Дом там, где ты

Марк Сегодня Паша обещал показать один магазин, чтобы я мог прикупить одежду. Скоро наступят холода — я уже чувствую их приближение по тому, как по утрам стынут пальцы, пока я бегу от своей комнаты до душа на первом этаже. По тому, как из щелей в окнах начинает поддувать, и одеяло, которое ещё месяц назад было слишком тёплым, теперь кажется тонким. Ближе к обеду Паша заезжает за мной на машине. Жду его на скамейке у входа, подставив лицо тёплым лучам солнца. Паша сигналит. Я забираюсь на пассажирское сиденье, захлопываю дверь. Едем какое-то время, останавливаемся возле большого серого здания. — Это что, «секонд-хенд»? — спрашиваю я, разглядывая вывеску. — Да. Я тут беру ветошь для мастерской. Ну и одежду можно иногда найти хорошую. Если повезёт. — Ветошь? — переспрашиваю я. — Ты имеешь в виду тряпки, которыми мы масло вытираем? — А ты думал, мы их в магазине покупаем? — Паша усмехается. — Там старую одежду, которую никто не купил, режут на тряпки и продают по килограммам. Дешёво и сердито. — Не знал, — признаюсь я. Мы выходим из машины. Парковка грунтовая, с лужами, в которых отражается хмурое сентябрьское небо. Здание с огромной вывеской «Секонд-хенд. Одежда из Европы». — Ты меня сегодня в качестве грузчика позвал? — спрашиваю я. — И это тоже, — он смеётся, хлопает меня по плечу и толкает дверь. Внутри магазина — запах. Но уже через несколько минут я перестаю его замечать. Одежда висит плотными рядами — куртки, пальто, рубашки, брюки. Всё вперемешку, без системы, без разделения по размерам. Требуется терпение и удача, чтобы найти что-то стоящее. Я не думал, что одежда может стоить так дёшево. — Это всё? — спрашиваю я, показывая ценник. — А ты думал, здесь цены как в бутике? — Паша роется в ворохе одежды. — На то он и секонд. — Вот смотри, — он подходит ко мне, держа в руках футболку. На ней крупными буквами написано «GUCCI». Паша тычет пальцем в надпись. — Это же «Гуччи», да? Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть. Шрифт похож, но буквы чуть смещены. — С чего ты взял? — спрашиваю я. — Ну, тут так написано, — он смотрит на меня с недоумением. — ГУЧЧИ. — Тут написано «Гуси», — говорю я, показывая пальцем на едва заметную разницу в написании. — Смотри: G-U-S-I. А не G-U-C-C-I. Паша подносит футболку к глазам, щурится, отодвигает, снова приближает. — Точно, — говорит он наконец. — Гуси. Мы смотрим друг на друга. И одновременно начинаем смеяться. — Кто вообще такое покупать будет? — говорит Паша, вешая футболку обратно. — «Гуси». — Наверное, те, кто думает, что это «Гуччи», — отвечаю я. — То есть такие, как я? — Ну… — делаю паузу. — Ты сам сказал, не я. Он толкает меня локтем в бок. Я делаю вид, что мне больно. Мне удаётся найти пару приличных штанов — чёрные, плотные, почти новые. Толстовку — тёмно-синюю, с капюшоном, на молнии. Несколько футболок — белые, чёрные, одна серая в тонкую полоску. И тёплый свитер — шерстяной, с высоким воротом, который пахнет нафталином, но это, наверное, выветрится. Перед уходом мне на глаза попадается чёрное длинное пальто. Оно висит отдельно — на плечиках, на самом краю вешалки, будто ждало именно меня. Ткань мягкая, плотная, шерстяная. Воротник — широкий, лацканы острые, пуговицы — крупные, чёрные, блестящие. Я узнаю этот стиль. Он похож на тот, которого я придерживался раньше — в другой жизни, когда одежда была не вопросом выживания, а вопросом вкуса. Классика. Я снимаю пальто с вешалки. — Примерю, — говорю Паше. — Давай, — он опирается плечом о стеллаж, складывает руки на груди. Я надеваю пальто. Оно сидит идеально — как будто шили на меня. Длина — до середины икры. В талии — не слишком узко, не слишком широко. Материал очень приятный на ощупь — гладкий, чуть ворсистый. Я поворачиваюсь к зеркалу. И вижу другого себя. Того, кем я был когда-то. — Тебе очень идёт, — говорит Паша. Я смотрю на него в зеркале. Он с любопытством разглядывает меня — с головы до ног, не спеша, будто изучает что-то новое. Его взгляд скользит по моим плечам, по воротнику, по тому, как ткань лежит на фигуре. На его лице расцветает улыбка. Мягкая. Тёплая. Какая-то… удивлённая, что ли. Если он будет смотреть