Вопреки устоям

      Вера влетела в «Северную башню» за три минуты до опоздания, но все равно умудрилась запыхаться, как лошадь после кросса. Туфли скрипели – проклятые стельки снова съехали, и теперь каждый шаг отдавался в позвоночнике каким-то писклявым стоном, будто она наступила на семейство мышей.       Охранник даже не поднял голову, просто махнул рукой на турникет. Вера приложила пропуск, пластиковая карта жалобно пискнула.       — Соболева, вы сегодня бледная, — раздалось с ресепшн, как только Вера перешагнула порог приемной.       Елена Сергеевна сидела за стойкой с идеальной укладкой и улыбкой, от которой хотелось окреститься и позвонить адвокату. На ней была блузка цвета слоновой кости, такая наглаженная, что, казалось, ею можно было резать бумагу.       — Отдыхала, Елена Сергеевна, — буркнула Вера, проскакивая к своему столу. — Отдыхала так, что теперь мне нужен санаторий. Или гипноз. Или и то и другое.       — Ваше остроумие, Соболева, всегда приятно удивляет.       — Я стараюсь.       Вера рухнула в кресло. Кресло жалобно скрипнуло – оно помнило еще того ассистента, который исчез при невыясненных обстоятельствах. Голова была тяжелой. Не от похмелья – с этим разобрались еще в воскресенье, когда они втроем пили рассол и мать жарила омлет, а Злата сидела в ее зеленом халате с розовыми цветами и смотрела на Веру так, будто знала какую-то страшную тайну. Нет, голова была тяжелой от воспоминаний.       Прыгающие ягодицы.       Боже, какие ягодицы. Упругие, мокрые, с ямочками на боках – теми самыми «галифе», которые обычно бывают у спортсменок или у женщин, которые всю жизнь бегают от своих проблем. Злата бежала от бани к бассейну, и эти ягодицы подпрыгивали в такт бегу – ритмично, как хорошо настроенный поршень. А груди... Вера зажмурилась и мысленно дала себе пощечину.       «Соберись, твою мать. Ты на работе. Твоя начальница за стенкой. Нельзя думать о начальнице голой. Это как думать о маме голой. В смысле, тоже нельзя, но по другим причинам».       Она открыла глаза и увидела на столе записку от Елены Сергеевны, написанную каллиграфическим почерком, от которого у любого нормального человека зачесались бы пальцы переписать:       «Соболева. Подготовить договоры для китайских партнеров. К 10:00. Перепроверить печати и переводы. Любые ошибки – к моему сведению. Е.С.»       — К ее сведению, — прошептала Вера. — То есть стукачество поощряется.       — Я слышу, — раздалось с ресепшн.       — Я знаю, Елена Сергеевна.       Вера встала и подошла к кофемашине. Итальянское чудовище с жужжанием замигало красным светом. По привычке она нажала кнопку «эспрессо» и положила три кусочка сахара, совершенно забыв о том, что вчера ей говорила Злата. Видимо, вместе с парами алкоголя из ее головы выветрилось и некоторое количество серого вещества. Как сказал бы Кирка: «Пей пиво, ссы мозгами».       Кофе вылился в чашку черной жижей. Пахло горелым, но терпимо.       Она постучала в дверь кабинета.       — Войдите, — раздалось изнутри.       Голос был сухой, утренний, без хрипотцы. Злата уже пришла в форму.       Вера зашла.       И чуть не выронила чашку.       Злата сегодня была в другом. И это «другое» ударило Вере в голову, как кусок кирпича.       На Злате была юбка. Юбка-карандаш. Темно-синяя, почти черная, обтягивающая бедра так, что Вера на секунду забыла, как дышать. Юбка была выше колена – не вульгарно, но достаточно, чтобы показать, что у Златы отличные ноги. Икры стройные, щиколотки тонкие. Туфли-лодочки на высоком тонком каблуке – красные. Красные, твою мать. Единственное яркое пятно в образе.       Но это было не главное.       Главным была блузка.       Шелковая, синяя, чуть светлее юбки. С воротником-стойкой. И с вырезом. Не глубоким – так, намек. Треугольник, открывающий ключицы. И чуть ниже. Вера увидела родинку на левой ключице, которую раньше не замечала. Увидела, как ткань облегает грудь. Увидела, что под блузкой снова нет ничего – или есть, но такое незаметное, что разницы никакой.       У Веры застучало в висках. Гулко, как отбойный молоток.       «Соберись, — сказала она себе. — Ты на работе. Это твоя начальница. Не пялься на ее вырез, как подросток на порносайте».       Но взгляд не слушался. Он скользил по ключицам, по вырезу, по родинке. Вера чувствовала, как лицо заливается краской. Щеки горели, уши – тоже.       «Ты ведешь себя как школьница под гормонами, идиотка. Она тебе не девушка. Она – Злата Викторовна Коваленко, владелица архитектурного бюро, подруга твоей матери и женщина, которая бегала голой по огороду. Черт!»       — Кофе, — выдавила Вера, ставя чашку на стол. Голос дрогнул. Она поставила чашку криво – край наехал на край подставки.       Злата посмотрела сначала на чашку, потом на Веру. Взгляд – долгий, изучающий.       — Три куска, эспрессо, — сказала Вера, стараясь не смотреть на блузку. Смотрела в стену. В стену было безопасно.       Злата отхлебнула. Поморщилась.       — Я же просила без сахара, — спокойно сказала она.       Вера прикрыла глаза, мысленно отругав себя за забывчивость.       — Прости, совсем вылетело из головы.       — Соберись, сегодня много важных дел. — Злата отодвинула чашку.       Вера взяла чашку, развернулась. Сделала два шага к двери.       — И Вера.       Она обернулась.       — То, что было в субботу… — Злата сделала паузу, поправила рукав блузки. Движение было медленным, и Вера снова увидела ключицы. — Не выноси из этого кабинета.       — Я и не собиралась, — сказала Вера, чувствуя, как пульс отдается в горле. — У нас, как в бойцовском клубе. Что было в бане, осталось в бане.       — Вот и хорошо.       Вера вышла, закрыла дверь и прислонилась к стене. Стена была холодной. Вера прижалась к ней щекой, потом лбом, потом всей головой.       — Ты идиотка, — прошептала она. — Ты конченная идиотка. Она в юбке, а у тебя сердце выпрыгивает. Ты ведешь себя как пятнадцатилетний мальчик, который увидел училку без лифчика.       Она сварила новый кофе. Без сахара. С корицей. Горький, как ее жизнь. Отнесла.       Злата кивнула, сделала глоток. На этот раз никакой реакции.       — Садись, — сказала она, кивнув на стул.       Вера села. Старалась смотреть Злате в глаза. Не ниже. Ни в коем случае не ниже. В глаза, в глаза, в глаза – у нее красивые глаза, карие, почти черные, с золотистыми крапинками. Смотри в глаза.       На столе лежала папка. Кожаная, темно-синяя, с золотым тиснением «Зеркало».       — Договоры с китайцами, — сказала Злата, пододвигая папку к Вере. — Проверь все. Суммы, печати, даты. Если найдешь ошибку исправь и положи на стол.       — А если ошибка серьезная?       — Тогда сообщишь мне. — Злата посмотрела на дверь, потом снова на Веру. — Без свидетелей.       Вера взяла папку, встала. Старалась не смотреть на юбку, когда Злата поправляла ее, садясь глубже в кресло.       Не получилось.       Юбка задралась на полсантиметра. Полсантиметра, блядь. Вера увидела край чулка – кружевной, тонкий. И застонала мысленно.       «Все, я труп. Я клинический труп, который забыл закрыть глаза».       Она вышла, села за стол, открыла папку. Китайские иероглифы плясали перед глазами, но Вера не могла сосредоточиться. Перед глазами стояла блузка. Синяя. Шелковая. Родинка на ключице.       — Твою мать, — прошептала она.       — Я все еще здесь, — сказала Елена Сергеевна.       — Это я китайцам, Елена Сергеевна. У них там трудный день.       Вера тряхнула головой, взяла лупу. Проверила первый лист. Русский текст: «Стороны обязуются исполнить обязательства в течение 30 (тридцати) календарных дней». Китайский: «тридцать рабочих дней».       — Разница, — сказала Вера. Исправила.       Дальше. ИНН, КПП, ОГРН – все сошлось.       Пятнадцатая страница. Счет-фактура.       Вера прочитала русский текст. Потом китайский. Перечитала. Перевела по иероглифам.       — Вот это пиздец.       Сумма в договоре на русском: 12 500 000 рублей. На китайском: 12 500 000 юаней.       Разница – в десять раз.       Вера посмотрела на подпись внизу. Злата. Ее подпись стояла на каждой странице. Изящная, с завитушками, как вензель на старинном письме.       Вера взяла папку, подошла к кабинету Златы, неуверенно постучала и зашла.       