет ударил с холма. Первый залп был страшен — тридцать палочек разом, по приготовившемуся, но не ждавшему атаки врагу. Гарри ударил первым и сильнее всех — обрушил на ближний край вражеского строя адское пламя, багрово-чёрный вихрь, сметающий нежить и вгрызающийся в ряды Пожирателей. Следом — залп Ордена: Кингсли бил выверенными режущими, Билл — проклятиями, рассекающими щиты, Молли — взрывными, Снейп метнул в гущу оборотней склянки, и там, где они разбились, вспыхнуло серебристое пламя — он успел сварить зелье с серебром, единственное, что брало и оборотней, и вампиров. На миг — на один краткий, обманчивый миг — показалось, что внезапность дала им преимущество. Враг смешался. Нежить горела, Пожиратели падали под первым залпом, оборотни выли, обожжённые серебряным огнём. А потом враг опомнился. И обрушился в ответ. И стало ясно, что такое настоящая война новой эпохи. Вампиры ударили первыми — метнулись вверх по склону размытыми тенями, быстрее, чем глаз успевал следить, и врезались в строй света. Их встретили серебряными клиньями, трансфигурированными на ходу, огнём, режущими — и всё равно они прорывались, потому что были слишком быстры, и первая кровь пролилась почти сразу: молодой аврор, не успевший закрыться, рухнул с разорванным когтями горлом. За вампирами накатили оборотни — уже обращённые, огромные, воющие, неостановимые в своей звериной ярости. Серебро жгло их, замедляло, но не валило — их было слишком много, и они врезались в строй, ломая, разрывая. И отовсюду лезла нежить — медленная, неутомимая, заходящая с флангов. Свет дрогнул. Строй смешался. Битва распалась на десятки отдельных схваток по всему склону — и в каждой свет был в меньшинстве, и в каждой враг был страшнее. Гарри был везде. Он бился, как не бился никогда, — выпуская всё, что принёс из чужой головы, всю проклятую науку Волдеморта. Адское пламя хлестало с его палочки огненными бичами, выжигая нежить десятками. Беспалочковой рукой он швырял разрушающие проклятия, рвущие вампиров в прах. Трансфигурировал землю под ногами врагов в зыбучую жижу, поднимал каменные стены, отсекая прорывы. Он был страшен, могуч, неудержим — и всё равно его не хватало на всех, потому что он был один, а врага — легион. — ГЕРМИОНА! — заорал он, пробиваясь сквозь свалку к каменному кругу. — К центру! Я расчищаю дорогу! ЗА МНОЙ! И повёл клин — себя, Гермиону, Рона, Невилла, Тонкс, ещё нескольких — к каменному кругу, к центру, к ритуалу, прожигая путь адским пламенем. Тонкс держалась рядом с ним. Как всегда — спина к спине, прикрывая, не отставая. Она была великолепна в этом бою — стремительная, меняющая облик, сбивающая врагов с толку, бьющая точно. Она дралась, как танцевала, — и Гарри, даже в горниле битвы, краем сознания отмечал её, чувствовал её за спиной, и это чувство и держало его, и подстёгивало. — Слева вампир! — крикнула она. — Вижу! — Гарри развернулся, и вампир, метнувшийся к нему, налетел на стену адского пламени и сгорел с висгом. — Чисто работаешь, Поттер! — оскалилась Тонкс, и волосы её полыхали боевым алым. — Сама не отстаёшь! — отозвался он, и на миг — на один безумный миг посреди бойни — они переглянулись, и в этом взгляде было всё: азарт, страх, доверие, и то, неназванное, что росло между ними. А потом снова сомкнулись спина к спине и врубились в новую волну врагов. Они почти дошли. Каменный круг был близко — Гермиона, прикрываемая ими, уже видела центральные руны, уже тянулась к ним, уже шептала разрушающее заклинание. И тогда вмешался ближний круг. Беллатриса налетела на них вихрем безумия и чёрной магии. — ПОТТЕ-Е-ЕР! — провизжала она, и Гарри едва успел отбить её убивающее — отбил, отшвырнул каменной глыбой, выросшей из земли. Беллатриса была хороша — безумна, но хороша, фанатичка, не боящаяся смерти, бьющая яростно и непредсказуемо. Гарри схлестнулся с ней — заклятие на заклятие, и воздух между ними почернел от тёмной