Вопреки устоям

      Вера спала. Не просто спала – отсыпалась после пятничного пиздеца: мартини, бухгалтерия, Кирка со своей философией про хрустальную черепаху и такси в три ночи. Она лежала на животе, раскинувшись поперек кровати, и видела сон, в котором кофемашина поливала ее водой из кулера. Приятный такой сон. Освежающий.       Телефон завибрировал.       Вера не ответила.       Завибрировал снова. Потом еще раз.       Она сунула руку под подушку, нащупала трубку, приложила к уху, не открывая глаз.       — Алло, — прохрипела она голосом человека, которого переехала фура. Фура извинилась и уехала, не оставив документов.       — Вер, ты чего спишь? Уже почти полдень! — голос Лидии Павловны был бодрым, как утренняя зарядка по телевизору. Таким бодрым, что хотелось застрелиться. — Ты вчера что, пила?       — Мам, не начинай, — простонала Вера, переворачиваясь на спину. — У меня работа была. Тяжелая неделя. Я даже не помню, как домой добралась.       — Ах да, работа. У Златки. Ну как она там? Не заездила тебя?       — Пока жива. Она. И я. Но это чудо, граничащее с медицинским.       — Вот и славно. Слушай, я баню затопила. Приезжай. Отдохнешь, попаришься, расскажешь все. Я вареников налепила. С вишней. И самогоночки настоечки – пальчики оближешь.       — Мам, я не хочу в баню. Я хочу спать. Я хочу лежать на этой кровати и не двигаться до понедельника. А лучше – до следующего года.       — Всю жизнь так проспишь, — отрезала Лидия Павловна. — Приезжай, говорю. Через час жду.       — А кто еще будет? — спросила Вера, чувствуя подвох где-то на уровне копчика. Копчик ныл – верный признак грядущего пиздеца.       — Ты и я. Кому еще, — слишком быстро ответила Лидия Павловна. Голос стал чуть выше, чуть веселее, как у человека, который врет и знает, что врет, но надеется, что не спалят. — Давай, собирайся. И красного прихвати, у меня закончилось.       И повесила трубку.       Вера уставилась в потолок. Потолок был белый, с трещиной в виде Байкала.       «Что-то здесь не так, — подумала она. — Слишком быстро ответила. Слишком весело. Значит, кого-то пригласила. Наверное, тетю Галю из пятого дома. Ту, которая пьет настойку из мухоморов и каждую субботу впадает в транс под «Ой, цветет калина». Или ту свою подругу с дачи, которая рассказывает, как она выходила замуж за вдовца, а он оказался коллекционером фарфоровых слоников и теперь они живут втроем – она, он и слон».       Она взяла телефон, набрала Кирку.       — Алло, — сонный голос, с хрипотцой, похожей на шорох гравия. — Ты снова звонишь? Я спать хочу. Мы вчера до трех ночи...       — Мать зовет в баню. Говорит, только мы вдвоем. Но я чувствую, что там будет кто-то еще.       — И кого ты боишься? Теть Галю? Она безобидная. Как всегда принесет свою лечебную настоечку, бахните, словите глюки.       — Не знаю. Но у меня копчик ноет. Это плохой знак. Копчик у меня ноет только перед глобальным пиздецом, сравнимым разве что с парадом планет.       — Твой копчик ноет, потому что ты вчера пыталась уснуть на офисном диване в позе «сломанный стул», — сказал Кирка. — А баня – это просто баня. Иди, парься. Выпей с матерью. Расслабься. И не вздумай звать меня. Я в бани не хожу. У меня кожа нежная, как у персика. Персики не парят. Персики едят.       — Понятно все с тобой.       — Ага, как обычно. Давай, вали в баню. И красного возьми, не позорься. И огурцов соленых. Под сэм святое дело.       Вера вздохнула, слезла с кровати, доплелась до душа, встала под горячую воду и простояла там пятнадцать минут, глядя в кафельную плитку и размышляя, почему мать не может оставить ее в покое хотя бы в выходные. Почему баня? Почему не кино? Почему не просто позвонить и сказать: «Как дела, доча?» Нет. Обязательно баня, вареники и подозрительное веселье в голосе.       Потом натянула джинсы, свитер (дырявый на локте, но теплый, как объятие бабули), сунула в сумку сменку, бутылку красного, пачку сигарет («Парламент», синие, потому что «Парламент» – это почти как успокоительное), и поехала.       Такси было дорогим, водитель – молчаливым, а дорога – долгой. Вера смотрела в окно на питерское небо. Бабье лето выдалось на славу: солнце, паутинки летают, воздух прозрачный и холодноватый – уже не лето, но еще не осень. Самый питерский сентябрь, когда надеваешь куртку, а через час снимаешь, потому что припекает. Листья на березах только начали желтеть, кое-где уже краснели клены. Вера подумала: «Баня. Вареники. Мать. Может, и правда ничего страшного».       Наивная дура. Наивная, небритая дура с ноющим копчиком.              

