Дом там, где ты

Марк Город сверкает. Кажется, сами фонари решили устроить соревнование. Я иду чуть позади остальных и краем глаза ловлю отражение вывески «Каток у ёлки». Ноздри щиплет мороз. Вдох — и внутри разливается то самое предновогоднее тепло, от которого хочется дурачиться и веселиться. — Ну что, погнали зашибать рекорды скорости? — Саша первым влетает на лёд, делает «ласточку» и эффектно тормозит, обдав нас ворохом ледяной крошки. Кира фыркает и тут же пытается повторить, но её «ласточка» больше напоминает падающую ворону. Мы ржём. Я натягиваю коньки молча. Пальцы слушаются плохо — то ли от холода, то ли от того, что я украдкой наблюдаю за Пашей. Он сидит на соседней лавке, старательно затягивая шнурки, и хмурится с такой сосредоточенностью, будто собирается не на каток, а на сапёрную операцию. — Давно не катался? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Со школы, — Паша поднимает голову. — И то, мы там больше в снежки играли, чем по льду ездили. Я хочу сказать что-то ободряющее, но в горле застревает комок. Слишком свежа память о той ночи. О том поцелуе. Хорошо, что Паша молчит. Хорошо, что не пытается «обсудить», «прояснить». Я благодарен ему за это молчание. Потому что сам ещё не готов. Я хочу доверять Паше. Очень хочу. Но после всего случившегося это сложно. — Марк! Паша! — Кира уже носится кругами, размахивая шарфом. — Вы сидеть пришли или кататься? Саша, покажи им, как падать нужно! — Эй, я вообще-то и обидеться могу! — кричит Саша в ответ и тут же эффектно проезжается на пятой точке, изобразив театральную агонию. — Кира, я пал смертью храбрых! Отметины моего героизма будут висеть на твоей совести до конца сезона! — Зато ты теперь украшение катка, — парирует Кира. — Такую живую скульптуру даже за деньги не купишь! Я усмехаюсь. Каток живёт своей жизнью: где-то на другой половине пацан лет семи выписывает пируэты под завистливые вздохи мам, а по центру трое парней в одинаковых шапках пытаются устроить хоккейный матч, постоянно роняя шайбу под ноги влюблённым парочкам. — Ну давай, — я протягиваю руку Паше. — Сделаем вид, что я тебя первый раз в жизни учу. Он неловко берётся за моё запястье, и мы выезжаем на лёд. Первые секунды мучительные: Паша судорожно цепляется за мою руку, коньки его разъезжаются в разные стороны, как будто каждый хочет жить своей жизнью. — А-а-а! Чёрт! — он вцепляется в мою куртку, едва не стянув меня вниз. — Не дёргайся, — я кладу ладонь ему на поясницу. Жест выходит чисто автоматическим, дружеским. Но сердце всё равно ёкает. — Центр тяжести чуть вперёд. И перестань смотреть себе под ноги. Там ничего интересного. — Там лёд! — выдыхает Паша. — И моё стремительное падение! — Твоё стремительное падение — это кастинг в новогоднее шоу «Ледниковый период», — не удерживаюсь я. — Да расслабься ты, я же держу. Шло время. Кира и Саша оторвались вперёд, они что-то наигрывают с телефона прямо на ходу, пытаясь синхронно отбивать чечётку. У них выходит криво, но до того весело, что даже пожилая пара с северной стороны катка аплодирует. — Кира, у тебя правая нога левее левой! — орёт Саша. — Это у тебя мозг правее левого! — парирует она и, ловко развернувшись, на полной скорости врезается в борт. — Браво, Кира! Бис! — закричит Саша, падая рядом на колени и делая вид, что подаёт ей автограф. Я чувствую, как Паша улыбается — той самой улыбкой, когда человек перестаёт бояться и наконец начинает получать удовольствие. Его пальцы на моём запястье чуть ослабляют хватку. Мы едем медленно. Гирлянды над головой мягко меняют цвета: синий, золотой, красный. Крупные снежинки падают на воротники, тают и оставляют мокрые следы. Музыка с ретранслятора смешивается с чужим смехом и звоном коньков. Рядом проносится Кира: — Паша, ты уже едешь или всё ещё падаешь? Саша пролетает мимо. Я стараюсь рассмеяться легко, непринуждённо. Я надеюсь, что со стороны это выглядит именно так. Как заботливый друг учит кататься неловкого друга. Ничего личного. Мы отъезжаем чуть в сторону, где меньше народу, — туда, где старые ели закрывают свет фонарей, оставляя только мягкий отсвет от ёлки на центральной площади. Паша делает неуверенный поворот, конёк чиркает по льду, и он на миг теряет равновесие — наши плечи сталкиваются. Я не убираю руку. Он не отдёргивается. Вместо этого наша переплетённая кисть скользит чуть ниже, Пашины пальцы ложатся поверх моих, как будто ненароком. Случайность? Не уверен. Но я не разрушаю её. Мы едем так ещё несколько метров — молча. Только ветер в ушах и скрежет лезвий. Я поднимаю взгляд. Паша смотрит на меня в упор. В его глазах пляшут отражения тысяч огней: синий, золотой, красный, — и в этом бесконечном кружении вдруг становится ясно, как в проруби: я хочу, чтобы он смотрел на меня так всегда. — Слушай, — тихо говорит Паша, почти шёпотом, чтобы не слышали остальные. — А ты знаешь, почему хоккеисты никогда не танцуют вальс? — Почему же? — спрашиваю я, ещё не очнувшись от своих мыслей. — Потому что если партнёрша скажет «поверни меня», они просто начнут объезжать соперника по борту. Я не сдерживаю улыбки. — Это ужасная шутка. — Поэтому я всё ещё катаюсь, как чайник, — кивает Паша. — Весь юмор на неё ушёл.