магии, и земля плавилась под ударами. А с другой стороны на отряд навалился Долохов — методичный, опасный, дуэлянт, бьющий тем самым лиловым проклятием, которым когда-то едва не убил Гермиону. И ближний круг за ними — настоящие Пожиратели, не сошка. И отряд света, дошедший почти до цели, оказался зажат — Беллатриса, Долохов, Пожиратели с фронта, оборотни и нежить с тыла. — ГЕРМИОНА, РУНЫ! — заорал Гарри, отбиваясь от Беллатрисы. — СЕЙЧАС! НЕ ЖДИ! Гермиона рванулась к центральной руне, выкрикнула разрушающее — и руна вспыхнула, треснула, ритуал содрогнулся, серебристый свет над капищем заметался — И тогда обернулся он. Волдеморт. Он стоял в центре круга, у огромного костра, и до этой минуты не вмешивался — творил ритуал, стягивал лунную силу, не удостаивая мелкую возню вниманием. Но когда Гермиона разбила руну, когда ритуал содрогнулся, — он обернулся. И поднял руку. Гермиону отшвырнуло — небрежным взмахом, как смахивают муху, — отбросило на камни, и она затихла (жива ли — Гарри не успел понять). А Волдеморт обвёл взглядом склон, побоище, своих и чужих, — и тлеющие алые глаза остановились на Гарри. И всё остальное перестало существовать. — Гарри Поттер, — прошелестел Волдеморт, и голос его, тихий, прокатился над полем боя, перекрывая грохот, и всё будто замедлилось. — Вот мы и встретились. Наяву. Как давно я ждал. Он шагнул навстречу — паучьи-плавно, страшно, — и Гарри шагнул к нему, не в силах не шагнуть, потому что их тянуло друг к другу, кровь к крови, скверна к скверне. — Реддл, — отозвался Гарри. И они схлестнулись. Это было — мгновение. И это было — целая вечность. Две палочки взметнулись разом, два потока магии встретились между ними — и от удара содрогнулся холм, погасли ближние костры, разлетелись в стороны и свои, и чужие. Гарри ударил всем, что имел, — адским пламенем, разрушающими, всей проклятой наукой, что принёс из этой самой головы, — и Волдеморт принял это. Легко. Почти небрежно. Отвёл, погасил, перекрыл — и Гарри с ужасом, с холодным отчаянием понял, насколько тот сильнее. Насколько он, Гарри, ещё мальчишка против мастера. Он швырял в Волдеморта молнии — тот гасил их движением пальца. Он рвал землю под ним — Волдеморт ступал по воздуху. Всё, что Гарри умел, всё, чему научился в той страшной школе, — Волдеморт умел лучше, потому что это была его наука, его тьма, отточенная десятилетиями. — Хорошо, — прошелестел Волдеморт, отбивая очередной удар Гарри почти с удовольствием. — Очень хорошо, мальчик мой. Ты вырос. Ты вобрал то, что я в тебя вложил. Ты почти достоин. — Тлеющие глаза горели. — Но ты ещё не готов. Ты бьёшь моей силой, не понимая её до конца. Ты как ребёнок, размахивающий мечом отца. — Он сделал небрежный жест, и Гарри отбросило — впечатало в камень, вышибло дух. — Я мог бы убить тебя сейчас. Одним движением. Ты это знаешь. Гарри, поднимаясь, харкая кровью, знал. Чувствовал. Волдеморт был сильнее настолько, что это не было даже поединком, — это была демонстрация. Урок. Кошка играла с котёнком. — Так убей, — выдохнул Гарри, вставая, поднимая палочку дрожащей рукой. — Чего ждёшь? — О нет, — Волдеморт улыбнулся своей страшной безгубой улыбкой. — Я не хочу тебя убивать, Гарри. Зачем убивать то, что вот-вот станет моим? Ты ещё не понял? Каждый раз, когда ты бьёшь моей силой, — ты становишься чуть больше мной. Я чувствую это в тебе — мою тьму, растущую, рвущуюся наружу. Тебе нравится её применять. Признайся себе. Тебе сладко, когда ты жжёшь, рвёшь, убиваешь моим огнём. — Он шагнул ближе, и голос его стал вкрадчивым, как яд. — Я подожду, Гарри. Я терпелив. Ты придёшь ко мне сам. Или станешь мной — что одно и то же. А пока — расти. Применяй мою силу. Защищай своих любимых. И теряй себя. С каждым разом. И эти слова — страшные, вкрадчивые, и оттого ещё более страшные, что в них была правда, — ударили Гарри сильнее любого проклятия. Потому что он чувствовал — да, чувствовал ту сладость, тот тёмный восторг, когда давал волю проклятому огню. И ненавидел себя за это. И боялся, что Волдеморт прав. А вокруг гибли люди. Пока Гарри был скован поединком, битва на склоне разваливалась. Свет проигрывал — стремительно, неотвратимо. Оборотни и вампиры рвали строй. Нежить теснила с флангов. Ближний круг Пожирателей выкашивал тех, кто прорвался к центру. Раненых становилось всё больше, павших — тоже, и каждый павший грозил подняться нежитью. И тогда начали гибнуть те, кого Гарри знал. Эдвард Долиш — старый ветеран, тот самый, что вызывал Гарри на дуэль, что сомневался в нём, что требовал надзора, — Долиш дрался у каменного круга, прикрывая отход молодых авроров. Дрался, как дрался всю свою долгую войну, — грамотно, жёстко, упрямо. Он уложил двух Пожирателей, отбил оборотня серебряным клинком. Но их было слишком много. Беллатриса, отвлёкшаяся от отброшенного Гарри, заметила старого аврора — и ударила. Не убивающим — играя, по-кошачьи: подсечкой, повалившей его, а потом, со смехом, Круциатусом, скрутившим старое тело в агонии. — Долиш! — крикнул Кингсли, рванувшись к нему. Поздно. Пока Беллатриса забавлялась пытками, на упавшего ветерана навалились оборотни. И старый Эдвард Долиш, переживший две войны, ловивший тёмных магов тридцать лет, не доверявший Гарри Поттеру и по-своему, по-стариковски, бывший правым в своих страхах, — погиб там, у древних камней, под клыками тех, против кого пришёл воевать. Быстро. Страшно. Без славы. А следом — Дедалус Дингл. Старый орденец, потерявший руку ещё в Камбрии, пришедший в этот бой с протезом и одной здоровой рукой, потому что не мог не прийти, потому что был из той старой гвардии, что встаёт, пока может стоять. Он прикрывал раненых, оттаскивал их к точке отхода — и вампир настиг его. Дедалус успел crикнуть, успел толкнуть последнего раненого к своим — а потом вампир рванул его, и старый волшебник в нелепом цилиндре, который он не снимал даже в бою, осел на вереск с разорванным горлом. Двое. За минуты. Оба — авроры и орденцы старой закалки, те, кто прошёл прежние войны и думал, что повидал всё. Не повидал. Эта война была страшнее. И она забрала их — буднично, жестоко, не глядя на заслуги. Гарри почувствовал их смерти — спиной, чутьём, той частью, что ловила гибель. И понял: всё. Битва проиграна. Ритуал не сорвать — Гермиона повреждена, руну она разбила лишь одну из многих, Волдеморт уже восстанавливал плетение, серебристый свет снова стекался к центру. Оборотни обратятся. Свет гибнет. Ещё немного — и поляжет весь отряд, и поднимется нежитью. Надо было уходить. Немедленно. — ОТХОД! — заорал Гарри во всю мощь, перекрывая грохот битвы, вкладывая в крик и магию, чтобы услышали все. — ВСЕ — ОТХОД! УНОСИТЕ РАНЕНЫХ! НЕМЕДЛЕННО! Я ПРИКРОЮ! И свет покатился назад — вниз по склону, к точке аппарации, унося раненых, отбиваясь на ходу. Кингсли тащил оглушённую Гермиону. Рон и Невилл волокли раненых. Молли, Билл прикрывали фланги. А Гарри встал между отступающими и врагом. Один. И обрушил всё, что у него было. Это было — страшно. Гарри выпустил адское пламя стеной — багрово-чёрный вал, отрезавший склон, вставший между отрядом и армией Волдеморта. Он гнал его, расширял, держал — стену огня в полнеба, сквозь которую не могли пройти ни оборотни, ни вампиры, ни нежить. Он жёг, и в нём поднималась та самая сладость, тот тёмный восторг, о котором говорил Волдеморт, — и Гарри отдавался ему, потому что иначе было не удержать стену, не прикрыть отход, не спасти своих. Он чувствовал, как скверна заливает его, как чужое поёт в нём от наслаждения разрушением, — и держал стену, держал, держал, давая своим уйти. — Да, — донёсся сквозь рёв пламени довольный шелест Волдеморта, наблюдавшего с той стороны огня. — Вот так, Гарри. Жги. Чувствуй. Это и есть — стать мной. — ЗАТКНИСЬ! — заорал Гарри, и от ярости стена огня взметнулась выше, и отшвырнула