***

      Дом стоял в коттеджном поселке, в двадцати минутах от города. Маленький, деревянный, с резными наличниками и петухом на крыше – флюгером, который мать покрасила в красный цвет, потому что «так веселее». Петух скрипел на ветру, как душа Веры перед собеседованием. Каждое движение ветра сопровождалось жалобным металлическим звуком – казалось, петуху надоело быть флюгером и он хочет, чтобы его наконец пристрелили.       Вера толкнула калитку, прошла по дорожке мимо грядок с укропом и петрушкой. Пахло пирогами, мокрой землей, дымом из трубы и чем-то сладким – вишневые вареники, мать их уже варила. И еще – немного дымком, баня топилась с утра пораньше.       Она поднялась на крыльцо, потопала ногами, чтобы сбить грязь с кед (кеды были порваны у большого пальца, но Вера считала, что это придает им шарм), и толкнула дверь.       — Мам, я приехала! — крикнула она, скидывая кеды в прихожей.       Лидия Павловна стремительно вышла из кухни. На ней был яркий розовый халат с крупными желтыми цветами, который казался ей слишком большим. На ногах у нее красовались тапочки с помпонами, которые шелестели по полу, словно маленькие пушистые зверьки. А на голове царил такой беспорядок, что даже Медуза Горгона нервно отступила бы в сторону. Ее образ напоминал героиню советского фильма, снятого без участия художника по костюмам, но с отличным звукорежиссером.       — Верочка! — она обняла дочь, и Вера почувствовала запах пирогов, хлорки (мать обожала драить все «Доместосом»), бюджетного шампуня с крапивой «Чистая линия» и еще чего-то знакомого. Дорогого парфюма. Женского. С древесными нотами и мускусом.       Вера знала этот запах. Злата. «Черная орхидея» от «Том Форд».       — Мам, — сказала Вера, отстраняясь и заглядывая матери в глаза. — У тебя гости?       — Гости? — Лидия Павловна отвела глаза в сторону. Уставилась на фикус в углу. — Какие гости? Ты моя гостья. Проходи, раздевайся.       Вера прошла в гостиную. И остановилась как вкопанная.       На вешалке в прихожей, рядом с ее старой курткой и материнским пуховиком (который мать носила уже пару лет, потому что «в нем удобно»), висела чужая. Длинная, черная, из ткани, которая не мнется и не промокает. Итальянский крой, меховая опушка на капюшоне – натуральная, блестит. Стоили такие куртки как Верина зарплата за три месяца. Если не за четыре.       И под курткой – ботинки на низком каблуке. Кожаные, итальянские, с тонкой шнуровкой и аккуратными швами. Ботинки, которые не скрипят, не натирают и выглядят так, будто их чистит специально обученный человек с бархатной тряпочкой.       Вера узнала эти ботинки. Она видела их в приемной «Зеркала», когда Злата приходила на работу и сбрасывала их у двери кабинета. Один раз Вера даже украдкой посмотрела на размер – тридцать седьмой. Зачем ей это? Она не знала. Но запомнила.       Кровь отлила от лица.       — Мам, — медленно сказала Вера, оборачиваясь к матери. Голос ее был тихим, ровным, таким, каким говорят перед тем, как взорваться, но тихо. — Чьи это ботинки?       Лидия Павловна вздохнула, как нашкодившая школьница, и развела руками. Жест был настолько театральным, что Вера почти ожидала поклона.       — Злата приехала. Полчаса назад.       — Ты пригласила мою начальницу? — Вера повысила голос. — В баню? И не сказала мне?       — Ты бы не приехала, — сказала мать виновато, переминаясь с ноги на ногу в своих шуршащих тапках. — А ей одной скучно. У нее выходной. Я ее давно звала. Еще две недели назад. Она все отказывалась, а сегодня сказала: «Ладно, Лид, уговорила».       — Мам, ты с ума сошла! — Вера зашептала, потому что Злата была где-то рядом, наверняка, в гостиной. — Она моя начальница! Она меня на собеседовании «наивной дурой» назвала! Она заставляет меня покупать ей гель для душа за семь тысяч рублей! А ты ее в баню зовешь!       — Не ори, — шикнула Лидия Павловна. — Она в гостиной, чай пьет с бергамотом. Я ей твои любимые конфеты поставила, с орехом. Иди, поздоровайся. Будь вежливой.       — Я не могу. Я сейчас...       — Можешь. Ты уже взрослая девочка, которая в детстве часто донимала Злату. Она стала для нас как родная, а ты все еще стесняешься. Так что успокойся и иди пить чай.       Вера выдохнула, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошла в гостиную.       Злата сидела на старом, продавленном диване, который мать отказывалась менять, потому что это был любимый диван отца. Он часто сидел на нем за просмотром телевизора, пока мать, как проклятая, битый час впахивала в огороде.       Злата была одета в обычные синие джинсы, которые Вера никогда раньше на ней не видела. Они так плотно облегали ее бедра, что Вера невольно залюбовалась плавными линиями ее женственной фигуры.       Свитер на ней был мешковатым, серым, с высоким воротом из мягкой шерсти. Он выглядел так, что хотелось прикоснуться к нему лицом. Волосы Златы были распущены, седая прядь упала на лоб. На ногах у нее были серые носки с красными носами в виде оленей, которые смотрели на Веру своими веселыми бусинками глаз. Но это не выглядело комично. На Коваленко редко что-то могло сидеть не так, даже эти чертовы носки.       Вера забыла, как дышать. Легкие отказались работать. Сердце ушло в пятки.       — Привет! — произнесла Злата, откладывая в сторону мамину любимую чашку с изображением петухов, которую она купила на рынке три года назад за сто рублей. — Лида сказала, что ты будешь очень удивлена.       — Удивлена? — Вера прислонилась к дверному косяку, потому что ноги едва держали ее. — С чего бы это? Все хорошо, — она попыталась изобразить искреннюю улыбку, но улыбка вышла настолько кривой, что любой врач принял бы ее за признак инсульта.       — Лида сказала, ты принесешь красное, — спокойно сказала Злата. — Неси.       Вера хотела возразить, но вместо этого пошла в прихожую, достала бутылку и вернулась. Трясущимися руками она откупорила ее, налила себе в стакан и сделала большой глоток.       Злата смотрела на нее, поджав губы. Не осуждающе. Скорее с интересом. Как на подопытную мышку, которая вдруг начала танцевать вальс.       — Пойдешь в баню? — спросила Злата.       — Не знаю, — сказала Вера, опускаясь в кресло. — Еще не решила.       — Решай быстрее. Лида уже веники запарила. Березовые.       — Я березу люблю, — неожиданно для себя сказала Вера.       — Тогда тем более.              

