𓅪
21 июня 2026 г., 10:51
Люмьер Уолдин никогда не считал себя человеком, способным на бессмысленное безрассудство.
Он выстроил свою жизнь как идеальную шахматную партию — каждый ход просчитан, каждая фигура на своем месте, каждый противник повержен еще до того, как осознает, что игра началась.
Он носил сперва пажескую форму, как броню, а после становления новой власти — очки без диоптрий, потому что они создавали нужное впечатление, и одевался в безупречные костюмы, говорил дипломатично-бесстрастным тоном и никогда, никогда не позволял эмоциям управлять своими решениями.
Так было всегда, когда дело не касалось его. Киллиана.
Киллиан Парис Берко появился в жизни Люмьера, когда тот был уже достаточно взрослым, чтобы знать: привязанность — это уязвимость, а уязвимость — это смерть. Лучшим примером были судьбы их родителей.
Семья Берко пала в результате заговора, когда Киллиан был еще младенцем — резня, устроенная Советом Старейшин, не пощадила никого, кроме мальчика, которого чудом смогли спасти верные короне люди. Не пощадила она и семью Люмьера, людей, кто защищал императорскую семью и свою веру в них ценой жизней.
Когда они впервые встретились, Люмьеру было двадцать один, Киллиану — семнадцать, и Люмьер тогда подумал: «Этот мальчишка — мой принц — не выживет, если я не подставлю ему плечо».
Но Киллиан выжил, и выжил бы даже без Люмьера. Люмьер недооценил его из-за показной кротости, а после раскрылся, расцвел в хищное растение, не готовое делиться властью ни с Советом, ни с полукровками. Знающий сам, как Октавии будет лучше и несущий свою истину ценой множества принятых жестких решений.
Люмьер наблюдал за ним годами. Издалека, никогда не приближаясь слишком сильно, потому что знал: если подойти ближе, не сможет уже отстраниться, влипнет в сети Киллиана, как влип однажды Скэриэл Лоу, как влипла вся семья Хитклиф, как влип каждый, кто обманулся мягким тоном императора и его щедрыми обещаниями, которые он научился раздавать всего за несколько лет правления.
Люмьер долгое время не позволял себе ничего. Ни лишнего взгляда, ни случайного прикосновения, ни слова, которое можно было бы истолковать как нечто большее, чем профессиональный интерес. Киллиан был для него — должен был быть — просто объектом наблюдения, потенциальным союзником в грядущей политической игре, фигурой, которую можно использовать.
Но Киллиан рос, и с каждым годом просто наблюдать становилось все труднее.
В двадцать один он уже не был тем тоскливым мальчиком с ланьими глазами. Он превратился в мужчину — с острым умом, твердой волей и той особенной харизмой, которая заставляла людей следовать за ним, даже не понимая за чем именно они идут. Он начал собирать вокруг себя союзников, строить планы, которые были дерзкими до безумия. И Люмьер, глядя на него со стороны, чувствовал, как что-то внутри него — что-то, что он годами держал под контролем, — начинает трещать по швам.
Интерес. Жажда поиграть и посмотреть, кто окажется в дураках. Да и просто жажда быть рядом с принцем — императором теперь, взвалившим на себя такую ношу не без сомнений, но точно без страха.
Они выиграли.
Октавия получила нового императора, а Люмьер получил место в Малом Совете, официальный титул главы имперской разведки и возможность находиться рядом с Киллианом каждый день.
Возможность, которая оказалась пыткой.
Потому что Киллиан, став императором, не перестал быть Киллианом. Он был тем же человеком, который когда-то смотрел на редкие приемы, где оказывался по воле приемного отца, с тоской в глазах, — только теперь эта тоска сменилась усталостью. Ответственность, вина, бесконечные компромиссы — все это лежало на его плечах тяжелым грузом.
Люмьер видел, как этот груз понемногу его ломает, и ничего не мог с этим сделать кроме одного — быть рядом. Следить. Защищать от врагов, которых у императора было больше, чем волос на голове. И молчать о том, что каждый раз, когда Киллиан смотрел на него своими усталыми льдистыми глазами, Люмьеру хотелось забыть обо всех правилах, которые он сам себе установил.
Он молчал годами, пока однажды вечером не понял, что больше не может.
