Дом там, где ты

Паша Тридцать первое декабря. Кухня наполнена запахом мандаринов и хвои. Марк возится у стола, развешивая гирлянду, и на мгновение его профиль кажется мне таким родным, что колит под ложечкой. Я быстро отвожу взгляд и принимаюсь за приготовление курицы. Напротив меня Саша орудует ножом над ведром картошки с таким видом, будто участвует в кулинарном шоу на выживание. — Саша, ты кожуру срезаешь или душу картофеля? — фыркает Кира, нарезая оливье. — Я придаю каждой картофелине индивидуальность! — парирует Саша, поднимая очищенный клубень. — Смотри, этот похож на тебя — такой же кривой и вредный. — А этот на тебя, — Кира кидает в его сторону огрызок моркови. — Торчит и без пользы. За окном мороз щиплет стёкла, на плите закипает вода для картошки, из колонки в углу льётся какая-то старая, но такая правильная песня про ёлочки и свечи. Ёлку мы достаём с чердака — искусственную, местами потрёпанную, с проволочными ветками, которые вечно норовят вылезти из пазов. Кира ругается, Саша подаёт гирлянду, а я стою на табуретке и водружаю звезду на макушку. — Левее! — командует Марк снизу. — Куда левее? — На два сантиметра. Нет, перестарался. Правее. Чёрт, Паша, у тебя что, глаз нет? — У меня глаз есть, а у тебя — синдром перфекциониста! — огрызаюсь я беззлобно. Я спускаюсь с табуретки, и мы оказываемся с Марком нос к носу. Гирлянда мигает — Кира нажимает на пульт раньше времени — и красные, зелёные, синие огоньки пляшут по его лицу. На секунду я забываю, как дышать. И так хочется просто взять его за руку — не тайком, не когда никто не видит, а при всех. Но я лишь отступаю на шаг. — Вроде ровно, — бормочу я. — Вроде да, — отвечает Марк, и мне кажется, он тоже хочет чего-то большего, чем этот пустой разговор. Мы накрываем стол. Белая скатерть с вышитыми снежинками, свечи в стеклянных подставках, мандарины горкой, и бокалы, которые Кира протирает до такого скрипа, что сводит зубы. Я расставляю тарелки. Садимся за стол. Гирлянда на ёлке мерцает, свечи отбрасывают живые тени на стены, и музыка теперь звучит тише — какая-то расслабленная джазовая подборка, которую включил Саша. Кира поднимает бокал: — Ну что, с наступающим! Желаю вам... чтобы вы научились мыть посуду сразу после еды, а не через три дня! — Ай, это нереалистичное пожелание! — смеётся Саша. — Давай лучше: чтобы картошка никогда не кончалась, а гирлянда всегда горела! Чокаемся. Звон стекла кажется мне самым красивым звуком в мире. Я сижу слева от Марка. Салаты передаём по кругу, курица получается на удивление сочной, Кира дважды повторяет про оливье, что «в этом году получилось лучше, чем в прошлом, но всё равно не то». Мы шутим. Саша рассказывает историю о том, как в детстве запустил бенгальский огонь в аквариум «рыбкам было весело, честное слово!», а Кира — как потеряла телефон в сугробе и нашла его весной. Но между этими историями, между смехом и звоном вилок, я ловлю себя на том, что смотрю на Марка. Каждый раз, когда Кира или Саша отвлекаются на свои тарелки или очередной спор о том, какой фильм смотреть после боя курантов, я поднимаю глаза. И встречаю его взгляд. Мы смотрим друг на друга в упор, и в этом безмолвном разговоре есть всё: и та ночь, и каток, и лёд, на котором наши пальцы переплелись случайно или нет. Один раз, когда Кира увлекается рассказом, я чувствую на своей коленке чужое тепло. Марк кладёт руку — будто невзначай, будто поправляет скатерть. Но пальцы его задерживаются на секунду дольше необходимого. Я выдыхаю. И под столом, так осторожно, будто прикасаюсь к оголённому проводу, накрываю его ладонь своей. Сердце бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я надеюсь, что Кира и Саша ничего не замечают. Саша в этот момент пытается поймать ртом брошенный Кирой виноградин и выглядит настолько