сунувшихся было вампиров. Тонкс отходила одной из последних — прикрывала, как и Гарри, не желая бросать его одного. И в этом была её ошибка. Когда отряд почти ушёл, когда Гарри держал огненную стену, а Тонкс отступала к точке аппарации, отбиваясь от наседающей нежити, — Долохов заметил её. Заметил аврорше, прикрывавшую отход, и узнал — ту, что годами охотилась за ним. И ударил. Лиловым проклятием, тем самым, своим фирменным, режущим внутренности, — в спину, подло, как привык. — ТОНКС! — Гарри увидел это краем глаза — и мир для него остановился. Проклятие настигло её — Тонкс успела крутнуться, метаморфическим рывком увести корпус, и удар, метивший в спину, пришёлся вскользь, по боку, — но и этого хватило: её развернуло, отбросило, и кровь хлынула, заливая бок, и Тонкс упала на вереск, и волосы её из боевого алого мгновенно стали белыми — от боли, от шока. И вот тогда Гарри потерял голову. Что-то в нём — то самое, чужое, голодное, ярость защиты, страшнее любой ярости разрушения, — взвилось так, как не взвивалось никогда. Он бросил огненную стену. Развернулся. И ударил по Долохову — не глядя, не думая, всем, что было, чёрной волной разрушающей силы такой мощи, что воздух взвыл. Долохов едва успел закрыться — щит его разлетелся, самого отшвырнуло, искалечило, может, и убило бы, но другие Пожиратели оттащили его за миг до того, как сила Гарри настигла насмерть. Гарри не преследовал. Он рванулся к Тонкс — сквозь нежить, расшвыривая её, не разбирая, — упал на колени рядом, подхватил её, белую, окровавленную, теряющую сознание. — Тонкс! Дора! Держись! Держись, слышишь! — Поттер… — выдохнула она, цепляясь за его куртку слабеющей рукой, и попыталась усмехнуться даже сейчас, даже так. — Долохов… всё-таки достал… зараза… говорила же, скользкий… — Молчи! — Гарри подхватил её на руки, прижал к себе. Огненная стена за его спиной гасла — он бросил её, и враг хлынул в прорыв, и сзади уже накатывала тьма, и надо было уходить, немедленно, сейчас. — Держись за меня! Мы уходим! И он рванул к точке аппарации — последним, с Тонкс на руках, под огнём, под воем оборотней и шипением вампиров за спиной, чувствуя, как скверна в нём беснуется от ярости и страха за неё, как она рвётся обратно, ударить, спалить всё, отомстить, — и держа её из последних сил, потому что на руках у него была Тонкс, и нельзя было сорваться, нельзя было потерять контроль с ней на руках. Он аппарировал в последнюю секунду — когда оборотень был уже в прыжке, когда когти почти достали, — аппарировал прочь, с поля проигранной битвы, с холма, где остались лежать Долиш и Дингл, где Волдеморт довершал свой ритуал, где свет потерпел первое большое поражение этой войны. С Тонкс на руках. Истекающей кровью. Живой — пока. А позади, на Гринлоу-Хилл, под полной луной, в кольце древних камней, Лорд Волдеморт завершил ритуал. Серебристый лунный свет, стянутый к центру капища, обрушился на стаю Грейбека — и оборотни взвыли, забились, меняясь, и что-то древнее, лунное, въевшееся в их кровь, — переломилось, освободилось. Когда свет схлынул, оборотни поднялись — и обернулись обратно в людей. А потом, по воле, без всякой луны, — снова в зверей. И снова в людей. Свободные. Не рабы полнолуния больше — хозяева своего обращения. У Волдеморта стало ещё одно войско. Войско монстров, готовых рвать в любой день и час. И Повелитель смерти смотрел на дело рук своих — на свободных оборотней, на отступившего, разбитого врага, на тело старого аврора у камней, которое он сейчас поднимет, чтобы пополнить ряды, — и в тлеющих его глазах было удовлетворение. — Беги, Гарри, — прошелестел он в ночь, вслед исчезнувшему врагу. — Уноси свою раненую. Спасай своих. Жги моим огнём. С каждым разом ты всё ближе. С каждым разом — всё больше мой. Война делала ход. И этот ход остался за тьмой. Свет проигрывал. И впервые — по-настоящему, страшно, с убитыми и ранеными — это почувствовали все.