Вопреки устоям

      Вера стояла перед зеркалом в ванной и вела переговоры с прыщом. Прыщ находился на подбородке, прямо под губой, и имел наглость быть красным, налитым и пульсирующим – как ебаный маяк, сигнализирующий всем, кто посмотрит на Веру, что она не выспалась, нервничает и вообще не в ресурсе.       — Ты мог появиться в любой другой день, — прошептала Вера, наклоняясь ближе к зеркалу. — Нет. Именно сегодня. Перед клиентом. Перед Златой. Перед всем офисом. Спасибо, организм, я ценю заботу.       Она выдавила его. Прыщ лопнул с тихим противным звуком, и вместо него осталось багровое пятно с красной каемочкой. Вера приложила кусочек туалетной бумаги, подождала, промокнула тональным кремом, замазала. Стало лучше – издалека не видно. Но она-то знала, что это пятно там, под слоем косметики, и оно будет напоминать о себе весь день.       — Гениально, — сказала она своему отражению. — Теперь я похожа на жертву бытового насилия со стороны собственного иммунитета.       Телефон на раковине завибрировал. Сообщение от Златы. Вера прочитала, вытирая руки о полотенце:       «Выезжаю через 10 минут. Жди у подъезда. Без опозданий. Надень что-нибудь, в чем можно лазить по стройке. Не блузку. И захвати нормальную обувь. Не кеды. З.В.»       Вера посмотрела на свои любимые кеды – серые, замшевые, с дыркой у большого пальца, которую она заклеила черной изолентой. Потом на туфли – скрипучие, ненавистные, которые она носила только в офис, потому что Елена Сергеевна называла кеды «признаком интеллектуальной деградации».       — Не кеды, так не кеды, — буркнула Вера, достала из шкафа старые кроссовки – белые, когда-то модные, теперь с желтизной на подошве. Надела. Прыгнула на месте, проверяя, не жмут. Жали. Но выбора не было.       Из одежды: джинсы (синие, не новые, но без дырок), черная футболка без принта, толстовка на молнии – серая, с большим карманом на животе. Вера засунула в карман паспорт, телефон, пачку сигарет и зажигалку. На плечо – старый рюкзак, который помнил еще ее студенческие времена. В рюкзаке – блокнот, ручка, бутылка воды, батончик и бутылка воды – да, две, потому что она всегда выпивала одну, еще до надобности.       Вера вышла на улицу. Бабье лето стояло на своем: солнце светило, но ветер был холодный, как обещание скорой зимы. Паутинки летали в воздухе, листья на березах желтели, но не опадали. Вера закурила сигарету, стоя у подъезда, и успела сделать ровно три затяжки, когда из-за угла вылетел черный внедорожник.       Машина остановилась в двух сантиметрах от ее коленей. Вера выронила сигарету.       — Ты с ума сошла?! — заорала она, пятясь назад.       Злата опустила стекло. На ней были темно-синие рабочие брюки – плотные, с накладными карманами, – и флисовая кофта на молнии, тоже синяя. Поверх – жилет, набитый ручками, маркерами, рулеткой. Волосы собраны в высокий хвост, без единого выбившегося волоска. На ногах – армейские ботинки, грубые, с толстой подошвой. Солнцезащитные очки на носу.       — Садись, — сказала она. — И затуши окурок. Не сори.       — Ты могла меня сбить!       — Не могла. Я мастер спорта.       — В каком виде спорта – в родео?       — Садись, Соболева. Мы опаздываем.       Вера плюнула на тлеющий бычок, растоптала его кроссовкой и забралась в машину. Внутри пахло «Черной орхидеей» и кофе. На панели стояли два стаканчика – один с эспрессо, другой с капучино.       — Кофе, — Злата кивнула на стаканчик. — Твой. Капучино. Без сахара. Ты же не пьешь с сахаром.       — Откуда ты знаешь?       — Я все знаю, Вера. — Злата вдавила газ, и внедорожник рванул с места. Вера вцепилась в ручку двери. — Я наблюдаю.       — За мной?       — За всеми. Это часть моей работы.       — А за мной – почему?       Злата не ответила. Только сжала руль чуть сильнее. Вера заметила, как побелели ее костяшки.       Она взяла стаканчик, отхлебнула. Кофе был горячим, мягким, идеальным.       «Она запомнила, что я пью без сахара, — подумала Вера, глядя в окно. — Она запомнила. Это уже не просто работа».              

