Вопреки устоям

      Вечер того же дня. Питер, центр, бар «Рюмка».       Название бар получил не за изысканную посуду, а потому что все питье там подавали в граненых стаканах – отчасти дань совку и ирония над собой. Место было темным, прокуренным (несмотря на запрет), с диванами в пятнах и музыкальным центром, который играл «Агату Кристи» и «Сплин» по очереди. Идеальное логово для двух друзей, у которых одна истерика на двоих.       Вера сидела за столиком у окна, в котором отражалась ее помятая физиономия. Она успела переодеться в джинсы и ту самую худи, которую мать назвала «мешком для картошки». Туфли валялись под стулом. На столе стояла вторая (нет, третья) рюмка водки, и Вера собиралась выпить ее почти сразу после второй, потому что ее нервы все еще были на пределе.       — Ты издеваешься, — сказала она в телефонную трубку, потому что Кирка опаздывал уже на двадцать минут. — Где ты?       — Я на месте, блядь, ищу тебя! — голос Кирки перекрывал гул голосов. — Ты в черном углу?       — Я в черном углу? Какой еще, нахуй, черный угол? Я у окна, где табличка «Курить разрешено».       — Там везде можно курить. Ладно, сдаюсь. Подними лапу.       Вера подняла руку. Через десять секунд Кирка плюхнулся напротив, весь в шарфе до бровей и с улыбкой маньяка.       — Ты выглядишь как ебаный следователь, который раскрыл дело, — заметила Вера, разглядывая его новую стрижку – очень короткую, почти под ноль с боков.       — Ошибаешься, я выгляжу как человек, который пришел успокоить свою подругу, — Кирка скинул шарф и подозвал официантку. — Мне, пожалуйста, белое вино. Сухое. И много. И еще бутылку водки для нее, — махнул он рукой на Веру, — у нее горе.       — У меня не горе, — огрызнулась Вера, но рюмку приняла. — У меня работа.       — Это синонимы, милая.       Официантка (девушка с зелеными волосами и пирсингом в носу) принесла вино, водку и тарелку с вялеными томатами, от которых Вера отмахнулась, но потом съела три штуки, делая вид, что просто пробует.       — Ну, — Кирка отпил половину бокала одним глотком и выдохнул. — Рассказывай. Какая она?       — Кто? — Вера сделала вид, что не поняла.       — Дед Пихто! Злата, мать ее, Викторовна. Та самая женщина, из-за которой у тебя в четырнадцать лет случилась первая ночная фантазия, не связанная с мальчиками из класса. Рассказывай все. Подробно. С интонацией.       Вера закатила глаза, но набрала воздух в грудь. И начала.       — Во-первых, она вышла из кабинета сама. Понимаешь? Не секретарша за ней пришла, не звонок. Она просто вышла. Встала в дверях, и я забыла, как дышать.       — Классика жанра, — кивнул Кирка, пододвигая к себе томаты.       — Она была охуенная, Кирка. Знаешь, возраст ее только красит, у нее все еще грудь стоит, как у восемнадцатилетней. Ты спросишь, откуда я это поняла? Да вот оттуда, она была без лифчика совсем. Врубился? В ее-то возрасте.       — Ты поэтому не могла дышать? Из-за сисек?       — Заткнись. Я не могла дышать, потому что она смотрела. — Вера сделала глоток водки, поморщилась. — Она смотрит так, будто раздевает тебя и одновременно прикидывает, сколько ты стоишь на рынке рабов.       — Дорого, надеюсь? — Кирка подмигнул.       — Она назвала меня «наивной дурой». Сказала, что это редкое качество в наше время. И что я «не боюсь послать человека нахуй, если надо».       — О, Господи. Она тебя хочет.       — Совсем ебнулся башкой? Она подруга моей матери. Она всего лишь взяла меня на работу. Испытательный месяц, ненормированный, и она сказала погладить брюки, потому что я вырядилась как на субботник, понимаешь ли.       — Брюки? Ты была в брюках? — Кирка скорчил гримасу. — Я же просил юбку!       — Я филолог, а не проститутка.       — Иногда это одно и то же, дорогая.       Вера засмеялась, и смех вышел нервным, с хрипотцой. Она закурила, хотя бар этого не одобрял, но официантка с зелеными волосами только махнула рукой – мол, кури, все равно тут все курят.       — Кир, ты не представляешь. Она стояла у окна, и свет падал так, что я видела каждую морщинку у глаз. И эти морщинки – они не старят, а делают ее… живой, что ли. Как будто она каждый год своей жизни заслужила.       — Господи, Вера, ты сейчас говоришь как поэтесса-декадентка в запое. Выпей еще.       Вера выпила.       — И потом она села за стол, — продолжила она, вращая пустую рюмку. — И сказала: «Профессионалы с опытом думают, что они умнее меня. А ты знаешь, когда надо заткнуться». И тут она улыбнулась. По-настоящему. Я увидела ее зубы.       — Ты влюблена, — констатировал Кирка, откидываясь на спинку дивана. — Ты влюблена в нее снова. Как в четырнадцать. Как в семнадцать. Ты никогда не перестанешь, правда?       Вера хотела возразить, но в голове вдруг всплыл один эпизод. Она отставила рюмку и уставилась в потолок.       — Помнишь, я рассказывала про тот случай, когда мне было семнадцать?       — Тот, где она сказала тебе не лезть в журналистику?       — Да. Я тогда пришла к ней в кабинет. Маленький такой офис в Василеостровском районе. Как сейчас помню, она сидела в кресле, крутила ручку. И я ей почти призналась. Не в любви, нет. Я хотела спросить: «А вы считаете меня красивой?» Но вместо этого спросила про журфак.       — Ты слабачка, — Кирка отхлебнул вина.       — Я была подростком, идиотом. Она сказала: «Журналистика – это продавать свою совесть. Ты слишком гордая для этого. Иди в филологию, научись понимать слова». И я пошла. Потому что она сказала.       — Ты пошла на филфак из-за женщины, в которую была влюблена?       — Я пошла на филфак, потому что она была единственным взрослым, который не врал мне. — Вера затушила сигарету, взяла новую. — Моя мать говорила: «Ты можешь все, Верочка». А Злата сказала: «Ты можешь не все. Но то, что умеешь, делай хорошо». Это было честно.       Кирка молчал, смотрел на нее с какой-то странной, почти материнской нежностью.       — Ты поэтому так переживаешь? Потому что она для тебя – эталон?       — Не эталон, — Вера покачала головой. — Она… как заноза. Которую нельзя вытащить, потому что она уже срослась с мясом.       — Поэтично. И мерзко. — Кирка поднял бокал. — За занозы, которые мы не можем вытрахать из себя!       — За это, блядь.       Они чокнулись. Вера выпила, закусила вяленым томатом и скривилась – кислый, сука.       Музыкальный центр переключился на «Сплин» – «Выхода нет». Бар наполнился гитарным перебором и тоской, которую Вера привыкла считать родной.       — А у меня, кстати, новости, — Кирка вдруг оживился, заерзал. — Я познакомился в тиндере с интересным парнем. Он архитектор. Из Берлина. Ты представляешь? Берлин, Верусь. Столица свободной любви и дешевого пива.       — И ты его уже клеишь? Он здесь, в Питере?       — Он здесь по работе. На неделю. Мы договорились встретиться сегодня, — Кирка загадочно улыбнулся. — Здесь, в этом баре.       — Что?! — Вера чуть не поперхнулась водкой. — Ты позвал меня на свою свиданку? Я буду третьим лишним?       — Ты будешь моей поддержкой и прикрытием, — Кирка понизил голос. — Если он окажется маньяком, ты вызовешь полицию. Если он окажется не маньяком, ты уйдешь, и я его уведу к себе.       — Ты мудак, Аркадий.       — Знаю.       