нелепо, что на нас никто не смотрит. Я гей. Я знал это давно — может быть, всегда. Но сказать вслух, при всех, переступить через этот порог... Я не готов сегодня. Возможно, когда-нибудь я стану настолько смелым. За окном грохочет: первые соседи запускают салют. — Айда на улицу! — орёт Саша, хватая с вешалки чужую куртку. — У нас же во дворе свой фейерверк! Мы вываливаемся на крыльцо, натягивая шапки на ходу. Мороз хватает за щёки, изо рта валит пар, и Кира тут же предлагает: «Кто первый до сугроба — тот забирает все бенгальские огни!» Начинается кутерьма: Саша рвёт к заветному пакету с фейерверком, поскальзывается на крыльце и улетает прямиком на Киру, которая взвизгивает и орёт, что он «сломал ей ногу, козёл безрогий». — Я козёл с рогами! — возражает Саша, показывая пальцами вензеля над шапкой. — И вообще, я тебя спас от падения! — Ты меня в это падение и принёс! Я отхожу в сторону, туда, где снег нетронутый и хрустит под ногами, как сломанные леденцы. Марк стоит рядом, засунув руки в карманы. Гирлянда над дверью подсвечивает его лицо жёлтым и зелёным, а над головой, в чёрном морозном небе, одна за другой вспыхивают разноцветные хризантемы фейерверков. Саша, чертыхаясь, лезет к пусковой установке. — Ты уверен, что знаешь, как это делается? — кричит Кира, укутанная в плед поверх пуховика. — Конечно! Я фыркаю. Марк стоит рядом, так близко, что я чувствую холодок, исходящий от его куртки, и запах мороза, смешанный с его парфюмом. Саша чиркает зажигалкой — и в небо взметается первая искра. Она взвизгивает, взмывает выше крыш, выше деревьев, и там, на чёрном бархате, рассыпается золотым дождём. Кира хлопает в ладоши. Саша самодовольно поправляет шапку. — Ещё! — орёт он и тут же бежит ко второй ракете. В следующую секунду Кира — то ли случайно, то ли нарочно — налетает на него с криком «Дай я сама!», и они оба падают в сугроб. — Ахтунг! Ракета уходит в народ! — орёт Саша, отбиваясь от Киры. Я смеюсь — громко, взахлёб, так, что болят рёбра. Снежинки тают на ресницах, нос замёрз, но мне жарко. Жарко от всего: от сверкающей ёлки в окне, от взрывов фейерверков, от того, что я стою здесь, в новогоднюю ночь, рядом с семьёй. Смех Киры и Саши постепенно стихает, они увлекаются попытками откопать из снега нераскрывшийся фонтанчик. Саша пыхтит, Кира командует. И тогда я поворачиваюсь к Марку. Он стоит напротив, чуть наклонив голову. Гирлянда мигает у него за спиной, последние искры первой ракеты догорают где-то на полпути к звёздам. Снег блестит на вороте его куртки, на ресницах, на кончиках волос, выбившихся из-под шапки. Я сжимаю руки в карманах, чтобы не протянуть их к его лицу. Потому что если бы я протянул — я бы уже не остановился. Я бы взял его лицо в ладони — замёрзшее, такое родное — и поцеловал. Прямо здесь, под фейерверками, под взглядами всех этих гирлянд и звёзд, не прячась, не боясь. Я хочу прикоснуться к нему, хочу почувствовать, как его губы оттаивают от моих. Хочу, чтобы все вокруг увидели и поняли, что это тоже любовь. Просто любовь. Без стыда и без страха. Но я не могу. Пока не могу. — С новым годом, Паша, — тихо говорит Марк. Так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу. — С новым годом, Марк, — отвечаю я одними губами, потому что голос отказывает. Где-то вдалеке часы начинают отсчёт. Десять, девять, восемь... Я не отвожу глаз. Он — тоже. Надеюсь, когда-нибудь я смогу. Смогу перестать бояться. Смогу не искать разрешения у чужих взглядов. Смогу просто подойти и поцеловать его. Надеюсь, когда-нибудь. Четыре, три, два... — УРА! — орёт Саша, вскидывая над головой дымящийся фонтан. Один. — С НОВЫМ ГОДОМ! Небо взрывается тысячей огней. Кира визжит. Саша подпрыгивает в сугробе. А я стою и смотрю на Марка, и наши руки под шум фейерверков снова встречаются между нами.