Анатомия боли

Полина Мы резко затормозили у дома Дили. Ночной воздух во дворе казался прохладным, но меня всю лихорадило. Кожу обжигало от осознания того, что произойдет через несколько минут. Я заглушила мотор, рванула с головы шлем и обернулась к Диме. Сердце колотилось в горле, оглушая эхом в ушах. — Только заходи очень тихо, — шепнула я, ловя его напряженный, ничего не понимающий взгляд. — Там Диля уже спит. Мы на цыпочках переступили порог квартиры. В прихожей я сразу заметила мужскую куртку и тяжелые кроссовки — Лёха тоже тут. Значит, нужно быть вдвойне осторожными. Я перехватила Диму за руку — его ладонь оказалась ледяной — и повела за собой по темному коридору. Каждый шаг давался с боем, легкие сдавливало от нехватки кислорода. Мы едва слышно приоткрыли дверь и проскользнули в маленькую, залитую мягким светом ночника спальню. Туда, где спала моя маленькая принцесса. — Вот... — едва слышно, самым кончиком губ выдохнула я, указывая на кровать. Дима замер. Я видела, как в полумраке его лицо мертвенно побледнело, а в глазах застыл глухой, шокированный ужас. Он смотрел на кровать так, словно перед ним материализовался призрак. Алиса мирно спала, свернувшись калачиком под пушистым одеялом. Из-под края выбились её ангельские белые локоны. Я тихонько опустилась на край постели, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы — но теперь это были слезы щемящей, безумной нежности. Протянула руку и бережно, едва касаясь, погладила дочку по шелковым волосам. Дима на совершенно негнущихся, ватных ногах опустился рядом, прямо на ковер. Он переводил дикий, умоляющий взгляд с меня на спящего ребенка. В его зрачках читался немой, разрывающий душу вопрос: «Кто это? Что, черт возьми, происходит?» В комнате повисла оглушительная тишина. Воздух стал плотным, как свинец. — Это моя дочь, — прошептала я, глядя ему прямо в душу. Мне показалось, что в этот момент Диму просто вышвырнуло из реальности. От парализующего шока он забыл, как дышать. Разум отказал: он не мог соображать, высчитывать месяцы нашей разлуки или задавать вопросы. Он просто оцепенел, намертво приковав взгляд к белым локонам малышки. Тогда я аккуратно накрыла его дрожащую, жесткую ладонь своей рукой, заставляя переплести наши пальцы. Подалась ближе и, обжигая его щеку своим рваным дыханием, тихонько, с безграничной любовью добавила: — Наша дочь. Дима Когда Полина заглушила мотор у дома Дили, у меня внутри всё натянулось, как струна. Каждый нерв кричал об опасности. Паранойя, въевшаяся под кожу за месяцы бегов, заставляла сканировать каждый темный угол двора. Но она шла уверенно. Она сняла шлем, обернулась ко мне, и в её глазах я увидел такую смесь страха и тектонической решимости, что послушно пошел следом. — Только заходи очень тихо, — шепнула она, и этот заговорщический шепот заставил мое сердце пропустить удар. — Там Диля уже спит. Мы переступили порог. Я двигался как тень, бесшумно, стараясь раствориться в темноте. Внутри шевельнулось глухое напряжение: если нас обнаружат — вопросов не обобраться, а я для всего мира вообще-то труп. Но синеглазка крепко сжала мою ладонь. Её пальцы дрожали, а кожа была ледяной. Эта её непривычная, обнаженная слабость пугала меня сильнее любых бандитов. Она повела меня по темному коридору. Я шел слепо, ведомый её хрупкой рукой, понятия не имея, что ждет за поворотом. Мы остановились у приоткрытой двери. Полина аккуратно толкнула её, и мы проскользнули в маленькую комнату, утопающую в янтарном полумраке ночника. Мой взгляд мгновенно метнулся по сторонам, и у меня перехватило дыхание. — Вот... — едва слышно, одним воздушным выдохом произнесла Полина. Я перевел взгляд туда, куда она указывала. И замер, превращаясь в каменную статую. В кровати, свернувшись калачиком под одеялом, спал ребенок. Маленькое, хрупкое существо отвернулось к стене, и в слабом свете ярко блестели пушистые, ангельские белые локоны. Такие знакомые... Безумно, до слез знакомые кудряшки. В голове воцарилась оглушительная, звенящая пустота. Разум, привыкший просчитывать криминальные схемы и траектории на треке, просто закоротило. Мысли