Поединок остроумья

      В единственной более-менее приличной квартире на сдачу в Солнцево не работала вытяжка, но с кухни и спальни были выходы на балконы. Их оба не ремонтировали, и держались они на старом креплении, а вокруг оборачивались металлические, проржавевшие перила. Они напомнили Жене заборчик на даче – покосившийся и весь погнутый, но с завитками и фигурными листочками. Через него несколько раз перелезали мелкие воришки, но красть у Ершовых с дачи было нечего, разве что старый, пластиковый тостер, а потому никто особенно не волновался за сохранность имущества.       Квартира на Царькова двадцать семь устало улеглась на пятом – предпоследнем – этаже. При желании, поднявшись по проржавевшей лестнице в подъезде на шестом, можно было выйти на покатую крышу. Дом стоял на краю городка. Если смотреть на восток, он соседствовал с полем, переходящим в лесополосу, а справа – с остальным Солнцево. Там были другие домики, в основном частные, но иногда и многоквартирные муравейники тоже. Главная площадь почему-то торчала под окнами, у края города, посередине там стоял инородный для этих мест, но довольно красивый и запоминающийся, фонтан. В его центре возвышалась статуя непонятной формы, что-то из давно забытого футуризма, а по причудливо изгибающимся краям фигуры стекала вода. Нерегулярно и нелогично – в жаркие дни фонтан, бывало, выключали, а в ноябре, когда дожди шли чуть не каждый день, он работал, не переставая, как спешила сообщить хозяйка квартиры.       — Душ есть, но осторожнее с горячей водой, — эта самая хозяйка, дама лет пятидесяти пяти, ходила с отсутствующим взглядом, показывая все необходимое для жизни. — Сначала давай ей протечь. Иногда бывает совсем грязная, почти коричневая. Трубы тут старые. А бывает, что кипяток вдруг течет. Поэтому не лезь, по привычке, сразу.       Женя покивал. Он приехал в Солнцево один – Кирилл быстро ретировался по делам – и показать, что тут да как, ему было некому, только арендодательница что-то быстро рассказала, и та собиралась как можно скорее отсюда уехать. Причины он не знал.       Предполагал, что, возможно, это из-за отсутствия перспектив в глубинке, но ни разу до этого дня не видел, чтобы люди в таком возрасте куда-то переезжали ради новых возможностей.       Некоторое время они еще ходили по дому, хозяйка показывала, где искать средство от тараканов, куда ударить матрас на кровати, чтобы он распрямился, и дала инструкции о том, в какие часы не соваться в супермаркет. В определенное время, почти каждый день, магазин переживал нашествие людей преклонного возраста – скидки.       Женя ни с кем не познакомился в Солнцево, кроме Кирилла, но тот привез его, сводил в единственную на весь город приличную забегаловку с неплохим пивом, показал своему другу и уехал, а потому первое время Женя слонялся один – до супермаркета и обратно, закупая хлеб, местный сыр и остальное, по мелочи. Исследование не шло.       Кирилл обещал ему удивительное поселение с бесчисленным количеством диковинок для изучения, но приезд накатил на Женю хандрой. Ему ничего не хотелось, и каждый день проходил в Солнцево уныло. Он ни с кем не разговаривал, впал в кризис, и в нем Кирилл застал его, когда вернулся. Женя сразу, еще во время знакомства понял, что Кирилл не умеет сочувствовать, потому не рассказал. Кириллу постоянно нужно было куда-то бежать, где-то в области всегда горел какой-то нерешенный момент, а в соседнем доме его ждала выгодная сделка. На вопрос о том, чем же занимается по жизни, он так и не ответил напрямую, только загадочно улыбнулся, когда они сидели в баре и пили пиво.       