𓅪
В кабинете императора было тихо. Люмьер вошел без стука — привилегия, которую Киллиан дал ему несколько лет назад и не отобрал, даже когда Люмьер начал злоупотреблять ею. Сегодня он не злоупотребил — время уже было позднее для работы, — просто стоял на пороге, глядя, как император сидит за столом, склонившись над какими-то бумагами. Киллиан поднял голову. Под глазами у него залегли тени, рубашка была расстегнута на две пуговицы, а волосы — обычно аккуратно уложенные — сейчас торчали в разные стороны, словно он несколько раз провел по ним пальцами, пытаясь привести в порядок мечущиеся в голове мысли. Он выглядел уставшим. Измотанным. И таким чертовски красивым, что у Люмьера перехватило дыхание. Киллиан был ниже его ростом и тоньше — в его фигуре чувствовалась утонченность, но в этом таилась скрытая опасность. Он напоминал Люмьеру хорошо сбалансированный клинок: изящный, но смертоносный. — Люмьер, — Киллиан кивнул в сторону стула напротив. — Что-то срочное? — Нет, Ваше Величество, — Люмьер закрыл за собой дверь и прошел к столу. В руках он держал бутылку — хорошее красное вино, которое специально приберег для этого вечера. — Скорее личное. Киллиан поднял бровь. В его взгляде мелькнуло любопытство — редкое явление в последнее время. — Личное? Ты, Люмьер Уолдин, и личное? Я думал, у тебя бывает только рабочее и сверхсекретное. Ну и, конечно, тайные устранения неугодных. Он сказал это спокойно, небрежно, но Люмьер заметил, как пальцы императора сжались на ручке. Киллиан знал. Знал о тех, кто бесследно исчезал по приказу главы разведки — громких критиках, опасных свидетелях, жадных заговорщиках. Знал и молчал. Это было их негласным договором: Люмьер пачкает руки, чтобы император мог оставаться идеально чист в своих благих свершениях. — Вы всегда все замечаете, Ваше Величество, — мягко сказал Люмьер, ставя бутылку на стол. — Ты поэтому пьешь со мной? — Киллиан усмехнулся. — Чтобы я расслабился и перестал замечать? — Я пью с вами, чтобы вы хотя бы на час забыли, что вы император, — Люмьер опустился на стул и пристально посмотрел на Киллиана. В конце концов, они были не просто императором и подданным. Они были… чем-то большим. Или, по крайней мере, Люмьер хотел в это верить. — Выглядите вы так, будто готовы развалиться на части. Киллиан усмехнулся — криво, устало, но в этой усмешке мелькнуло что-то мальчишеское. — Спасибо за комплимент, Уолдин. Ты прямо мастер дипломатии. — Я всегда предпочитал честность дипломатии, Ваше Величество. По крайней мере, с вами. Он откупорил бутылку и разлил вино по двум бокалам, которые предусмотрительно захватил из дворцовой столовой. Киллиан наблюдал за его движениями напряженно, явно не понимая, что происходит. Люмьер протянул ему бокал. — За что пьем? — За то, чтобы вы позволили себе просто быть, — сказал Люмьер, и в его голосе проскользнуло что-то, чего он не планировал. Что-то теплое. Что-то личное. — И чтобы вы помнили: я всегда на вашей стороне. Даже когда вы об этом не просите. Киллиан посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке кабинета, освещенного только настольной лампой, его глаза казались жидким серебром. — Ты странно сегодня ведешь себя, Люмьер. — Может быть, — Люмьер поднял свой бокал, — я просто устал молчать. Он не уточнил, о чем именно молчать. И Киллиан не спросил. Они выпили медленно, не отрывая друг от друга взгляда. Вино оказалось терпким, с фруктовыми нотками и долгим послевкусием — Люмьер выбирал его специально, зная, что Киллиан не любит слишком сладкие вина. Император сделал глоток, потом еще один, и напряжение в его плечах начало понемногу спадать, словно бы поначалу он думал, что его самый близкий человек поднесет ему яд. — Хорошее вино, — сказал он, отставляя бокал. — Где взял? — У одного винодела из Запретных земель. Между прочим, он был должен нам крупную сумму