Дом там, где ты

Павел Внутри меня всё кипит. Сижу в своей комнате уже второй час после того, как ушёл от Марка, и не могу успокоиться. Руки дрожат. В груди разливается тяжёлая, чёрная злость — такая густая, что кажется, она вот-вот вырвется наружу. Как они могли? Родные родители. Свой собственный сын. Они знали. Осознанно отдали его в руки этих ублюдков. Аверсивная терапия… Я представляю, как его, девятнадцатилетнего парня, заставляли смотреть на то, что вызывает желание, а потом вкалывали рвотное. Пока тело не начало предавать его самого. Пока он не возненавидел себя за каждую естественную реакцию. Мать, которая просто сидела, пока отец избивал его. Отец, который назвал собственного сына «омерзительным». Им было плевать, что они ломают его изнутри. Я встаю и несколько раз сильно ударяю кулаком в стену. Костяшки тут же ноют, но боль ничто по сравнению с той яростью, что бушует внутри. Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках. Марк открылся мне, вывернул душу. Я не имею права давить. Если я сейчас покажу всю эту злость — он решит, что я жалею его или, хуже, что он теперь «сломанный» в моих глазах. Поэтому я решаю: дам ему время. Буду рядом, но не буду лезть. Просто… буду. *** Постепенно отношения между нами начинают возвращаться в более-менее привычное русло. Мы работаем бок о бок в сервисе, как раньше. Вечерами иногда открываем по баночке пива на заднем дворе, говорим о всякой ерунде — о машинах, о странных клиентах, о погоде. Марк стал чаще приходить к нам домой. Мы втроём ужинаем, играем в настолки, спорим, кто будет следующим в «Колонизаторах», или просто смотрим кино. Пару раз он остаётся с ночёвкой и спит на диване в гостиной. Каждый раз, когда я вижу его свернувшимся под пледом, с расслабленным лицом во сне, внутри становится теплее. И одновременно больнее. Потому что я знаю, что под этой внешним спокойствием до сих пор живёт тот сломанный девятнадцатилетний парень. Сегодня выпадает первый снег. Мы втроём стоим под козырьком крыши сервиса и молча смотрим, как белые, пушистые хлопья медленно кружат в воздухе и укрывают грязный двор чистым, нетронутым покрывалом. Марк и Лёха курят, а я просто стою, засунув руки в карманы куртки, и чувствую, как холодный воздух немного остужает ту постоянную внутреннюю дрожь злости, которая всё ещё не отпускает. Лёха оживляется: — Блин, красота-то какая! Настроение сразу новогоднее! — он метается внутрь и через минуту возвращается с переносной колонкой. Из неё льётся весёлая новогодняя музыка — «Jingle Bells» в современной обработке. — Лёх, сейчас только начало ноября, ты серьёзно? — усмехаюсь я. — А какая разница? Снег же выпал! Краем глаза я поглядываю на Марка, на снежинки, которые тают в его светлых волосах. Подхожу ближе и встаю рядом. Он не отодвигается. И этого пока достаточно. Я буду ждать. Сколько нужно. Просто… не уходи.