Тогда Кирилл привел в бар приятеля – высокого, ростом примерно с самого Женю, а такое Женя видел редко. Обычно люди дышали ему примерно в плечо, а то и еще ниже. Друга звали Деян, он выглядел вежливым и спокойным, и почти все время молчал, потягивая из своей пинты. Лицо у него, с проступающими, пока скромно, но все же, морщинами, оставалось расслабленным и забетонированным уверенностью в чем-то своем, его словно ничего не волновало, но знал он, судя по всему, достаточно. Он не производил впечатление ленивого или заносчивого человека, скорее просто – оставался непотревоженным, как изваяние в музее, а его реплики – взвешенными. Пока Кирилл болтал обо всем на свете и суетился, Деян не проронил ни слова, а только слушал. Потом его начали спрашивать напрямую. Он отвечал, в отличие от Кирилла, медленно, вдумчиво, клал на невидимую чашу весов каждое слово. Пространно порассуждал, никого не задев и ничего важного не сказав, и снова затих. Его волосы, длинные для привычной прически человека такого возраста, обнимали лицо с боков, отбрасывая тени. Тонкие губы изгибались в полуулыбке.       — Нет, ты подумай, а? Вот, допустим, чем исследование поможет людям в кризис, к примеру? Или в войну? И не сказка какая-то, чтоб отвлечься, а научный трактат про славянский фольклор, а? — Кирилл выпил много, но все еще не опьянел. Его манера речи оставалась прежней. Они спорили с Женей о важности культуры, особенно в переломные периоды развития государства. Деян снова молчал. — Людям деньги помогают. Деньги и стабильность.       Кирилл обладал удивительным даром – любую мысль раскручивал так, чтобы его мнение казалось самым логичным и правильным. Еще дома, в столице, Женя от него жутко уставал. Молчать он не умел в принципе, а его размышления толкали в могилу – никто не в курсе, как надо, но он-то понимает, что тут к чему. Слушать-то других он слушал, но слышал очень и очень редко.       А еще источал самодовольство и удивительное, почти неприличное самолюбие. По правде говоря, он имел на это право, но Женя все равно раздражался, хоть и не злился. Странно, ведь обычно любые проявления явной, бескомпромиссной уверенности в себе выдергивали из него застарелую, детскую обиду, и он, снова становясь маленьким пацаном из частной школы, в которую его перевели лет в девять, будто стоял под светом софита на сцене и читал стихотворение Рембо, пока компания пацанов из параллельного класса строила ему рожи и грозила кулаками.       Мальчики растут непонятно – иногда медленно, постепенно, а иногда рывками, за лето. Женя переходил из одной школы в другую, пока мама искала ему лучшее место, и был мелким, худосочным и почти болезненно-легким. Ростом он не отличался, вымахал позже, к тому же – не умел постоять за себя. И в первой школе, и во второй ребята постарше лупили его от души, обзывали, подставляли и всячески издевались, пока Женя не научился защищаться и не вырос. Рост ему, конечно, помог. Но не сразу.       Тогда, в девять лет, он подумал, что хуже быть не может, а его жизнь, только начавшаяся, идет совсем не так, как должна идти, и что все это нечестно, и такое с детьми происходить не может. Сидел и перебирал эти мысли дома, не включая свет по вечерам и сильнее пугаясь теней. Наказывал себя, что ли? Конечно, все эти выводы сложились в нем не так стройно. Вылепить нечто осмысленное из потока юной печали тяжело, и Женя был слишком маленьким, чтобы понимать концепцию настоящей честности. Просто ощущал себя преданным чем-то большим, чем родители или учителя. Взрослые называют это судьбой или вселенной, но тогда Женя не знал. И пусть честность – вполне себе существующая материя, ее Женя понял далеко не сразу. Если понял вообще.       Время шло. Он рос, а коллектив пересобирался. Школа была достойная, и глупые, недалекие ребята там не задерживались. Все выправилось, и с тем выправилась Женина школьная жизнь. Потом Женя напишет посвящение на порванных страницах в итоге не вышедшего исследования о том, что школьные годы, пусть и со своими взлетами и падениями, запомнились ему самыми счастливыми. Он захочет пояснить, почему, и множество мелких деталей, моментов искренней радости, возникнут в его сознании – тех, что правда имели значение.       