за контрабанду. После того, как я с ним поговорил, долг исчез, а вино появилось. Забавно, как иногда решаются вопросы, — Люмьер сделал паузу и добавил с легкой улыбкой: — Не беспокойтесь, он жив. И даже здоров. Просто стал очень сговорчивым. Киллиан усмехнулся, но в его глазах мелькнуло понимание. — Ты всегда находишь способ надавить на нужные рычаги, Уолдин. — Это моя работа, Ваше Величество. — А сейчас? — Киллиан откинулся на спинку стула, в его позе появилась расслабленность, но взгляд оставался острым. — Что это за рычаги? Вино, полумрак, разговоры о прошлом? Люмьер допил и поставил бокал на стол. — Может быть, я просто хочу побыть с вами, — сказал он. — Без давления и игр. — Ты всегда играешь, Люмьер. Это твоя природа. — А вы всегда видите игру даже там, где ее нет. Это ваша паранойя правителя. Они замолчали. Люмьер чувствовал, как его пульс ускоряется — непривычное, почти забытое ощущение. Он был старше, опытнее, он привык контролировать любую ситуацию, но сейчас, глядя на Киллиана, он понимал: контроль — это иллюзия. Киллиан встал первым. Обогнул стол, остановился напротив Люмьера, глядя сверху вниз — несмотря на разницу в росте, во взгляде императора читалось что-то, от чего у Люмьера по спине побежали мурашки. — Ты сказал, что устал молчать, — Киллиан склонил голову набок. — Так говори. Люмьер поднялся. Теперь они стояли почти вплотную — Киллиан ниже, тоньше, но опасность, исходящая от него, была осязаема. Люмьер знал, что этот хрупкий на вид мужчина способен подчинить его темную материю своей воле, отнять ее. Одно движение пальцев, и… От этого знания по телу разливалось нечто жаркое, болезненно сжимаясь в районе солнечного сплетения. — Если я начну говорить, Ваше Величество, — Люмьер сделал паузу, — вы можете приказать меня казнить. — Возможно, — Киллиан усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное. — Но ты всегда любил рисковать.𓅪
Люмьер не помнил, как оказался сидящим на столе — прямо на императорских бумагах, которые укоризненно шелестели под ним. Киллиан стоял между его раздвинутых колен, и его руки — сильные, уверенные руки, которые подписывали указы, меняющие судьбы миллионов, — лежали на бедрах Люмьера, сжимая ткань брюк. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Киллиан. Его голос сел, стал ниже, и от этого у Люмьера внутри все перевернулось. — Я всегда понимаю, что делаю, Ваше Величество, — ответил Люмьер, и его собственный голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Это моя работа. — Ах, работа? — Киллиан наклонился ближе, его губы почти касались губ Люмьера. — И в чем заключается твоя работа сейчас, Уолдин? Соблазнить императора? Или, может, подчинить его себе? — Если бы я хотел подчинить вас, — Люмьер провел ладонью по щеке Киллиана, — я бы сделал это много лет назад. Но я предпочитал все эти годы терпеливо наблюдать, как вы подчиняете себе меня. — Лжешь, — прошептал Киллиан, и в его голосе не было злости, только возбуждение. — Ты не умеешь подчиняться. — Умею, — возразил Люмьер. — Когда хочу. Киллиан замер. Его глаза впились в лицо Люмьера, в них читалось первобытное желание, граничащее с ненавистью, или, может, любовь, слишком долго подавляемая, сейчас было не разобрать. — Докажи, — приказал Киллиан. Сначала было просто касание губ, почти невесомое. Киллиан словно проверял, не исчезнет ли Люмьер, если прижаться чуть сильнее. Но Люмьер был реален, и он ответил — осторожно, потом настойчивее, а потом они уже целовались так, словно от этого зависела их жизнь. Жестко, жадно, не щадя чувств и ожиданий второго. Киллиан вжал Люмьера в стол, и тот, забыв о приличиях, обхватил императора ногами, притягивая ближе. Руки Киллиана скользнули под его пиджак, сжимая ткань рубашки, и Люмьер застонал в поцелуй, чувствуя, как вибрация от этого звука заводит Киллиана, как тот прижимается