***

      Стройка была огромной – высотный комплекс в Петроградском районе, в стадии готового железобетонного скелета. Башенный кран качался на ветру, как гигантский динозавр. Рабочие в оранжевых жилетах курили у бытовки, кто-то тащил арматуру, кто-то разматывал кабель.       Въезд через шлагбаум, охрана сверилась с Златой по рации и пропустила. Внедорожник припарковался рядом с бытовкой.       — Выходим, — сказала Злата, вылезая из машины. — Надевай.       Она достала из багажника две каски – белую и синюю. Синюю, потрепанную, с наклейкой «Осторожно, злая», надела на себя. Белую, новую, вручила Вере.       — Будешь выглядеть как настоящий инженер, — сказала она, поправляя ремешок.       — А ты?       — А я и есть настоящий инженер.       Вера надела каску. Каска была великовата и съезжала на глаза. Она поправила ее, затянула потуже.       — Я похожа на десантника в отпуске.       — Ты похожа на ассистента, который выполняет свою работу. Идем.       Из бытовки вышел мужчина. Высокий, под два метра. Оранжевый жилет нараспашку, под ним – клетчатая рубашка с закатанными рукавами, на предплечьях рыжие волосы. Борода густая, в ней запутались капли дождя. Он снял каску, и волосы оказались русыми, зачесанными назад, с залысинами. На ногах – кирзачи, перепачканные цементом.       — Фрау Коваленко? — спросил он с сильным акцентом, но довольно чисто - видно, что русский для него третий или четвертый язык. — Я Томас Альтман. Архитектор. Берлин.       — Злата. — Она пожала его руку сухо, по-деловому, один раз качнула и отпустила. — Мой ассистент, Вера.       Томас перевел взгляд на Веру. Узнал. И обрадовался – широко, по-детски, с улыбкой, которая открывала ряд белых зубов.       — Вера! — он шагнул к ней, протянул ладонь. — Мы встречались в бар. Аркадий. Кирка. Вы пили водка, я пить пиво. Ты рассказывать про свой начальница.       Вера покосилась на Злату, но та, кажется, не уловила смысл его слов. Выдохнув, она пожала его руку, чувствуя, как теплая и сухая ладонь сжимает ее пальцы чуть дольше, чем нужно.       — Помню, — сказала она. — Ты еще бороду в салат макал.       — Это быть не салат, это быть огурец. — Томас поправил жилет. — Я не привык к русский огурец. В Берлин они другие.       — В Берлине огурцы как огурцы, — отрезала Злата, но смотрела уже не на Томаса, а на Веру. Взгляд – короткий, колючий. «Вы знакомы, и ты мне не сказала?».       Вера сделала вид, что не заметила.       Томас тем временем переводил взгляд с одной на другую. Его голубые глаза сузились, в уголках заиграли морщинки.       — Ты говорить, что она есть красивый, но строгий, — сказал он, обращаясь к Вере. — А Кирка сказать...       Он замолчал. Посмотрел на Злату. На Веру. Снова на Злату. В его глазах загорелось что-то озорное, как у ребенка, который нашел спички и не может удержаться.       — Кирка сказать, что она мамка Стифлер. Из фильм. Американский пирог. Я тогда не понять – какой мамка? Почему Стифлер? Потом смотреть. — Он кивнул, подтверждая серьезность своих намерений. — Очень сексуальная фрау. Это есть комплимент.       Вера почувствовала, как кровь приливает к лицу.       Сначала щеки – розовые пятна расползлись от носа к ушам. Потом уши – они загорелись так, что стало жарко. Потом шея – краска поползла вниз, под воротник толстовки. Она стояла и понимала, что сейчас выглядит как спелый томат, который вот-вот лопнет.       Мысль была одна: «Кирка, я тебя убью. Прямо сегодня. Трупом будешь украшать барную стойку».       Она попыталась что-то сказать, открыла рот, закрыла. Слова не шли.       Злата медленно сняла солнцезащитные очки. Сложила их – щелк, дужки встали на место. Убрала в нагрудный карман жилета. Посмотрела на Веру.       Взгляд – ледяной, долгий, как рентгеновский снимок, который показывает не только кости, но и все стыдные секреты.       — Мамка Стифлера? — переспросила она.       