Поединок остроумья

      Женя слушал тишину. Дома, в столице, ее было не дождаться: постоянно дробили асфальт; кто-нибудь включал музыку в три часа ночи; ездили скорые и полицейские машины, сверкая разноцветными мигалками; тяжелые грузовики проносились под окнами, а те дребезжали стеклами, особенно в старых домах, где еще не успели сменить деревянные рамы на стеклопакеты.       Солнцево ночью вымирало, ненадолго просыпалась природа. Ненавязчивая, вежливая: сначала, перед закатом, в небе стайками летали птицы, собираясь на ночлег, попозже начинали концерт сверчки, и стрекот слышался до позднего вечера, часов до одиннадцати, но в дождливые дни не было и его. Сегодня обещали дождь. Духота снова стояла почти невыносимая, и вечером упрямо пекла тридцатиградусная жара. К девяти стало полегче, но Женя успел нагреться за день, а в квартире, конечно, никто не вешал кондиционер. Гулять с Деяном они не пошли – не хотели поджариться на потрескавшемся асфальте, хотя взяли за привычку все время куда-то ходить. На прогулках Деян внимательно выспрашивал, что Женя думает о тех или иных вещах, и показал еще пару рисунков на стенах в городе.       — И правда, как порталы, — что-то в манере рисования подбивало Женю наклониться и втемяшиться лбом в стену у каждой работы.       Деян лишь довольно улыбался, радостный тому, что Женя слушает.       Но в жару, вместо очередной, Женя весь день писал статью про летнее солнцестояние в колонку, пил воду со льдом и курил.       Когда работа закончилась, он обнаружил, что не знает, чем себя занять – они так часто и так надолго уходили гулять с Деяном, что в свободный вечер он потерялся в одиночестве. Вытер лоб, покрывшийся испариной, вышел на воздух, прикрыв балконную дверь, и присел на старый деревянный стул, такой же скрипучий, как балкон.       Через пару минут громыхнуло вдалеке. Молнии и ветер. Небо, затянутое тучами, будто бы опустилось совсем низко, пушистыми облаками трогая маленькие деревянные дома и топя верхушки тех, что посмелее подпирали небосвод. Стихия заурчала ближе; снова молнии, а затем и дождь рухнул стеной, такой плотной, что очертания города пропали во влажной темноте. Женя вдохнул, – воздух стал плотным, вкусным – не удержался и улыбнулся. Никаких примесей бензина, только летняя гроза и хвойный лес. Он закинул ногу на ногу. Может, стоило просто уехать в отпуск? Ничего не писать, дать себе время и отдохнуть? Он наблюдал, как дождь успокаивается, прикуривая сигареты, одну за одной, и наполняя старинную хрустальную пепельницу с цветочным узором на дне. Поглаживал пальцами гравировку с аббревиатурой на портсигаре. Он часто находил холод металла спасением, канатом, перекинутым между реальным миром и чернильницей мыслей.       Через пятнадцать минут цветы пепельницы скрылись под окурками, а Женя все сидел, пока ливень не утих, сначала становясь дождем, но, совсем скоро, прекращаясь вовсе. С крыши балкона капало на козырек, теперь Солнцево звучало как гигантский ксилофон. Впервые за долгое время Женя ощутил покой. Работа не была написана, а будущее скрывалось за поворотом, но, сидя на покосившемся стуле, он смог отгородиться от всех переживаний, погружаясь в сладостно-ленивый, умиротворяющий сон наяву.       Внизу зашуршали голоса. Пусть квартира и находилась на пятом, предпоследнем этаже, соседство с площадью увеличивало слышимость в разы, и Женя с интересом навострил уши. Мимо дома шли двое. Один человек шагал широко и медленно, а второй как будто бы подпрыгивал, стараясь успеть за первым.       — Яга не давала добро, — голосок у попрыгунчика колол тоненькой иголкой. Женя не любил такие тембры, надтреснутые, высокие, почти всегда истеричные. Явно детские. — Мы в беду попадем!       Повисло молчание, шаги прекратились. Говорившие остановились рядом с домом, в тени деревьев у подъезда. Женя свесился через перила, пытаясь рассмотреть, но ни черта не увидел.       — А это не важно, — второй голос, низкий, спокойный, наоборот уходил в хрип, потому что его обладатель старался говорить шепотом. Он осадил паникера, и шепот выходил громкий, возможно, даже более громкий, чем обычный человеческий голос. — К тому же, она ничего не знает. А старику давно пора упокоиться. Он сам от своего безумия устал. К тому же, подтолкнем нашего героя…       Остаток слов потонул во дворе. В ответ зашелестело бормотание, но Женя не расслышал, что именно и кто сказал. Он весь подобрался, сигарету потушил, и, пока незнакомцы перешептывались, рванулся с балкона к входной двери, кое-как попадая стопами в разношенные, всегда зашнурованные кеды. Он успел схватить телефон и бегом пустился по подъезду, перешагивая через три, а иногда и четыре ступеньки, перепрыгивая через половину пролетов, пару раз споткнулся и нехорошо приземлился на лодыжку, чертыхнувшись. Боль пронзила нерв до колена.       На первом этаже Женя затормозил, вдохнул пару раз, выравнивая пульс, и к двери подошел тихо, на цыпочках, прислушиваясь к происходящему на улице.       Кровь пульсировала в ушах, сердце колотилось в горле, он дышал, как ему казалось, так громко, что слышно было в каждой квартире подъезда, но отчаянно постарался ничего не упустить. Он всю жизнь чувствовал, будто что-то важное ускользает от его внимания, и переживал, что не найдет ничего стоящего в захолустном городке на краю страны, и его метания, растянувшиеся на несколько недель, только сейчас столкнулись с чем-то, что могло бы опровергнуть страх, преследовавший его по пятам. Женя, конечно, не поверил, что речь идет о настоящей Бабе Яге, но само упоминание пробудило в нем азарт, интерес, он чуть не приплясывал, стоя у двери в подъезд, как карикатурный персонаж, прислонившись всем лицом к щели между дверью и покосившимся железным косяком.       Голоса все еще были там. Тот, что спокойный, что-то объяснял. Женя почти ничего не слышал, и, сдавшись, потянулся ближе к разговору, приоткрывая дверь в подъезд. На входе был код, но магнитные крепления не работали, и подъезд всегда оставался открыт, и Женя этим воспользовался, но дверь скрипнула. Она вся, снизу доверху, проржавела, и петли надсадно застонали. Голоса стихли. Женя замер, вцепившись в металлическую ручку, осторожно вытянул голову в образовавшееся пространство между косяком и дверью, прислушиваясь к ночной тишине. Теперь она оглушительно наседала на него, давила, а фигуры у дерева исчезли. Улица пустовала. Женя осторожно протиснулся в проход, шагнул на дорожку и огляделся. Никого. Тьма словно сгустилась вокруг него, не пуская пройти дальше, но он упрямо сделал еще пару шагов.       А потом его ударили по затылку, и он упал, сразу же теряя сознание.