к нему и языком толкается глубже. А потом Киллиан укусил его за нижнюю губу — достаточно сильно, чтобы стало больно, но не до крови. Люмьер дернулся, однако не отстранился, а вместо этого притянул императора еще ближе, одной рукой вцепившись в его волосы. — Кусаешься? — прошептал Люмьер ему в губы, отбросив приличия. — Как дикая кошка. — А ты только притворяешься нежным, — парировал Киллиан, — хотя у меня на столе сидит самый опасный хищник во всей Октавии. — Вы сами, Ваше Величество, — Люмьер усмехнулся, — усадили хищника на ваш стол. Возьмите же отвественность. Киллиан отстранился первым. Он тяжело дышал, его губы припухли от поцелуев и укусов, а в глазах горел тот самый огонь, который Люмьер так любил и так боялся. — Итак. На столе, Уолдин? — спросил Киллиан насмешливо. — Не слишком ли банально для главы имперской разведки? — Ваше Величество, — Люмьер провел пальцами по его шее, чувствуя, как бешено бьется киллианов пульс, — банальность — это когда император решает отлюбить своего советника на рабочем столе. А когда советник императора — это уже политический переворот. Киллиан рассмеялся — коротко, отрывисто, и в этом смехе было что-то безумное. — Ты считаешь, что сможешь меня трахнуть, Уолдин? Забываешься. Слово это прозвучало из уст Киллиана неожиданно… вкусно. «Трахнуть». Да, Люмьер определенно это и был готов сделать со своим императором, впрочем, как и позволить ему сделать тоже самое с собой. — Я считаю, — Люмьер перехватил его руку, которая сжимала его бедро, и переплел их пальцы, — что мы оба уже давно не дети и можем делать вид, что кто-то здесь главный. Но мы оба знаем правду. — И какую же? — Что настоящая власть — не в титулах. Киллиан посмотрел на него долгим взглядом. В следующее мгновение Люмьер оказался прижатым к столу спиной, а Киллиан нависал над ним, удерживая его запястья над головой. — Осторожнее, — прошептал император ему на ухо. — Я извлекатель темной материи, но научился ею и управлять. Если я захочу, ты не сможешь даже пошевелиться. Люмьер почувствовал, как воздух вокруг них сгустился — едва заметное колебание, которое мог уловить только тот, кто знал, на что способен Киллиан. Материя скользнула по коже Люмьера, словно невидимая рука, и от этого прикосновения у него перехватило дыхание. — И что же вы сделаете, Ваше Величество? — спросил Люмьер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Придушите меня? Или, может, заставите кончить, не прикасаясь к себе руками? — А ты бы хотел? — Киллиан склонил голову набок, в его глазах плясали бесенята. — Я бы хотел, — Люмьер выдернул одну руку из захвата — Киллиан не ожидал, и это было ошибкой — и запустил пальцы в его волосы, притягивая к себе, — чтобы вы перестали болтать и уже поцеловали меня. Они снова поцеловались — на этот раз медленнее, но от этого не менее жадно. Люмьер чувствовал, как Киллиан дрожит в его руках, и эта дрожь была слаще любого вина. Киллиан — извлекатель темной материи, император Октавии, человек, который мог подчинить целую страну своей воле, — сейчас дрожал в руках Люмьера, как мальчишка. И Люмьер наслаждался этим.𓅪
Киллиан отстранился. В его взгляде появилось что-то новое — нетерпение и вызов. — Знаешь, что я хочу сделать? — спросил он. — Что? — Люмьер провел большим пальцем по его припухшей нижней губе. — Хочу тебя. Прямо здесь. На столе. В моем кабинете. Чтобы ты потом каждый раз смотрел на этот стол и вспоминал. — Вы эгоист, Ваше Величество, — Люмьер усмехнулся. — А если я захочу раздеть вас? — Попробуй. Люмьер не заставил себя ждать. Его пальцы скользнули к пуговицам рубашки императора, но Киллиан перехватил его запястье. — Не так быстро, — прошептал он. — Сначала я. Он начал расстегивать рубашку Люмьера — мучительно медленно, пуговица за пуговицей. Люмьер смотрел на его пальцы, на то, как они дрожат — или ему только казалось? — и