***

      Через пятнадцать минут уже все сидели за столом, на котором были вареники с вишней в большой миске, сметана в розетке и сливочное масло, нарезанное квадратиками. Также на столе стояли два салата: оливье, приготовленный с любовью из картошки, колбасы, горошка и майонеза, и «сельдь под шубой» – слоеная и красивая, с укропом сверху.       Пили три вида напитков: красное вино, которое принесла Вера, белое вино от Златы и самогон, настоянный на рябине, разумеется, от Лидии Павловны. Эта настойка была мутной, ароматной и такой крепкой, что после нее, казалось, невозможно будет вспомнить, что произошло за день.       Вера налила себе красного, выпила половину бокала залпом, почувствовала, как тепло разливается по горлу, и немного расслабилась. Злата пила белое – маленькими глотками, как будто дегустировала на винокурне. Лидия Павловна – настойку, крякнула после первого глотка и улыбнулась.       — Ну, рассказывай, Вер, — сказала мать, пододвигая дочери тарелку с варениками. — Как тебе работа? Не гоняет тебя Златка? Не заставляет по ночам работать?       — Мам, — Вера покосилась на Злату. Та сидела с идеально ровной спиной, отрезала вареник вилкой, откусила половину и жевала с видом королевы, которую заставили есть в трактире, но трактир оказался неожиданно хорош. — Мы сейчас действительно будем обсуждать мою работу? При моей начальнице?       — А чего такого? — Лидия Павловна пожала плечами. — Мы в неформальной обстановке. Не на совещании. Можно и расслабиться.       — Расслабишься тут, — буркнула Вера.       — Вера хорошо работает, — спокойно сказала Злата, не поднимая глаз от тарелки. — Я довольна. Она быстро учится. Не ноет. Не просит прибавки каждую пятницу. Перепечатала восемнадцать контрактов за два дня. Это рекорд.       — Я не рекорды била, — Вера почувствовала, как щеки заливаются краской. — Я просто делала свою работу.       — Вот и молодец, — Лидия Павловна похлопала дочь по руке. — Я всегда говорила, что у Веры золотые руки. Только ленивая она. Спит до полудня.       — Мам!       — А что? Правда. Я в ее возрасте на трех работах работала и дом вела. Огород, засолка, варенье. И на профсоюзных собраниях выступала. А она – журналистика, подумаешь. Писала про мэра, ее уволили. Хорошо хоть ты, Златка ее под свое крыло взяла.       — Лида, не надо на нее давить, — сказала Злата, откладывая вилку. — Она справится. Испытательный срок покажет, на что способна.       — Ты всегда ее защищала, — усмехнулась Лидия Павловна, пододвигая Вере салат. — Еще когда она маленькая была, ты ее из всех передряг вытаскивала. Помнишь, как она вечно что-нибудь да вытворяла. То черепаху разобьет, то окно вышибут с Аркашкой. Два оболтуса.       — Помню, — Злата посмотрела на Веру. Взгляд был теплый, чуть насмешливый. — Я тогда думала: «Ремня ей не хватает».       — И что? — спросила Вера, чувствуя, что сейчас провалится сквозь землю, сквозь фундамент, сквозь грунтовые воды и выплывет где-нибудь в Австралии.       — И ничего. Ты выросла. Теперь работаешь на меня. Вроде бы пока ничего не разбила и не сломала.       Лидия Павловна улыбаясь переводила взгляд с дочери на Злату и обратно, как на теннисном матче.       — Это только начало, — сказала она. — Так что держи ее в узде, не давай ей поблажек.       — Обязательно, — усмехнулась Злата.       Вера залпом допила красное вино и потянулась за белым.              