выбило из пазов. Я смотрел на этот крошечный силуэт и чувствовал, как земля с грохотом уходит у меня из-под ног. Синеглазка тихонько опустилась на край кровати и трепетно, с такой щемящей материнской нежностью, от которой у меня перевернулось всё нутро, погладила малышку по голове. Я на ватных коленях рухнул рядом с ней прямо на ковер. Внутри всё кричало, билось в истерике, требовало ответов, но снаружи я мог только смотреть на Полину диким, совершенно безумным взглядом. Каждая мышца на моем лице окаменела. Она повернулась ко мне. Её синие глаза блестели от подступающих слез. — Это моя дочь, — прошептала она прямо мне в душу. Эти три слова разорвались у меня в черепной коробке тонной тротила. Дочь. Её дочь. Ребенок моей синеглазки. Откуда? Внутри всё перевернулось от глухой, неожиданной обиды и непонимания. «Значит, пока меня не было... пока я сходил с ума, она просто жила дальше? Успела родить?» Я не мог дышать. Воздух застрял в горле раскаленным свинцом. Я не мог соображать, не мог сосчитать месяцы нашей разлуки, не мог связать и двух мыслей. Полный, парализующий шок сковал тело. И тут синеглазка сделала то, что окончательно добило меня, сломав хребет всей моей мнимой силе. Она аккуратно накрыла мою дрожащую, огрубевшую ладонь своей маленькой рукой. Подалась ближе, обжигая мою щеку горячим дыханием, и тихонько, с безграничной, звенящей любовью добавила: — Наша дочь, Дим. Мир разлетелся в щепки. Наша. Моя и её. Пока я был мертв, у меня родилась дочь. Которую я оставил без отца, а Полину — без мужской помощи. Я перевел дикий взгляд на крохотные пальчики, торчащие из-под одеяла, на эти белые кудряшки, разметавшиеся по подушке. Моя дочь. Внутри меня что-то с треском рухнуло. «Значит, пока меня считали мертвым... пока меня не было рядом, здесь, в этом жестоком мире, росла моя маленькая девочка? Моя кровь. Совершенно одна, без отца». Я смотрел на Полину, и изнутри поднималась удушающая, черная волна вины. Каким же я был ублюдком. Я ведь бросил её. Оставил свою Полину один на один со всеми её бедами. Оставил разгребать кучу проблем и... ту самую, новую, самую прекрасную «проблему», которую я сам же и подарил ей в нашу последнюю ночь. Я поднял глаза на Полину, чувствуя, как по моим щекам, выжигая дорожки, одна за другой катятся горячие, горькие слезы. Я был сломлен. Раздавлен собственной ошибкой. Полина Дима сидел перед кроватью нашей дочери — бледный, уничтоженный, со слезами, катящимися по щекам. На него было физически больно смотреть. Я понимала, что находиться в этой спальне, где каждый громкий вздох мог разбудить Алису, ему сейчас невыносимо. Шок просто разрывал его изнутри. Я мягко, но настойчиво взяла его за руку и потащила за собой на кухню. В темноте квартиры я быстро, чисто на автомате, заварила ему крепкий кофе, поставила дымящуюся кружку на стол и села напротив. Между нами горел лишь слабый, призрачный свет от уличного фонаря из окна. Я посмотрела в его пустые, потрясенные глаза и заговорила, вываливая всё то, что так долго, мучительно носила в себе: — Я понимаю, Дим... Понимаю, что это шокирует. И что, возможно, ты не готов, и вообще для тебя это всё сейчас не вовремя, с твоими-то разборками и планами на казино... Если бы я знала, что всё так произойдет, что мы встретимся вот так, я бы, наверное, оставила её дома у бабушки. Но вышло как вышло. Я горько усмехнулась, судорожно сжимая пальцы в замок. — Я узнала о беременности через месяц после новостей о твоей «смерти». Надо было пользоваться презервативом, Дим, а не поддаваться страсти тогда... Но я ни о чем не жалею. Вообще ни об одной секунде. Алиса — это мое маленькое сокровище, доставшееся мне от тебя. И если бы не она... я бы, наверное, тогда так и не пришла в себя. Просто сломалась бы и не выкарабкалась из той черной дыры, в которую ты меня столкнул своим исчезновением. Да, было тяжело. И сейчас тяжело, Дим. Чертовски тяжело, но это самое лучшее, что у меня есть. Самое лучшее в моей жизни. Дима Я слушал её, и каждое слово Поли колотило по мне, как кувалдой. Кофе остывал, но я не мог даже поднять руку. Горький, удушающий