думал, что это самое эротичное зрелище в его жизни. — Киллиан, — выдохнул он. — Что? — император поднял голову. Его глаза теперь были темными, почти черными от возбуждения. — Если ты не ускоришься, я кончу прямо так. — Так кончай, — фыркнул он раздраженно. — Я не пес, чтобы кончать по команде. — А кто ты? Люмьер подался к нему и прикусил за мочку уха — достаточно сильно, чтобы Киллиан вздрогнул. — Я тот, кто заставит тебя умолять после всего этого в твоих покоях, — прошептал он. Киллиан дернулся, и в его глазах мелькнуло что-то — ярость? восхищение? — но он не отстранился. Вместо этого он наконец распахнул рубашку Люмьера и провел ладонью по его груди — медленно, изучающе, словно запоминая каждый дюйм кожи. Люмьер замер. Мысли путались, превращаясь в белый шум. Он хотел этого так долго, что сейчас, когда это наконец происходило, не мог поверить, что это реально. — Киллиан… — снова выдохнул он. Киллиан провел пальцами по его животу, ниже, задержался на поясе брюк. А потом опустил руку — медленно, давая Люмьеру время осознать, что происходит. Ладонь легла на пах, сжалась там, где Люмьер был уже твердым, и Люмьер застонал — громко, не сдерживаясь. — Тише, — прошептал Киллиан с торжеством. — Ты же не хочешь, чтобы весь дворец услышал, как глава разведки стонет под руками императора? — А что, — Люмьер вцепился в его плечо, — вы боитесь, что о нас узнают? — Я боюсь, — Киллиан сжал его сильнее, и Люмьер выгнулся, — что потом мне придется тебя казнить, как совратителя. А я не хочу тебя казнить. Но мне все еще нужна поддержка Церкви. — Тогда будь тихим, Килли, — хмыкнул Люмьер. — Я тоже постараюсь, но ничего не… Киллиан двинул рукой — медленно, дразня, заставив Люмьера выгнуться навстречу. Его губы коснулись шеи Люмьера, оставляя влажные следы, и Люмьер подумал, что сойдет с ума от этого сочетания — прикосновений, поцелуев, укусов, запаха Киллиана, от которого кружилась голова. — Ты не представляешь, — прошептал Киллиан ему в плечо, — как долго я этого хотел. Он наконец справился с ремнем Люмьера и позволил ему стянуть с себя пиджак. Люмьер приподнял бедра, помогая Киллиану чуть стянуть с него штаны с бельем, освобождая крепко стоящий и истекающую предъэякулятом плоть. — Еще как представляю, — ответил Люмьер, и его голос сорвался на стон, когда Киллиан сжал его член изящными пальцами и двинул на пробу пару раз. — Я старше, Киллиан. Я ждал дольше. — Ждал? — Киллиан ускорил темп. — Чего ждал? Люмьер не ответил. Они вновь поцеловались — грязно, жадно, кусая друг друга и тут же зализывая укусы. Киллиан двигал рукой, то и дело потирая щель на головке подушечкой большого пальца, и Люмьер понимал, что проигрывает. Он чувствовал, как приближается развязка, как все тело натягивается, как струна, готовая лопнуть. Это было весьма смущающе и чертовски несдержанно, но как он мог сдерживаться, когда заполучил наконец то, о чем он — они оба, он был уверен, — фанатазировал так долго. — Как давно ты хотел оказаться на этом столе? — словно читая его мысли, спросил Киллиан, замирая. Люмьер едва не выругался, едва не попросил его продолжить, но сдержал себя, сохраняя остатки достоинства. — Об этом, — выдохнул он, — я задумался пару лет назад. А вот разложить на столе вас, Ваше Величество, мечтаю с… — Хорошо подумай о том, что скажешь, — Киллиан предупредительно сжал его чуть сильнее, чем нужно, и Люмьер зашипел сквозь зубы. — С момента коронации, — в его голосе прорезалась оскорбленная нотка. — Неужели вы так плохо обо мне думаете? — Ты преследовал меня везде. — Ты был ребенком, Киллиан. Поначалу это было не больше, чем желанием узнать тебя. — Манипулировать мной. — И манипулировать тобой, — согласился Люмьер без стеснения. — Киллиан… я сейчас… — Знаю, — Киллиан поцеловал его в уголок губ. — Я жду. Люмьер кончил на его пальцы — и это было одновременно