(Не) играй с огнём.

Волнение притупил никотин. Жалко нельзя взять и выключить сердце, а вместе с ним и голову, умеющую рефлексировать. Всё плохо. Всё очень и очень плохо. О Ренате она думает чаще, чем должна была бы, и оправданий сему недоразумению найти не удается. Они виделись дважды. Первый — алкогольный, невероятно смешной и откровенный. Литвинова всю биографию тогда ей вывалила, большую часть своих секретов поведала и смотрела в глаза с непрошибаемой нежностью и честностью. Кто бы тут устоял? Второй — почти трезвый, по-прежнему легкий и… снова откровенный. Рената позволила ей прикосновения. Земфире думалось, что Литвинова позволила бы ее рукам продвинуться и намного дальше, поведи она себя настойчивее. С диагнозом определилась быстро — шоковое состояние: от него тремор идет, бессонница и неспокойство, от него одного… Ограничься они словесными баталиями и во второй раз, ничего этого сейчас бы не было. Она бы не думала о человеке, с которым провела всего несколько часов, несколько суток. Земфира снова схватила телефон. Она ни в коем случае не была человеком действия, скорее размышлений, и только потом, при идеальных раскладах, действия, но сейчас невмоготу было ждать: стадия «подумай о ней» достигла критической отметки. Посмотрит на нее и определится. «если хочешь услышать настоящую музыку, приходи ко мне на концерт. буду рада увидеться.» — она отправила на только вчера сохраненный номер сообщение вместе с названием клуба. — Что ты такая дерганная сегодня? — вспомнив, что не одна, Земфира встряхнула волосами, пряча за ними, отросшими, раздражение и глаза. — Обычная. — Земфира, я же тебя не первый год знаю, — привычно ласковая рука Насти легла ей на затылок. Певица вяло улыбнулась. И правда, не первый. Земфира тоже знала Калманович, ее характер и чувства… Она могла предсказать даже ее поступки. — Хм. Тебе по пунктам расписать? Первое. Во вторник Литвинова вытянула меня в джаз-клуб и снова взорвала мне мозг. У меня не получается перестать о ней думать. Второе. Я почти не сплю. Но новый альбом вроде как наклевывается. Третье. Я злюсь на тебя. — За что? — За твои попытки манипулировать мной. Почему мне звонит Андрей и просит подтвердить выступление на фестивале, о котором я ни сном ни духом? Почему ты договариваешься за моей спиной? Калманович вздохнула, убирая руку. — Земфира, ты имеешь что-то против этого фестиваля? Скажи, что конкретно, тебе не нравится, и тогда я всё отменю. — Твое участие! Услышь меня! Хватит строить из себя моего босса, окей? Глаза напротив обиженно сверкнули, но Настя нашла в себе силы промолчать — кажется, она не хотела ей портить настроение перед концертом. Мудрое решение. Поэтому Земфира испортила его себе сама и снова достала сигареты. Никогда еще время не тянулось так медленно.

***

Стоя у микрофона под светом софитов, она пыталась… вернуть себя. Обычно сцена оставалась просто сценой; обычно Земфира растворялась в музыке, в лицах напротив; обычно разговаривала через строки с пришедшими; обычно, но только не сегодня. Знакомая магия не сработала, нервы шкалили, она видела всех и никого, она из многоголосого гудения вычленить что-то пыталась, услышать, и через музыку обращалась не к слушателям, а к Ренате. Исключительно к Ренате, мать его, Литвиновой. Взгляд залипал на ней до неприличия долго. И подстрокой шли мысли. Земфиру на части буквально разрывало. Она с отчаянием, с тупой надеждой представляла, как скоро окажется дома и напьется, нажрется прям в хлам, выблюет всё. И понимала, как непрофессионально ее поведение. Лажи не было в голосе, в нотах, она знала их все наизусть, и пальцы выверенной механикой брали нужные аккорды, всё было идеально кроме того, что… Не здесь она была, не для них пела. «Пиздец», — пронеслось у нее в голове, когда их глаза с Ренатой в очередной раз встретились. От ее сияния, от счастливой полуулыбки внутри всё закоротило. Земфира в полной мере осознала, что пропала, влипла по самые уши, и ничто ее больше не спасет. Не здравый смысл так точно. Почему она это чувствует и чувствует так сильно? Она плохо знает Литвинову, они виделись всего дважды! Дважды, черт дери! Ну, пофлиртовала она с ней, ну, поулыбалась, ну, языком помолола — наверняка Рената со всеми такая открытая! Наверняка! Ближе к завершению выступления, Земфира коротко кивнула Ренате на закулисье в приглашении. Сердце било чечетку. Сгорит. Точно сгорит. Ну, и пусть. Земфира влетела в гримерную, она смутно помнила как по пути, инстинктивно, за кулисами выловила Литвинову и протащила ее за собой, крепко удерживая за руку; через туман слышала она и лестные оды из ее незакрывающихся уст, что-то там про «божественное, захватывающее дух, великолепное». Зрачки Земфиры всё еще были расширены от адреналина и света софитов, волосы всё еще растрепаны, она всё еще чувствовала себя очень и очень потной. И заведенной. Но Рената об опасности не подозревала. Она закрывала дверь в тот самый момент, когда певица решилась в два шага сократить между ними дистанцию и впечатать ее в дверь. Лишь тяжелое дыхание перебивало тишину. Энергия, эйфория… они до сих пор плескались в Земфире и искали выхода. — Земфира… Земфира дышала ей в губы, смотрела в эти широко распахнутые удивленные глаза — и она не хотела знать, что Рената скажет после — поэтому просто накрыла ее губы своими. Нежности не было, осторожности — тоже, одна лишь лихорадка и отчаянная нужда. Рената запустила тонкие пальцы в ее волосы и губы приоткрыла, едва почувствовала первое прикосновение языка. Застонала в рот. И больше Земфира, оглушенная бешеным биением их сердец, не слышала ничего.