Злата сидела за ноутбуком, пальцы летали по клавиатуре. На столе стояла чашка с недопитым кофе. Синяя блузка переливалась при свете, и Вера снова увидела ключицы.       «Смотри в глаза, идиотка. В глаза».       — Я нашла, — сказала Вера, закрывая дверь. — Ошибка.       — Сумма? — Злата даже не удивилась.       — Да. Рубли и юани. В спецификации, пункт 4.2. Десятикратная разница.       Злата закрыла глаза. Потерла переносицу пальцами.       — Ты уверена?       — Абсолютно. Я проверила три раза.       — Исправь. На русском и на китайском. Поставь новую печать. Старый лист уничтожь.       — Хорошо.       Вера развернулась, пошла к двери.       — И Вера.       Она обернулась.       Злата смотрела на нее. Взгляд – долгий, теплый, без обычной колючести. Синяя блузка мерцала при свете лампы, и Вера снова заставила себя смотреть в глаза.       — Спасибо, — сказала Злата. — Ты спасла мне много нервов.       — Я просто делаю свою работу, — сказала Вера.       — Ты делаешь ее хорошо.       Вера вышла, села за стол. Перепечатала страницы, поставила печать, старый лист порвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорку. Елена Сергеевна наблюдала за ней с легким подозрением, но промолчала.       В обед Вера спустилась вниз, вышла через служебный выход – и оказалась на знакомой бетонной площадке. Дождь моросил, урна была забита бычками.       Там уже стояла Света – в неизменном синем халате, резиновых сапогах и с сигаретой в зубах.       — Здрасьте, — сказала Вера, зажигая «Парламент».       — Здрасьте, — ответила Света, выпуская дым. — Ты чего бледная? Начальница загоняла?       — Нет. Выходные были… насыщенные.       — С мужиком, что ли? — Света подмигнула. Глаз у нее был хитрый, как у кота, который украл колбасу и теперь делает вид, что так и было.       — С женщиной, — буркнула Вера и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Но Света не придала значения.       — Ну, женщины тоже могут загонять, — философски заметила она, затягиваясь. — Я в молодости с подругой в баню ходила. Она меня веником так отходила, что я три дня сидеть не могла. А потом еще и массаж сделала. Я думала, я умру. Но хороший массаж, знаешь, он с болью.       — Не в этом смысле, — сказала Вера.       — А в каком? — Света прищурилась.       — В обычном. Баня, пар, вареники. Ничего такого.       — Ну смотри. А то я смотрю, ты вся красная. Как помидор на грядке.       — Это от ветра.       — Ветра нет.       — От дыма.       — Дым в другую сторону.       Вера вздохнула. Света была не пробиваема.       — Света, а вы давно здесь работаете?       — Пять лет, — Света затянулась, выпустила дым в серое небо. — Вторую владелицу вижу. Первым был мужик, полковник в отставке. Он требовал, чтобы в кабинете пахло хвоей. Я спреем брызгала «Еловый аромат». Потом бизнес выкупила эта, — она кивнула в сторону здания. — Спрей запретила. Сказала: «Пахнуть должно чистотой, а не елкой». Я зауважала.       — Она требовательная, — сказала Вера.       — Требовательная, но справедливая. Это редкость. — Света затушила сигарету. — Ладно, мне пора. Намыть надо кабинет Марка. Пока снова визжать не начал.       — Спасибо за компанию.       — Обращайся. И не бери в голову. Женщины – они все такие. Это нормально.       Света ушла, шлепая резиновыми сапогами по лужам.       Вера докурила, выбросила бычок и пошла наверх.       В лифте она оказалась не одна. На четвертом этаже зашел Марк.       Сегодня на нем была рубашка в тонкую полоску – синюю и белую, как у джазового музыканта из девяностых. Рукава закатаны до локтей, на правом предплечье татуировка – какой-то геометрический узор, который должен был намекать на его глубину. Борода аккуратно подстрижена, волосы уложены гелем.       Увидев Веру, он расплылся в улыбке. Улыбка была тренированная, как у ведущего прогноза погоды.       — Вера, привет! — сказал он, нажимая кнопку «12». — Как выходные? Хорошо отдохнула?       — Отдохнула, — кивнула Вера, глядя на табло этажей. Пятый. Шестой. Седьмой.       — В субботу я был в итальянском ресторане, где подают домашнюю пасту и изысканное вино. Шеф-повар - настоящий итальянец, он с нами за столом сидел и рассказывал о Тоскане. Знаешь, он сказал, что настоящая паста должна быть аль денте как настоящая женщина… Если ты не занята, можем сходить туда вместе.       — Марк, — перебила Вера, поворачиваясь к нему. — Спасибо за приглашение, но я занята.       — В среду?       — В среду, в четверг, в пятницу и вообще все свободное время до конца испытательного срока.       — Ну, может, после? — Марк не сдавался. Его улыбка стала чуть менее уверенной, но глазки оставались холодными, как у акулы, которая притворяется дельфином.       — После – посмотрим, — сказала Вера той вежливой улыбкой, которую отрепетировала за годы работы в издательстве. Она означала «нет, но я не хочу тебя обидеть, поэтому скажу «посмотрим» и буду надеяться, что ты сам догадаешься».       Двери лифта открылись. Вера вышла, даже не обернувшись. Марк остался внутри.       — Вера, я завтра зайду! — крикнул он уже в закрывающиеся двери. — Может, передумаешь!       Вера не ответила. Села за стол, открыла ноутбук.       Стеклянная стена кабинета Златы превратилась в зеркало, отражая свет и делая невозможным разглядеть, что там внутри. Но Вера знала. Она чувствовала этот взгляд позвоночником, затылком, каждым сраным нервом, который еще не успел атрофироваться от постоянного стресса. Злата смотрела. Или Вере просто хотелось в это верить.       Через две минуты на почту пришло очередное: «Зайди».       Вера вздохнула. Постучала. Зашла.       Злата сидела в кресле, откинувшись на спинку, и о чем-то задумавшись крутила в пальцах ручку – лениво, как будто проверяла ее на прочность. И блузка. Ебаная блузка! С утра она еще сомневалась – то ли лифчик незаметный, то ли вообще без него. Теперь сомнений не осталось. Потому что сквозь тонкую ткань отчетливо проступали затвердевшие соски. Стояли торчком, как два маленьких свидетеля обвинения против Веры. Без лифчика. Ни хрена. Все, пиши пропало.       Вера застыла, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к ушам, к шее. «Только не смотри, Соболева. Только не пялься. Отведи глаза. Там, блядь, кондиционер, может, просто холодно. Или она замерзла. Или это... да похуй, просто не смотри».       — Кондиционер убавить? — ляпнула Вера и тут же захотела дать себе пощечину. Из всех вопросов, которые можно было задать, она выбрала этот. Гениально, блядь.       — Что? — Злата подняла на нее взгляд, и в нем мелькнуло легкое недоумение. Она ждала доклада, а тут Вера с каким-то кондиционером.       — Кондиционер, — повторила Вера, указывая на стену. — Вон он. Холодно, может. Просто... у тебя... ну... — она замялась, чувствуя, как внутри все обрывается, — как-то прохладно тут.       Злата проследила за ее взглядом. Посмотрела на кондиционер. Потом медленно, не торопясь, перевела глаза на свою грудь. На секунду в ее лице появилось понимание. Потом – усмешка. Та самая, от которой у Веры подкашивались колени. Злата поняла. Она поняла, что Вера смотрела на ее соски, которые стояли как два маленьких флага, объявляющих войну всему, что Вера считала своим самообладанием.       Злата медленно, почти лениво, перевела взгляд со своей груди на Веру. И в ее глазах загорелся вызов. Спокойный, уверенный, как у кошки, которая знает, что добыча уже никуда не денется.       — Нет, — сказала Злата, и голос ее был низким, ровным, без тени смущения. — Не надо. Мне не холодно.       Вера чувствовала, как уши горят. Как щеки заливаются краской. Как она готова выпрыгнуть в окно, даже если оно не открывается, лишь бы не стоять здесь.       — Садись, — сказала Злата, откладывая ручку. — Надо обсудить один из договоров. С китайцами. Там есть нюансы по срокам.       Вера села на стул, чувствуя, как все внутри горит огнем. Она смотрела в документы, которые Злата протянула ей, но ни слова не могла разобрать. Потому что Злата, сука такая, будто специально делала все, чтобы Вера обращала внимание на ее грудь. Она поправляла воротник – и блузка натягивалась на груди, делая соски еще заметнее. Поворачивалась к ноутбуку – и ткань снова обтягивала все, что Вера пыталась не видеть. Она наклонялась к столу – и Вера слышала, как стучит ее собственное сердце, заглушая слова Златы о сроках и печатях.       — Ты меня слушаешь? — спросила Злата, и голос ее был спокойным, но в нем чувствовалась легкая усмешка.       — Да, — выдавила Вера, чувствуя, как пот скатывается по спине. — Слушаю.       — Тогда повтори, что я сказала про пункт 5.3.       Вера открыла рот – и ничего не сказала. Потому что она не слышала ни слова. Она слышала только, как кровь шумит в ушах.       — Я так и думала, — сказала Злата, и в голосе ее появилась та самая усмешка. — Соболева, ты рассеянна с самого утра. Может, тебе стоит выпить воды?       — Я... — начала Вера, но Злата уже поднялась, взяла со стола стакан воды и протянула ей. Вера взяла, стараясь не смотреть на блузку, которая натянулась еще сильнее.       Она сделала глоток. Вода была теплой, но внутри все горело. Семь потов скатилось с нее за эти десять минут, а Злата все продолжала говорить о китайцах, о сроках, о печатях. И каждый раз, когда она поправляла воротник, Вера чувствовала, как ее мозг плавится.       Наконец, Злата откинулась на спинку кресла и посмотрела на Веру долгим, тяжелым взглядом.       — Все, — сказала она. — Можешь идти. Договоры перепечатай до вечера.       Вера встала, чувствуя, как ноги ватные, как голова идет кругом. Она почти выбежала из кабинета, захлопнула дверь и прислонилась к стене.       «Блядь, — подумала она. — Она знала. Теперь она наверняка считает тебя идиоткой или еще хуже – извращенкой».       Она выдохнула, поправила блузку и пошла к своему столу.       К шести вечера Вера доделала договоры, разобрала почту, полила фикус (фикус, кажется, начал желтеть – пришлось погуглить, что делать. Ответ нашелся: «поверните к солнцу и поговорите с ним». Вера поговорила. Фикус не ответил).       Офис опустел. Елена Сергеевна ушла в семнадцать ноль-ноль, даже не попрощавшись – просто встала, взяла сумку и испарилась, будто ее и не было. Анжелика ускакала в бухгалтерию на третьем этаже, крикнув на прощание: «Ты сегодня какая-то красная, Вера! Может, давление?» Димка из проектного отдела прошел мимо в наушниках, помахал рукой и исчез.       Вера уже собиралась выключать компьютер, когда дверь кабинета Златы открылась.       Злата вышла из кабинета без пиджака, оставшись в синей блузке. Слава богу, теперь ее соски были скрыты. Юбка по-прежнему плотно облегала бедра. Она прошла по кабинету босиком – красные туфли остались в кабинете – и села на диван в приемной. Диван жалобно скрипнул, но выдержал. Ее босые ступни были узкими, с аккуратными пальцами, а ногти покрыты прозрачным лаком. Носки она тоже сняла, потому что в лодочках их не носят.       — Ты еще здесь? — спросила Злата, прикрывая глаза.       — Доделывала отчет по китайцам.       — Молодец. — Злата откинула голову на спинку, вытянула ноги. Юбка задралась еще на сантиметр. Вера снова увидела кружевную резинку чулка.       — Садись, — сказала Злата.       Вера села на край стула. Полтора метра между ними. Пахло от Златы неизменной «Черной орхидеей» – древесные ноты, мускус, дорогой табак.       — Знаешь, в субботу я повела себя немного опрометчиво, — произнесла Злата, не открывая глаз. — А ты, ты держалась достойно.       У Веры пересохло во рту.       — Настолько достойно, что залезла в бассейн в трусах и майке, — сказала она. — Я выглядела как чучело.       — Ты выглядела естественно, — поправила ее Злата. — Это лучше, чем показная роскошь.       Она открыла глаза, посмотрела на Веру. Взгляд – долгий, спокойный. И скользнул вниз, к губам. Задержался на секунду. Вернулся к глазам.       — Ты чего такая напряженная? — спросила Злата.       — Нормальная я, — сказала Вера, чувствуя, как горло пересохло.       — Врешь.       — Не вру.       — У тебя пульс на шее видно.       Вера машинально поднесла руку к шее. Пульс и правда колотился, как бешеный.       — Это кофе, — сказала она. — Я много кофе пью.       — Это не кофе, — Злата усмехнулась. — Но ладно.       Она встала, поправила юбку. Движение было плавным, и Вера снова увидела родинку на ключице, и кружево чулка, и то, как блузка натягивается на груди.       — Завтра в девять, — сказала Злата, направляясь к кабинету. — Кофе с корицей.       — Без сахара?       — Без сахара. Я решила.       — Решительная ты сегодня.       — Я всегда решительная. Просто не всегда это показываю.       Злата ушла в кабинет, через минуту вышла с сумкой. Накинула пиджак. Надела туфли. Красные лодочки щелкнули по ламинату.       — Вера, — сказала она уже в дверях. — Марку передай, что ты занята. Не в среду. Не в четверг. Вообще. Скажи, что у тебя уже есть кто-то. Поверь, он не тот человек, с которым следует связываться.       — Как ты..?       — Я же сказала, — Злата усмехнулась. — Знать все обо всех – моя работа, а в бизнесе по-другому никак.       И она ушла, оставив после себя запах «Черной орхидеи».       Вера проводила ее взглядом, чувствуя, как внутри закипает странное, необъяснимое удивление. Какое, нахуй, дело Коваленко до того, с кем она обедает? Злата никогда не лезла в ее личную жизнь – ни разу, ни словом, ни взглядом. Но сейчас почему-то это ее зацепило. И в голове, где-то на задворках сознания, промелькнула дурацкая мысль – а что, если она ревнует?       Вера тут же задушила эту мысль на корню, потому что с какого перепугу? Она ни разу не подавала виду, что Вера ей хоть сколько-нибудь симпатична. Ни намека, ни взгляда, ни полуслова, ну или Вера просто долбится в глаза и просто не замечает очевидного, хотя не, бред… Она вообще никогда не смотрела на нее так, как смотрела бы на женщину, которая ее привлекает. Вера даже не была уверена, что Злату вообще интересуют женщины в том смысле, в котором она так отчаянно надеялась. Она посидела еще минуту, уставившись на пустой экран, потом вырубила компьютер, схватила сумку и, не оборачиваясь, пошла вниз.       На улице моросил дождь. Бабье лето не сдавалось, но вечерами уже тянуло холодком. Вера зажгла сигарету, глубоко затянулась. Дым смешался с дождем.       Завибрировал телефон. Кирка:       «Ну как первый день после бани? Еще вспоминаешь ее мокрые булки? Или уже остыла?»       Вера усмехнулась, но внутри все сжалось. Она набрала:       «Про ее булки сложно забыть, она их не устает демонстрировать. Сегодня была в юбке, но это ладно. Главное - синяя блузка. Сквозь нее я видела ее соски, Кир. Соски, ты представляешь? Это как если бы ты увидел очертания члена у мужика, который тебе нравится. Только член ты можешь не увидеть, а соски - вот они, блядь, торчат и привет».       Кирка ответил через минуту:       «Вы, девки, зациклены на торчащих сосках, как будто это конец света. Ну торчат и торчат. У мужиков, между прочим, член видно, если штаны не мешок. И мы этого не стыдимся. Это физиология, блядь. Во-первых, ничего не сделаешь, во-вторых – а нахуя прятать? Вот если бы ничего не было – тогда да, вопросы. Та же хуйня с сосками. Ты просто привыкла, что все ходят в ватниках и без намека на тело. Расслабься».       Вера выдохнула, чувствуя, как внутри все переворачивается. Она набрала:       «Ну не знаю. Не принято у нас без лифчика ходить. У вас, мужиков проще – член не считается чем-то постыдным. А со Златой… Я рядом с ней превращаюсь в имбицилку, едва слюни не текут. Она смотрит на меня, а я думаю: «Господи, дай мне силы не смотреть на ее грудь». И не смотрю. Почти».       Кирка прислал:       «Поздравляю. Это называется «влюбиться по уши». Лечится только одним способом».       «Каким?»       «Целоваться. Но не со мной. С ней».       «Ага, бегу. Волосы назад».       «Томас звонил. Сказал, что у него снова какие-то дела в Питере и он приедет раньше. Я счастлив. А ты давай тоже счастливей. И не бойся Златы. Она тебя хочет. Это же очевидно».       Вера убрала телефон в карман, выдохнула дым и пошла к метро. В голове все еще звенели слова Кирки: «Она тебя хочет». Звучало как приговор. Или как надежда. Она не знала.       «Или просто проверяет, насколько сильно ты хочешь ее», — пронеслось в голове. — «Играет с тобой, как кошка с мышкой, пока ты не сорвешься».       Дождь моросил в лицо, холодный, противный, но внутри все горело. И это было опасно. Опасно, потому что она знала: если Злата действительно играет – она проиграет. Если не играет – проиграет тоже. Потому что она уже влюблена, а это всегда проигрыш.