унизительно и восхитительно. Унизительно потому, что он, глава имперской разведки, человек, которого боялись и уважали, лежал на столе с расстегнутыми брюками и тяжело дышал, как загнанный зверь. Восхитительно потому, что это был Киллиан. Его Киллиан. Он закрыл глаза, пытаясь отдышаться, и услышал, как император тихо рассмеялся. — Ты прекрасен, — сказал Киллиан. — Ты знаешь? Особенно когда так открыт и честен. Люмьер открыл глаза. Киллиан смотрел на него, и в его взгляде было что-то новое — что-то, чего Люмьер никогда раньше не видел. Киллиан попытался отвести руку, но в следующее мгновение Люмьер перехватил его за запястье. Жестко, как учили в Пажеском корпусе, — захват, из которого не вырваться. Киллиан замер. Люмьер медленно, не отводя взгляда, поднес его пальцы к своим губам и взял их в рот — глубоко, почти до основания, обводя языком каждый палец. Киллиан смотрел, завороженный. Его дыхание сбилось, зрачки расширились. Он не пытался вырваться. Он просто не мог. Люмьер держал его запястье, беря пальцы глубже, и чувствовал, как Киллиан дрожит. Когда Люмьер наконец отпустил его руку, Киллиан выдохнул — резко, прерывисто, как после бега. — Ты… — прохрипел он. — Я, — согласился Люмьер, облизывая губы. — Кажется, я сказал, что заставлю тебя умолять? Киллиан смотрел на него, и в его взгляде смешались теперь ярость, желание и что-то еще — что-то, что Люмьер не мог разобрать. — В мои покои, — сказал Киллиан хрипло, но уверенно — приказ, который не обсуждается. — Через полчаса. Люмьер сполз со стола, поправил брюки, застегнул рубашку. Он чувствовал на губах вкус собственной спермы, смешанный с привкусом киллиановых пальцев, и улыбнулся. — Слушаюсь, Ваше Величество, — сказал он с предвкушением. Киллиан кивнул, отступая на шаг. Он выглядел так, будто только что выиграл важную битву, и от этого Люмьеру захотелось его немножко укусить. — Через полчаса, — повторил император. — Не раньше. — Что будет, если я приду раньше? — Тебе придется обниматься с дверью. — А если опоздаю? — Тогда я приду за тобой сам. И поверь, тебе это не понравится. Люмьер усмехнулся. — Вы угрожаете мне пытками, Ваше Величество? — Я обещаю тебе удовольствие, — поправил Киллиан. — Но только если ты будешь послушным. — Я никогда не был послушным. — Знаю. — Киллиан шагнул к нему, взял за подбородок и заставил посмотреть в глаза. — Именно поэтому ты меня и заводишь. Люмьер ухмыльнулся, и Киллиан отстранился. — Вон. Люмьер не двинулся с места. Вместо этого он наклонился и впился в губы императора, оставляя на них вкус того, что только что произошло. Киллиан замер на мгновение — и Люмьер почувствовал, как по телу императора пробежала дрожь. Не от отвращения, от возбуждения. — Ты… — прохрипел Киллиан, когда Люмьер отстранился. Его щеки горели, а в глазах плясало безумие. — Я, — повторил Люмьер, глядя ему прямо в глаза. На его губах играла улыбка — торжествующая, опасная. — Кажется, вы сказали, чтобы я пришел в ваши покои через полчаса. Не хотел, чтобы вы забыли обо мне за эти полчаса разлуки. Он развернулся и направился к двери, чувствуя на спине жгучий взгляд императора. На пороге он обернулся. — Не опаздывайте, Ваше Величество, — сказал он. — Я держусь из последних сил. Он вышел в коридор и прислонился спиной к стене, чувствуя, как сердце колотится о ребра. «Я сделал его», — подумал он, и эта мысль была слаще любого вина. Киллиан, — император Октавии, человек, который никому не позволял командовать собой, — сейчас стоял в своем кабинете со вкусом Люмьера на губах и ждал новой встречи с ним. Люмьер улыбнулся. Настроение было прекрасным. Он оттолкнулся от стены и пошел по коридору. Впереди была ночь, и он знал, что эта ночь изменит все. Но он никогда не боялся перемен, он был к ним всегда готов. А ночь… Она обещала быть долгой, и Люмьер Уолдин не собирался упускать ни секунды.