И тут, как по заказу, в дверях бара появился мужчина. Высокий, под два метра, в длинном черном пальто и с бородой, аккуратно подстриженной. Борода была рыжая, а волосы на голове – русые. Сочетание странное, но Кирка, судя по его лицу, был на грани инфаркта.       — О, Господи, — выдохнул Кирка. — Он пришел. Он реально пришел. Он еще красивее, чем на фото.       — Иди к нему, — сказала Вера. — Чего ты сидишь?       — Я боюсь.       — Ты боишься бородатого немца? Ты, который в прошлом году затащил в постель парня с татуировкой на члене?       — Не на члене, на лобке!       — Все равно иди.       Кирка встал, поправил шарф, одернул свитер и пошел к выходу, где все еще стоял архитектор, оглядываясь по сторонам. Вера видела, как Кирка подошел к нему, что-то сказал, и тот улыбнулся – широко, открыто, по-немецки основательно.       Через минуту Кирка вернулся с мужчиной.       — Вера, это Томас. Томас, это Вера, моя лучшая подруга и единственная лесбиянка, которую я знаю.       — Я не лесбиянка, — поправила Вера, пожимая Томасу руку. Ладонь у него была сухая и теплая, как батарея. — Я бисексуалка, которая не определилась.       Томас кивнул, серьезно, и сказал с сильным акцентом, переставляя слова по-немецки:       — Да, это есть нормально. В Берлин мы все не определились.       Вера засмеялась. Кирка засмеялся. Томас сел рядом с Киркой, и Вера вдруг почувствовала себя стюардессой, которая наблюдает за зарождающимся романом в салоне самолета.       — Ты пить? — спросил Томас у Веры.       — Пью. Водку.       — О, водка – гут. Но я пиво любить. Здесь есть пиво?       — Только «Балтика», — разочаровала его Вера.       Томас поморщился:       — Ваш «Балтика» – это не есть пиво. Это вода с алкоголь. Но ладно, я пить водка. Водка везде одинаковый.       Официантка принесла еще рюмок и тарелку с солеными огурцами – Томас заказал сам, потому что, услышав «водка», сказал: «Надо огурец, да? В Германии мы есть брецель, но огурец тоже работать».       Они выпили за знакомство. Томас крякнул, закусил огурцом и одобрительно покачал головой.       — Так, — сказал он, поворачиваясь к Кирке. — Я хочу знать. Почему она называть тебя «Кирка»? Твоя имя есть Аркадий, да? «Кирка» – это такой маленький церковь?       Кирка чуть не поперхнулся вином.       — Кирха – это церковь по-немецки. А кирка – это инструмент. Такой, чтобы стены долбить.       — О, — Томас заинтересовался. — Ты работать с кирка? Ты строитель?       — Нет, я дизайнер. Но прозвище прилипло еще в универе. Мы летом в стройотряде работали. И я виртуозно умел обращаться с киркой – долбить старую штукатурку, вскрывать полы. Ребята обзывали меня «Кирка», а потом сократили до «Кир». Но Вера упрямая, она до сих пор по полной называет.       — Потому что ты и сейчас долбишь все, до чего дотронешься, — усмехнулась Вера. — Только теперь не стены, а... Ну ты понял, короче.       — А, — Томас понимающе кивнул и посмотрел на Кирку с новым интересом. — Значит, ты умелый с кирка. Я надеюсь, не только со стеной.       Кирка покраснел.       Вера засмеялась и подняла рюмку:       — За инструменты, которыми мы работаем.       Через полчаса, после энной рюмки, Томас уже сидел ближе к Кирке, почти вплотную, и слушал Веру с растущим интересом.       — Расскажи про эта женщина, — попросил он. — Начальница. Она есть старая?       — Ей пятьдесят три, — сказала Вера. — Это не старая.       Кирка, который как раз отпил вино, поперхнулся, закашлялся и уставился на Веру с выражением священного ужаса.       — Пятьдесят три? — переспросил он. — Твоей матери – пятьдесят четыре, если я правильно помню. А Злата – ее подруга. То есть она…       — Да, Кир, — устало сказала Вера. — Она ровесница моей мамы. Спасибо, что напомнил.       — О, Господи, — Кирка откинулся на спинку дивана и прижал руку к груди. — Ты хочешь трахнуть мамку Стифлера. В прямом эфире. При живых зрителях.       — Кого? — не понял Томас.       — Мамку Стифлера, — повторил Кирка с благоговением. — Фильм «Американский пирог». Такая телка, мама одного из героев. Все пацаны с ума по ней сходили, потому что она была горячая, взрослая и знала, что делать. Это же классика!       — А, — Томас кивнул. — У нас в Германии тоже есть такой фильм. Там мама тоже красивая.       — Вот и Вера влюбилась в русскую версию, — Кирка покосился на подругу с прищуром. — Только вместо пирога – архитектурное бюро, а вместо школы – офис с панорамными окнами.       — Заткнись, — сказала Вера, но без злости. — Она не мамка Стифлера. Она… она просто женщина, которая хорошо выглядит для своих лет.       — Для своих лет? — Кирка приподнял бровь. — Да она лучше выглядит, чем мы оба вместе взятые. Ты видела ее фотки в инстаграме? Там она в купальнике на Мальдивах. У нее пресс, как у двадцатилетней.       — Откуда ты знаешь про ее инстаграм? — насторожилась Вера.       — А ты думала, я не полюбопытствую? — Кирка усмехнулся. — Я же твой лучший друг. Я должен знать врага в лицо.       — Она не враг.       — Она – соблазнительница, — поправил Кирка. — Которая к тому же дружит с твоей мамой. Серьезно, Вер, это же сюжет для порно с плохим сценарием.       Томас, который слушал этот диалог с невозмутимостью немецкого инженера, вдруг сказал:       — Я не смотреть этот фильм. Но мамка Стифлера – это быть комплимент, да?       — Огромный, — подтвердил Кирка. — Если тебя называют мамкой Стифлера, значит, ты секс-бомба с допуском к пенсии.       Вера запустила в него скомканной салфеткой.       — Ты идиот, Аркаша.       — Зато веселый, — парировал он. — А ты серьезная, как на похоронах. Выпей лучше.       — Вера, — вдруг сказал Томас, поворачиваясь к ней всем корпусом. — А когда-нибудь ты целоваться с ней?       Вера поперхнулась дымом. Закашлялась, постучала себя по груди, выпустила сигарету в пепельницу.       — Ты в своем уме? — выдохнула она. — Какие, нахуй, поцелуи? Она – подруга моей матери. Лучшая подруга. Если я ее поцелую, моя мать меня убьет. А потом ее убьет. А потом они вдвоем будут стоять над моим трупом и выяснять, кто больше виноват.       — Так нет? — уточнил Томас.       — Нет! — почти заорала Вера. — Мы не целовались. И не будем. Потому что это… это как целовать тетю.       — Твоя тетя тоже носить костюм и не носить лифчик? — спросил Томас.       Кирка заржал так, что чуть не упал с дивана.       — Томас, ты гений, — выдавил он сквозь смех.       — Я просто спросить, — пожал плечами немец.       Вера хотела обидеться, но не смогла. Вместо этого она затушила сигарету, налила себе еще водки и сказала:       — Слушайте сюда. Она – Злата. Красивая, умная, циничная стерва. Она всю жизнь смотрит на меня так, будто я – диетический ужин, который она, может быть, съест, а может быть, выбросит. Я для нее – ребенок. Который разбил хрустальную черепаху.       — Черепаха? — переспросил Томас. — Как можно разбить черепаха? Это животное.       — Хрустальную, — встрял Кирка. — Статуэтку. Хрусталь, старая работа. Мы играли в индейцев, я запустил в Веру подушкой, она увернулась, и черепаха полетела с подоконника. Хрусталь ударился об угол и разлетелся на куски.       — А, — Томас понимающе кивнул. — Хрусталь хрупкий, да. Моя бабушка уронить хрустальный пепельница, и она разбиться.       — Вот именно, — сказала Вера. — И с тех пор Злата называла меня «черепашка».       — Это мило, — заметил Томас.       — Это унизительно.       — В Берлин это быть мило. Но мы не в Берлин. — Томас откинулся на спинку дивана, обнял Кирку за плечи и сказал, глядя прямо на Веру: — Я думать, Вера, что эта женщина… она знать про твой чувства. Давно знать. И она использовать это. Не для секс. Для власть. Ей нравится, что ты смотреть на нее так. Это делать ее сильной.       Вера молчала, потому что возразить было нечего.       — Ты психолог? — спросила она наконец.       — Я архитектор, — ответил Томас. — Но мост и человек иметь много общий. Надо найти точка опоры.       Кирка положил голову Томасу на плечо и сказал:       — Если ты сейчас скажешь что-то умное про фермы и балки, я уйду.       — Не сказать, — пообещал Томас. — Я сказать только, что Вера надо перестать быть черепашка. Надо стать… я не знаю… львица.       — Львица? — усмехнулась Вера.       — Да. Которая кусать, когда ее трогать.       — А если меня не трогают?       — Тогда львица сама трогать.       — Томас, — сказала Вера серьезно. — Ты хороший человек. Оставайся таким.       — Я стараться, — кивнул он.       Они заказали еще. Водку, вино, пиво для Томаса. И еще огурцов, потому что закуска кончилась, а пить без закуски – это уже не веселье, а диагноз.       — Ты останешься на ночь у него? — спросила Вера у Кирки, когда Томас отошел в туалет.       — Если он меня позовет, — Кирка мечтательно закатил глаза. — Он такой… надежный. Как мост, про который он говорит.       — Ты влюбился в архитектора из Берлина за три часа?       — А ты влюбилась в свою начальницу за восемнадцать лет. У каждого свой срок.       Вера не стала спорить.       Томас вернулся, сел на свое место, и рука его снова легла на колено Кирки.       — Вера, — сказал он. — Ты хороший друг. Аркадий говорит, что ты лучший. Я рад, что вы есть.       — Мы тоже рады, что ты есть, — сказала Вера. — Приезжай еще.       — Я приехать. И ты приехать в Берлин. Мы искать тебе женщина. Без костюм, но с добрый сердце.       — Не надо мне женщины без костюма, — вздохнула Вера. — Мне нужна та, которая уже есть.       — Тогда иди и возьми, — сказал Томас просто.       Вера подняла рюмку:       — За то, чтобы мы брали то, что хотим.       — За это, блядь, — подхватил Кирка.       Томас сказал:       — За это, гут.       Они выпили.       Официантка с зелеными волосами принесла счет. Вера хотела заплатить, но Томас выхватил бумажку и сказал: «Я приглашать. Потому что я гость в вашем город и потому что вы есть веселье».       — Ты хороший человек, Томас, — повторила Вера. — Только не обижай моего друга.       — Я не буду. Я его украсть в Берлин.       — Только через мой труп.       — Договорились.       Кирка расцеловал Веру в обе щеки, шепотом сказал: «Я позвоню завтра, не жди меня сегодня, я, возможно, буду покорять немецкий мост», — и ушел с Томасом под руку.       Вера осталась одна.       Она докурила сигарету, допила остатки вина из Киркиного бокала и подумала: «Интересно, а Злата сейчас где? Дома, наверное. В своей квартире с панорамными окнами. Пьет, может быть, виски. Или чай. И не знает, что какая-то дура сидит в баре и вспоминает ее шрам на плече».       Она надела туфли, вышла на улицу. Дождь кончился, небо очистилось, и в разрывах туч виднелись звезды.       — Ебать, — сказала Вера, глядя на них. — Как же я хочу, чтобы она меня поцеловала. Хотя бы раз. И тогда можно будет умереть.       Она зажгла последнюю сигарету, пошла к метро и всю дорогу улыбалась – пьяная, счастливая, абсолютно безнадежная.