стыд сжигал меня заживо, превращая в пепел. «Надо было пользоваться презервативом...» — эти слова эхом взрывались в голове. Наша безумная, последняя ночь перед моим вынужденным побегом. Нас тогда действительно накрыло лавиной страсти, мы не думали ни о чем, сгорали друг в друге, будто предчувствовали вечную разлуку. И эта страсть оставила мне дочь. А я... я инсценировал смерть. Я заставил девчонку, которая носила под сердцем моего ребенка, хоронить меня в своих мыслях и выплакивать глаза. Я смотрел на Полину сквозь пелену невыплаканных слез. На её тонкие запястья, на усталые тени под глазами. Господи, она ведь была совсем одна! Когда её тошнило по утрам, когда у неё рос живот, когда она кричала от боли в роддоме и когда впервые прижала к груди этот белый комочек — меня не было. Я «умер». Я резко подался вперед через стол, задев этот чертов кофе, которому было не место между нами. Перехватил её руки, сжал ладони в своих, покрывая их быстрыми, горячими поцелуями, и уткнулся ломающимся лбом в её пальцы. Меня трясло так, словно я сам только что уцелел в смертельной аварии. — Полин... маленькая моя, замолчи, умоляю, не говори так, — зашептал я, и мой голос сорвался на хриплый, глухой плач. — Какое «не время»? Какое «не готов»? Да я... да у меня сердце сейчас остановится от мысли, какой же я ублюдок! Ты вынесла всё это... Ты спасла её, спасла себя... Я поднял на неё глаза, полные дикой, безумной решимости, смешанной с абсолютным преклонением перед ней. — К черту гонки. К черту казино, отца и всех бандитов мира. Я больше никуда не побегу и тебя одну не оставлю. Слышишь меня? Вы — всё, что у меня есть. Полин, я расшибусь в лепешку, я зубами землю грызть буду, но я вытащу нас из этого дерьма. Я стану для неё лучшим отцом. Полина Смотреть на то, как он ломается у меня на глазах, было выше моих сил. Мой сильный, вечно уверенный Дима сейчас сидел передо мной полностью раздавленный, задыхаясь от собственной вины и слез. Вся моя обида, злость, весь этот выстроенный за долгие месяцы защитный панцирь — всё рухнуло в одну секунду, оставив только чистую, первобытную любовь. Я больше не могла выносить его страдания. Не могла видеть его таким. Сорвавшись со стула, я буквально набросилась на него. Дима даже охнуть не успел, как я оказалась у него на коленях, обхватила руками его лицо и начала исступленно, до безумия целовать. Я целовала каждый сантиметр его кожи: соленые от слез щеки, глаза, лоб, упрямый подбородок, его горячую шею. Мои пальцы судорожно вплетались в его волосы, удерживая его, прижимая к себе так сильно, словно пыталась вплавить его обратно в свою жизнь. Этот поцелуй был диким сплавом из накопленной боли, прощения и безумной, изголодавшейся страсти, которая спала внутри меня всё это время. — Замолчи... просто молчи, Дим, — шептала я между поцелуями, задыхаясь от нахлынувших чувств. — Ты здесь. Ты со мной. Больше ничего не важно. Дима Когда синеглазка взлетела со стула и обрушилась на меня, мир вокруг просто перестал существовать. От её горячих, отчаянных губ у меня перехватило дыхание, а по венам ударил чистый, несбалансированный адреналин. Она не оттолкнула. Она целовала меня так, будто я был её единственным спасением, её воздухом, её жизнью. Её маленькие ладони сжимали мое лицо, её тело прижималось ко мне со всей той страстью, которую мы так долго и мучительно прятали друг от друга. Я рвано выдохнул прямо в её губы, и мои руки на автомате взлетели к её талии, намертво вжимая её в себя. Я отвечал на каждый её вдох, на каждое прикосновение, сходя со ума от осязаемости этого момента. Мы тяжело, хрипло дышали в темноте кухни, боясь издать лишний звук, чтобы не дай бог не разбудить никого. Но этот запретный, тайный накал только подливал масла в огонь. Между нами полыхало настоящее пламя. Я перехватил инициативу, одной рукой придерживая её за затылок, и впился в её губы глубоким, властным поцелуем, заставляя её тихо выдохнуть мне в приоткрытый рот. Мы сгорали в этой безумной страсти на кухне, забыв обо всем на свете, когда ночную тишину квартиры насквозь прорезал громкий, испуганный детский плач.