***

      Вареники кончились. Салаты – тоже. Бутылки опустели наполовину. Лидия Павловна встала, потянулась, хрустнула позвоночником (позвоночник хрустнул, как сухая ветка) и сказала:       — Все. Баня готова. Идемте, девчонки, попаримся.       Вера поперхнулась остатками вина.       — Мам. Я передумала. Я не пойду в баню.       — А что такого? Стесняешься? — Лидия Павловна без зазрения совести уже снимала халат. Под ним ничего не было, кроме голого тела и тапок с помпонами. Она накинула простыню. — Мы все бабы. Стесняться нечего. У всех одинаковое строение.       — У всех разное! — заорала Вера. — И я не хочу, чтобы мое видел кто-то, кроме меня и гинеколога!       — Гинеколог – не в счет, — махнула рукой мать. — Златка, ты идешь?       — Иду, — сказала Злата, вставая.       Лидия Павловна ушла в предбанник. Злата – за ней. Вера осталась в гостиной одна.       Через пару минут из предбанника послышался голос матери: «Вер, иди к нам, а то весь кайф пропустишь!» Вера промолчала, взяла бутылку вина, налила себе полный стакан, выпила залпом.       — Ну нахрен, я туда ни ногой, — сказала она в пустоту.       Минут через десять в кухню, шлепая мокрыми тапками, зашла Лидия Павловна. На ней была простыня, на голове – тюрбан, лицо красное, счастливое. Она открыла холодильник, достала банку соленых огурцов.       — Ты чего не идешь? — спросила она, открывая банку. — Парилка – класс. Златка уже на полке лежит, мурлычет как кот.       — Мам, — Вера понизила голос, покосилась на дверь в предбанник. — Я не пойду. Ты не понимаешь.       — Чего я не понимаю?       — Я… — Вера замялась, покраснела, потом выпалила: — Я не бритая. Ну… там. Везде. Поняла?       Лидия Павловна вытащила огурец из банки, откусила, прожевала, посмотрела на дочь.       — И что? — спросила она. — Думаешь, Злата полезет рассматривать? У нее своих дел полно.       — Мам, я не хочу, чтобы моя начальница видела меня… в таком виде.       — В каком? В нормальном? Женском? — Лидия Павловна откусила еще огурца. — Вер, ты в бане, а не на конкурсе красоты. Пар, жар – всем плевать, бритая ты или нет. Главное, чтобы веником не промахнулись.       — Я привыкла мыться одна, — упрямо сказала Вера. — И не хочу, чтобы кто-то пялился на мои… мои заросли.       — Какие заросли? — мать засмеялась. — У тебя там джунгли?       — Мам!       — Что? Ты сама сказала – заросли. Я представляю лианы, мартышек…       — Мам, прекрати!       Лидия Павловна захохотала, чуть не выронив банку.       — Господи, Вер, — сказала она, вытирая слезы. — Ты меня убиваешь. Кому нужна твоя лобковая растительность? Златка не будет рассматривать. Она ее и у себя не рассматривает.       — Мам!       — Ладно-ладно. — Лидия Павловна поставила банку на стол, обняла дочь. — Не хочешь – не ходи. Только вот веники отличные. Жалко, что ты не попробуешь.       Она шлепнула Веру по попе и ушла обратно в предбанник.       Вера осталась на кухне, сжимая пустой стакан. Щеки горели. Она выругалась про себя, налила еще вина, выпила и вышла на крыльцо.              

