Дом там, где ты

Марк Я не хочу отвечать на это сообщение. Правда не хочу. Но алкоголь в моей крови решает иначе, а я слишком устал сопротивляться. В голове крутится мерзкий, липкий голос, который никак не желает заткнуться. «Ничтожество. Ты серьёзно надеешься на что-то хорошее? Он просто использует тебя, а потом выкинет, как надоевшую игрушку. Ты же знаешь, как это бывает». Я вцепляюсь пальцами в волосы, сильно сжимая виски, будто могу выдавить эти мысли из черепа. Желудок подкатывает тошнотой. Почти пустая бутылка водки стоит на полу, предательски поблёскивая. Я сползаю с кровати вниз, где холоднее, и прислоняюсь спиной к резному основанию кровати. Холод немного отрезвляет. Звук открывшейся внизу двери я пропускаю. А потом — тихий стук в мою дверь. Я не встаю. Ноги дрожат, и я знаю, что если попробую подняться — упаду. Ручка поворачивается. На пороге стоит Паша. Грудь у него тяжело вздымается, волосы растрепанны, взгляд встревоженный. — Марк… Что с тобой? — голос низкий, напряжённый. Я криво усмехаюсь, хотя улыбка больше походит на гримасу. — Ну ты же сам хотел поговорить. Вот и давай… — слова вылетают нечётко, язык заплетается. Я протягиваю ему бутылку. — Держи. За компанию. Паша берёт бутылку, ставит её на стол и медленно опускается рядом со мной. Его плечо едва касается моего. От этого лёгкого прикосновения внутри всё сжимается. — Моя история тебе точно не понравится, — тихо предупреждаю я. — Ты уверен? — Да. Руки у меня начинают мелко трястись. Я делаю глубокий, дрожащий вдох, но легче не становится. Сердце стучит где-то в горле. — Ладно… Я не очень хороший человек, Паша. Раньше моя жизнь — это сплошные вечеринки, бабло, тачки и полное отсутствие тормозов. Я старший сын. Всё должно было перейти ко мне. Родители закрывали глаза на всё: на разбитые машины, на пропитые ночи, на то, как я разбрасывался деньгами. Главное — чтобы я оставался «умным мальчиком», который сможет потом управлять бизнесом. Я отлично справлялся с учёбой, оценками, проектами… этого хватало. Я замолкаю, собираясь с силами. Паша молчит, давая мне время. — А потом я влюбился… ну, как мне тогда казалось. В девятнадцать. Парень из такой же «золотой» тусовки. Мы тайно встречались. Всё было ярко, горячо… Пока мне не надоело, я бросил его. На следующий день пол-института получило в личку полтора часа порно со мной в главной роли. Этот ублюдок снимал нас тайком, замазал своё лицо и слил всё в сеть. Выставил меня ебливой сучкой. Паша резко сжимает кулаки, костяшки белеют. — Он сам слил? — голос становится жёстче. — Он или кто-то из его друзей. Не знаю. Интернет ничего не забывает… — я горько усмехаюсь. — Родители тогда включились по полной. Грозили институту, наняли людей, чтобы убрать видео. Я сначала даже растрогался. Думал, они защищают меня. А потом понял — они защищали репутацию семьи. Свою империю. Я сглатываю. Во рту горько. — Они говорили, что я просто «запутался». Предложили «специалиста». Я согласился. Думал, пару сеансов у психолога — и всё. А потом в дом пришли трое «интеллигентных» мужчин. Сначала они просто разговаривали. Потом настояли на том, что следует забрать телефон, отключили интернет. «Чтобы ничего не мешало исцелению». Из библиотеки вынесли все книги Оскара Уайльда, перерыли все фильмы, доступные для просмотра. И началась эта… аверсивная терапия. Я чувствую, как голос начинает дрожать. Воспоминания накатывают тошнотворной волной. — Сначала показывали нормальное, гетеро порно. Если тело не реагировало — переключали на гейское. А когда… когда оно реагировало, — я стискиваю зубы, — мне вкалывали рвотное. Прямо во время просмотра. Меня выворачивало наизнанку, а они продолжали крутить видео. Снова и снова. День за днём. Со временем меня начало тошнить от любого порно. Паша сидит неподвижно, но я чувствую, как он напряжён. — Меня изолировали от брата — чтобы я не «испортил» его. Весь мужской персонал уволили. Водители, повара, даже старый садовник. Будто я мог трахнуться с кем угодно. Вместо них — молодые девушки в коротких платьях. Я остался только с книгами, спортзалом и блокнотом. Рисовал там… чтобы не сойти с ума. Я начал ненавидеть себя за каждую случайную эрекцию, за каждое воспоминание. Голос срывается. — Однажды отец вызвал меня в кабинет. Я думал — очередной отчёт о «прогрессе». А он держал в руках мой блокнот. Открытый на рисунке… двух мужчин, сливающихся в одно. Он посмотрел на меня с таким отвращением и сказал: «Ты омерзителен». А потом… бил. Снова и снова. Мать сидела в кресле и плакала. Просто плакала. Не встала. Не сказала ни слова. Я замолкаю. В комнате повисает тяжёлая тишина. Только дождь за окном. — Через несколько дней я сбежал. Закончив, я чувствую себя опустошённым. Вывернул всё дерьмо, которое копил годами, прямо на человека, который был ко мне добр. Зачем? Меня колотит крупная дрожь. Я кладу голову на край кровати и смотрю в профиль Паши. Губы плотно сжаты, на шее пульсирует вена. Он молчит. И это молчание хуже всего. Завтра скажет собирать вещи — и я уйду. Без споров. Глаза сами собой закрываются. Я проваливаюсь в тяжёлый, пьяный сон. *** Утром я не могу встать. Часы показывают 11:30. Работа, дела — всё кажется далёким и неважным. Если завтра мне придётся уехать, то и чёрт с ним. Весь день я провожу в постели. Встаю только в туалет и сразу возвращаюсь, сворачиваясь калачиком под одеялом. К вечеру, ближе к девяти, слышу тихий стук в дверь. Натягиваю одеяло на голову и отворачиваюсь к стене, притворяясь спящим. Шаги. Что-то ставят на стол. Дверь закрывается. Лежу ещё несколько минут, а потом слышу, как дверь снова открывается. Тихое громыхание, щелчок. Кто-то садится на край кровати у моих ног. Матрас прогибается. — Я знаю, что ты не спишь, — тихо говорит Паша. Я молчу. — Спасибо, что рассказал. Я не осуждаю тебя. И твоих родителей тоже… хотя очень хочется. И я не хочу, чтобы ты уезжал. Слышишь? Он сидит ещё немного. Потом встаёт. Дверь тихо закрывается. Я сбрасываю с себя одеяло, жадно хватая ртом воздух. В комнате становится тепло — Паша принёс обогреватель. На столе стоит поднос с едой, от которой идёт вкусный, домашний запах. В груди что-то болезненно сжимается. Я не знаю, что чувствую. Но впервые за очень долгое время мне не хочется исчезнуть.