на меня так каждый раз, как я его надену, то могу и десять таких купить. Отвожу взгляд, чтобы не покраснеть. После покупки одежды Паша берёт два больших мешка ветоши. Я так и знал. Ему всё-таки нужен был грузчик. Мешки тяжёлые. Всё это потом пойдёт на вытирание масла, протирку деталей, уборку пола. Мы грузим их в багажник. — Давай, поднажми. Ветошью не брезгуй. — Я уже ничем не брезгую, — отвечаю я, закидывая второй мешок. Погрузив всё в машину, Паша предлагает заехать в кафе, чтобы перекусить. — Я знаю одно место, — говорит он. — Там вкусно. Место оказывается маленькой закусочной на окраине города. Деревянные столики, клетчатые скатерти, на стенах — фотографии. Хозяин — мужчина с огромной бородой и смеющимися глазами — узнаёт Пашу, жмёт ему руку. — Давно не заходил. Всё работаешь? — Всё работаю, дядя Ваня. Давай два комплексных. — А пирожки? — И пирожки. С капустой и с мясом. Мы едим молча, но молчание это — хорошее, уютное. Солянка наваристая, с лимоном и маслинами. Пирожки горячие, пахнут сдобой. Чай — в железных кружках. Сегодня мы хорошо провели время. *** Вечером, после душа, я переоделся в мягкую чистую пижаму и наконец позволил себе сесть за незаконченный рисунок. Подложив под спину большую подушку, устраиваясь поудобнее в постели. Из щелей старого окна тянуло холодным ночным воздухом — осень уже вступала в свои права, и ночи становились всё пронзительнее, плотнее подоткнул одеяло. Я начал работать над образом Паши. Сначала лицо, потом плечи, линия шеи, мощный торс. Руки… Когда я перешёл к рукам, всё изменилось. Я пытался передать их рельеф с почти болезненной точностью: каждый мускул, каждую выпуклость вен, шершавую кожу на костяшках, ту силу, которую я так хорошо помнил. В памяти всплывали ощущения — как эти руки случайно коснулись моей спины, как грубоватые пальцы сжимали что-то, и я невольно представлял, как они могли бы сжимать меня. В пижамных штанах стало невыносимо тесно. Член уже стоял твёрдый, пульсирующий, болезненно прижатый к ткани. Сердце колотилось чаще. Я отложил карандаш, откинулся на подушку и, не в силах больше сопротивляться, просунул руку под резинку белья. Пальцы обхватили горячий, напряжённый ствол. От первого же прикосновения по телу пробежала сладкая, почти электрическая дрожь. Я начал медленно, очень медленно проводить рукой от набухшей головки вниз до самого основания, потом обратно. Кожа была уже горячей и чувствительной. Каждый сантиметр я ласкал осознанно, словно хотел растянуть это мгновение навечно. Взгляд снова вернулся к рисунку — к этим сильным, мужественным рукам Паши. Я представил, как именно они обхватывают меня. Не нежно. Грубо. Уверенно. Как его шершавые ладони скользят по моей коже, как пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно, как он смотрит на меня. Дыхание участилось. Поднёс ладонь ко рту, щедро смочил её слюной и вернулся к члену. Теперь движения стали влажными, скользкими, гораздо более откровенными. Я крепче обхватил себя, начал ускоряться, надавливая сильнее, особенно под головкой, там, где чувствительность была почти невыносимой. Другая рука скользнула под майку, прошлась по шее, сжала кожу, спустилась на грудь, щипнула сосок. Волна жара прокатилась по позвоночнику. Я закрыл глаза и полностью отдался фантазии. Представлял, как Паша стоит надо мной, как его рука двигается быстрее, как его дыхание обжигает мне ухо, как он тихо, хрипло шепчет что-то грязное и ласковое одновременно. Тело выгнулось. Внизу живота собирался тугой, горячий комок удовольствия, который рос с каждой секундой. Оргазм накрыл меня мощно — словно волна, которая сбивает с ног. Я глухо застонал, запрокинув голову на подушку, и кончил. Горячие, густые толчки спермы выплёскивались прямо мне в ладонь, на живот, пачкая пальцы. Я продолжал дёргать рукой, выжимая из себя каждую каплю, пока тело не начало мелко дрожать от переизбытка ощущений. А потом, когда последние судороги удовольствия утихли, пришло оно — знакомое, тяжёлое чувство. «Ты просто отвратителен», — холодно и чётко сказал внутренний голос. Я лежал, глядя в потолок, с липкой рукой и тяжело колотящимся сердцем. Рисунок Паши всё ещё был рядом.