***

      Огород у Лидии Павловны был небольшой, но ухоженный – грядки с укропом, петрушкой, луком, последними осенними огурцами. Бабье лето стояло теплое, днем еще можно было ходить в футболке, но вечерами уже тянуло холодком. Две старые яблони, усыпанные краснобокими яблоками, из которых мама собиралась варить варенье на следующей неделе. В углу расположился каркасный бассейн. Синий тент, прозрачная вода. Теплица из поликарбоната, в которой дозревали остатки помидор.       Вера залезла в теплицу, сорвала огурец, вытерла его о штаны и откусила. Хрустко, сочно, пахнет летом и свежестью. Потом вышла, встала у крыльца, зажгла сигарету.       С баней творилось что-то непонятное. Пар из трубы валил столбом – мать поддавала жару. Голоса доносились приглушенные, смех – низкий, хрипловатый. Злата смеялась. Вера слышала этот смех и чувствовала, как внутри поднимается что-то теплое, расслабляющее, опасное.       Она докурила, сорвала еще один огурец, села на скамейку, жевала и смотрела на небо. Небо было серым, низким, готовым вот-вот пролиться дождем.       И тут дверь бани распахнулась.       Вера не поверила своим глазам.       Из бани выбежали две женщины. Голые.       Вера подавилась огурцом. Остаток выпал из рук и покатился по траве.       — Вы офигели?! — заорала она.       Лидия Павловна бежала первой. Ее мягкие, по-домашнему уютные ягодицы подпрыгивали в такт бегу, быстро и смешно. Из-под ног летели брызги из лужи.       За ней – Злата. Вот это было зрелище. Упругая, подтянутая, с ямочками на боках, которые называют «галифе» в спортивных кругах. Ее задница подпрыгивала ритмично, как хорошо настроенный двигатель. Мокрая, распаренная, с мокрыми волосами, развевающимися на ветру. С седой прядью, прилипшей к щеке. С грудями, которые тоже подпрыгивали, потому что закон всемирного тяготения никто не отменял.       Вера закашлялась так, что из глаз потекли слезы. Она отвернулась, вжала голову в плечи, закрыла глаза руками, но перед внутренним взором все равно стояла эта картина – прыгающие ягодицы ее начальницы.       Сначала раздался двойной всплеск – сначала мать, потом Злата. Потом смех. Обеих.       — Водичка-то теплая! — крикнула Лидия Павловна. — Иди к нам!       — Вы с ума сошли! — заорала Вера, не оборачиваясь. — Вы обе сошли с ума! Вы голые!       — В бане голые, Вер! Это нормально!       — Нормально – это когда я не вижу голую начальницу! Я не готова к этому психологически!       — Не ори, соседи услышат!       — А ты не бегай голой по участку! У тебя огород, а не нудистский пляж!       Лидия Павловна рассмеялась. Злата – тоже, низко, с хрипотцой. Вера слышала этот смех – такой же, как на собеседовании, когда Злата назвала ее «наивной дурой». Только тогда это звучало цинично, а сейчас – свободно.       — Вер, повернись, — сказала мать.       — Нет!       — Повернись, говорю. Вода непрозрачная, ни хрена не видно.       — Мне плевать, что там видно! Я принципиально не смотрю!       — Ты уже посмотрела, — сказала Злата. — Так какая теперь разница?       Вера покраснела так, что уши загорелись. Поспешив скрыть стыд, тут же прикурила очередную сигарету.       — Я не смотрела! Я... — жадно затянувшись, пыталась оправдаться Вера.       — Опять она курит, все легкие уже прокурила, — сказала Лидия Павловна, обращаясь к Злате. — На работе тоже ходишь, позоришься? В курилку бегаешь?       — Бегаю, — буркнула Вера в спину.       — А начальница что? — Лидия Павловна повернулась к Злате, откинувшись на стенку бассейна. Вода доходила ей до груди, волосы мокрыми змейками лежали на плечах. — На работе она тоже в курилку бегает каждые полчаса? Или хоть прилично себя ведет? За столом не спит?       Злата усмехнулась. Медленно, смакуя.       — Бегает, — сказала она. — Разок. Но только в обед. Иначе эффективность падает. А на совещаниях, если ей скучно, она рисует в блокноте. Я видела. В среду она нарисовала кота.       Вера замерла.       — Ты видела? — переспросила она, все еще не оборачиваясь.       — Я все вижу, Вера, — спокойно сказала Злата. — Это моя работа.       — Как маленькая, ей-богу. Тридцать лет ума нет! — не унималась Лидия Павловна, как будто позорить дочь перед чужими людьми было для нее хобби.       — Мам, отвянь уже.       — Не груби матери, мы всего лишь шутим.       — И поэтому ты бегаешь голой перед моей начальницей?       — Я не бегаю. Я шла в бассейн. Это разные вещи. Бегают на стадионе. А я культурно отдыхаю.       — Культурно – это когда халат надевают!       — В бане халаты не носят. В бане парятся.       — Вы уже напарились! Надевайте халаты и вылезайте!       — Нет, — сказала Лидия Павловна. — Мы будем сидеть здесь, пока ты не залезешь.       — Я не залезу.       — Залезешь.       — Не залезу.       — Тогда мы будем сидеть до вечера.       — Мам!       — Что «мам»? Я сказала – залезай.       Вера посмотрела на Злату. Та смотрела на нее в упор. Без усмешки. Без осуждения. Просто смотрела.       — Иди, — сказала Злата. — Вода теплая. Не стесняйся.       — Я не стесняюсь. Я...       — Тогда иди, — перебила Злата. — Или ты боишься?       — Я ничего не боюсь.       — Не видно.       Вера выругалась про себя (длинно, витиевато, с упоминанием всех родственников Златы до седьмого колена), плюнула, скинула кеды, стянула джинсы. Осталась в трусах и майке. Трусы были старые, с принтом божьих коровок. Майка – белая, в которой она спала.       — О, — сказала Лидия Павловна, увидев ее. — А трусики у тебя красивишные.       — Мам, прекрати, — сказала Вера, подходя к бассейну.       Она опустила ногу в воду. Тепло. Как парное молоко. Или как признание любимого человека.       Она залезла по пояс, села на ступеньку, обхватила колени руками.       — Ну вот, — сказала Лидия Павловна. — А ты боялась.       — Я не боялась. Я была против.       — Одно и то же.       Мать вылезла из бассейна, накинула простыню.       — Я в парилку, — сказала она. — Там жар не вышел. А вы пока посидите, поболтайте.       И ушла, шлепая мокрыми ногами по дорожке.       Минуту молчали. Вера смотрела на воду. Злата – на нее.       — Лида... интересная женщина, — сказала Злата.       — Моя мать – ненормальная, — сказала Вера. — Она всегда была ненормальной. Но сегодня она превзошла саму себя. Это новый уровень.       — Она тебя любит.       — Любить и сводить с ума – это разные вещи. Она выбрала второе.       — Ты правда не хотела в баню?       — Правда.       — Или просто не хотела со мной?       Вера подняла голову. Посмотрела в глаза Злате. Карие, почти черные, с золотистыми крапинками у зрачка.       — Не хотела с начальницей.       — Сейчас я не начальница. Сейчас я – гостья твоей матери.       — Это не отменяет того, что в понедельник ты будешь начальницей. И я буду смотреть на тебя и вспоминать, как ты бегала голая по огороду.       — Надеюсь, это будут теплые воспоминания.       Вера не нашлась, что ответить.       Злата откинулась на стенку бассейна, закрыла глаза. Волосы разметались по воде, седая прядь – как одинокая нить на темном полотне. Вода плескалась у ее ключиц.       — Ты красивая, — сказала Вера. Тихо. Почти шепотом.       Злата не открыла глаз.       — Я знаю, — сказала она. — И ты тоже.       — Я не...       — Ты. — Злата открыла глаза, повернула голову. — Ты красивая. Просто не умеешь это показывать. Или не хочешь.       — Я хочу. Просто... — Вера замялась. — Не знаю как.       — Это приходит с опытом. Или с возрастом. — Злата усмехнулась. — У тебя есть время.       — Спасибо.       — Не за что.       Они снова замолчали. Где-то в теплице пискнул комар. На яблоне каркнула ворона.       — Ты придешь в понедельник на работу? — спросила Вера.       — А куда я денусь? Понедельник – день тяжелый. Отчет по клиентам, совещание с китайцами, обед с партнерами. — Злата вздохнула. — Скука смертная.       — Могу кофе принести.       — С корицей.       — Хорошо.       — И без сахара.       — Ты же пьешь с сахаром.       — Со следующей недели буду без.       Вера кивнула.       Из бани вышла Лидия Павловна – красная, распаренная, в простыне, похожая на римскую матрону на пенсии.       — Ну что, девчонки, — сказала она. — Я пива хочу. И рыбы соленой.       — Есть пиво? — спросила Злата.       — В холодильнике, — кивнула мать. — Вер, сходи.       Вера вздохнула, вылезла из бассейна (трусы промокли насквозь, майка прилипла к телу), натянула джинсы, кеды и пошла за пивом.       «Я тут, как на работе, — думала она. — Это ад. Но почему-то мне здесь нравится».              