Но тогда, совсем взрослый и потерявший себя окончательно, он решит, что все это не достойно оказаться на страницах с благодарностями в важной, талантливо написанной работе, ведь там должно быть что-то такое же важное и профессиональное. Хотя, возможно, эти короткие и яркие эпизоды детской, практически нежной открытости и довольства миром были самыми стоящими мгновениями у Жени в жизни, питавшими его остатками чистой силы до конца.       Как-то так получилось, что и после вечернего похода в местный бар Женя не сразу смог влиться в размеренную и неторопливую жизнь Солнцево. Кирилл опять уехал, он остался. Только ходил в магазин, что-то уныло ел дома, читал книги, привезенные с собой, а больше ничего не делал. Писал колонку, как дома.       Иногда, проходя короткую дорогу от супермаркета, пестро и нелепо устроившегося в старом, деревянном доме, до квартиры, он осматривал район, но не видел в нем ничего выдающегося или хотя бы сколько-то интересного для изучения. Покосившиеся избы и кривые пятиэтажки не внушали доверия, и начинать «раскопки» Женя не решался. К нему вернулся уже знакомый болезненно-зеленоватый цвет лица, и все существо снова рвалось куда-то, силясь перепрыгнуть самого Женю, опередить, стать выше и быстрее, хотя он и его сознание все еще оставались одним целым. Он приехал, уверенный в своих силах. Кирилл разрекламировал Солнцево, как умел рекламировать почти что угодно, и Женя поверил ему, и жутко корил себя за это, ведь Кирилл был торгашом, совершенно не важно, кем именно он работал, и конечно, он мог нахвалить городишко, просто чтобы привезти нового, интересного знакомого с собой. Без причины, чтобы развлечься. Кириллу ничего не стоило обмануть, уйти от ответственности, подделать факты.       Улыбка не сходила с его лица, а руки постоянно искали себе дела – то он коллекционировал редкие значки, чтобы продать, то перевозил из закрытого Солнцево в столицу товары, которые нельзя было найти нигде еще. Он постоянно говорил, и, даже если когда-то его слова были правдивы, распознать, что из его речей является ложью, не представлялось возможным. Такие люди, как Кирилл, не ценят человека и человеческую жизнь, и Кирилл правда ее не ценил. Они с Женей познакомились в момент, когда Кирилл себя демонстрировал так ярко, как возможно – зубоскалил, а после не выказал ни единой крупицы сочувствия в сторону убившего себя человека, которого называл другом. Тогда Женя решил, что Кирилл ветреный, но уже потом осознал, что дело крылось намного глубже, в сути его личности. Если бы Женя верил в эзотерику, он бы решил, что с Кириллом что-то не так. То ли души у него не было, то ли карма прошлых жизней не отпускала в свободное плавание. Он на все смотрел обезличенно, его не волновали проблемы окружающих, а еще у него не было друзей. Приятелей – полно, но ни одного по-настоящему близкого человека. Никого, к кому Кирилл мог бы привести Женю в гости и сказать, что это его товарищ, так и не появилось в поле зрения за месяцы, что они общались.       Разве что Деян, но Деян… Черт знает, тоже он был странный.       И вот, уже несколько недель Женя обитал в Солнцево. До магазина и домой, сидеть в душной летней квартире без кондиционера, читать привезенное и корить себя за безделье. В некоторые вечера он выходил почти с заходом солнца – на площади сидели пожилые люди и играли в шахматы, без перемен и выходных. Они подолгу не двигались, думая над своими ходами, и в эти секунды, когда все замирали, Женя останавливался и наблюдал. Как восковые фигуры, поплывшие и морщинистые от жары, старики сидели и смотрели в доски: черное против белого, резное дерево в руках игроков. Константа в таком же старом городе. Остаточные лучи солнца усаживались на играющих, и Женя не двигался с места, глядя, как фигуры на доли секунд превращаются в статуи. Но магия уходила, и игра продолжалась. От старческого шахматного клуба хотелось проходить подальше.