***

      Наутро Вера проснулась на диване в гостиной. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне Сахара, а в пустыне Сахара в этот момент была засуха. Язык напоминал наждачную бумагу.       Она приоткрыла один глаз – и увидела Злату, сидящую в кресле напротив. В мамином халате. Зеленом. С большими розовыми цветами. И порванных тапках.       Вера села, схватилась за голову.       — Почему ты в мамином халате?       — Потому что я не предполагала оставаться с ночевкой, — спокойно сказала Злата. — Лида сказала: «Куда ты поедешь в таком состоянии?». И выдала мне это великолепие.       — Ты могла уехать.       — Куда? До города двадцать минут на такси. Я не помню, как вызывать такси, когда у меня двоится в глазах.       — У тебя двоится?       — Уже нет. А у тебя?       — У меня троится.       — Ты вчера много пила.       — Я вчера пережила стресс. — Вера опустила ноги на пол, потянулась. Позвоночник хрустнул. — Голая начальница в бассейне. Это стресс.       — Это жизнь, — усмехнулась Злата.       Вошла Лидия Павловна с подносом. На подносе – огуречный рассол (домашний, мутный, с укропом), черный хлеб, нарезанный толстыми ломтями с салом, и три таблетки аспирина на блюдечке.       — Пейте, — скомандовала она. — Живее будете.       Вера выпила рассол залпом, закусила хлебом. Злата – медленно, маленькими глотками, как белое вино вчера вечером.       — Ну что, девчонки, — Лидия Павловна села на диван, поджав под себя ногу. — Как самочувствие?       — Мам, не надо громко, — простонала Вера.       — А я тихо. — Мать понизила голос до шепота. — Так лучше?       — Не издевайся.       Злата допила рассол, положила аспирин в рот, запила водой из графина.       — Лид, ты умеешь устраивать вечеринки, — сказала она.       — Я умею устраивать баню, — поправила Лидия Павловна. — А вы умеете пить.       — Это мы умеем, — сказала Вера. — Вопрос – зачем?       — Чтобы расслабиться, — мать пожала плечами. — Ты, Вер, слишком напряженная. Все время в делах, в заботах. Посмотри на Злату. Отдыхает как человек.       — Злата – начальница, у нее есть право отдыхать.       — У всех есть право отдыхать. — Злата посмотрела на Веру. — Даже у ассистентов. Особенно у ассистентов.       Вера хотела возразить, но не нашлась.       — Ладно, — сказала она. — Завтра в девять?       — Завтра в девять, — кивнула Злата. — Отчет по клиентам. И кофе – без горечи.       — С корицей?       — С корицей. Ты не забыла.       — Я запоминаю важное.       Злата улыбнулась.       Лидия Павловна смотрела на них и улыбалась тоже.       — А знаете что, девчонки? — сказала она. — А давайте я омлет сделаю. С сыром. И зеленым луком. С огорода.       — Мам, я не хочу есть.       — А надо. После пьянки обязательно надо. Организм требует. — Она встала, поправила халат. — Злат, ты будешь?       — Буду, — сказала Злата. — Спасибо.       Лидия Павловна ушла на кухню. Вера и Злата остались вдвоем в гостиной.       — Она хорошая, — сказала Злата. — Твоя мать.       — Она невыносима.       — Это одно и то же.       Вера вздохнула, откинулась на спинку дивана.       — Завтра опять понедельник, — сказала она.       — Завтра понедельник, — согласилась Злата.       — Я ненавижу понедельники.       — Я тоже. Но мы ходим на работу. Потому что надо платить за квартиру.       — И покупать гель для душа за семь тысяч рублей.       — И покупать гель для душа за семь тысяч рублей, — кивнула Злата. — Это важно.       Вера засмеялась. Злата – тоже.       На кухне зашипела сковородка.