Голос спокойный, ровный. Ни тени улыбки. Ни тени злости. Просто констатация факта: «Я это услышала, и теперь это останется между нами навсегда».       — Это Кирка придумал! — выпалила Вера. Голос сел, получился писклявым, как у подростка, которого застукали за курением. — Я ни при чем. Мы просто болтали, он ляпнул...       — Ляпнул? После того, как вы начали обсуждать меня? — перебила Злата.       — Не обсуждать. Просто... упомянули. Между прочим.       — Между прочим, — повторила Злата. Кивнула. — Ясно.       Она развернулась и пошла к лестнице, даже не взглянув на Томаса. Ботинки хрустнули по щебенке. Хвост дернулся на спине – единственное движение, которое выдавало, что она не так спокойна, как хочет казаться.       Томас стоял с довольной улыбкой, как пес, который принес палку и ждет похвалы. Ветер трепал его рыжую бороду.       — Ты идиот, — прошептала Вера.       — Но она покраснеть, — заметил Томас. — Не она – ты. Очень сильно покраснеть. Я думать, ты сейчас задымиться.       — Иди в пень.       — Куда?       — Да иди уже. На лестницу. Тоже мне, немецкий Казанова.       — Казанова быть итальянец. Я немец. Мы не соблазнять, мы информировать.       — Свободен, блядь.       Томас засмеялся – громко, раскатисто, как грохот упавшего листа железа – и двинулся следом за Златой, гулко топая кирзачами по щебенке.       Вера осталась на секунду. Зажмурилась. Выдохнула. Потом открыла глаза и поплелась за ними.       Лестница была пыткой. Бетонные ступени, усыпанные цементной пылью, смешанной с водой от утреннего дождя, превратились в каток. Перила – ржавые трубы, кое-где сваренные кое-как, кое-где отсутствующие вовсе. На третьем пролете поручень просто торчал из стены, срезанный под корень, видимо кто-то отпилил болгаркой и забил.       Вера шла последней, как хвост эшелона. Каска съезжала на глаза – проклятая белая скорлупа, которая норовила упасть на нос при каждом шаге и проломить его к хуям собачьим. Она поправляла ее то правой рукой, то левой, то плечом, когда руки были заняты поручнем. На пятом этаже каска сползла настолько, что Вера перестала видеть ступеньки – только свои кроссовки и джинсы идущей впереди Златы.       — Ты как там? — спросила Злата сверху, даже не оборачиваясь.       — Нормально! — выкрикнула Вера, ловя равновесие. — Дышу!       — Дыши глубже!       — Я и так дышу!       — Глубже! Ты красная!       — Это от натуги!       — Это от того, что ты не занимаешься спортом и выкуриваешь по пачке сигарет в день!       — Я занимаюсь! Я за маршруткой бегаю! И выкуриваю не по пачке, а так, пару штук всего.       Злата фыркнула. Это могло быть что угодно – смех, усмешка, чих, но Вера решила считать смехом. Хотя бы для себя.       Томас шел первым, широко шагал, почти не держась за перила. Он родился с координацией альпиниста, или просто не боялся умереть. Вера подозревала второе. У него на кирзачах были глубокие протекторы – они вгрызались в цементную крошку, как копыта горного козла. Вера смотрела на эти сапоги и завидовала.       На седьмом этаже она запнулась. Нога соскользнула со ступеньки – кроссовок не нашел сцепления, подошва была гладкой, как задница новорожденного. Вера полетела вперед, больно ударилась коленом о бетонное ребро ступени, но успела ухватиться за поручень левой рукой. Поручень качнулся, заскрипел, но выдержал. Правую руку обожгло – она проехала по шершавому бетону, содрав кожу на ладони.       — Твою мать! — вырвалось у нее. Громко, искренне, с душой.       Злата обернулась. Спустилась на три ступеньки вниз – не спеша, не паникуя, просто шаг, еще шаг, еще. Присела на корточки, посмотрела на Веру. Рядом оказались ее ботинки – массивные, с толстой подошвой, с металлическими вставками на носках. Вера увидела, как блестят на них капли.       — Жива? — спросила Злата. Голос был спокойным, но не ледяным – в нем появилась какая-то нотка, которую Вера не могла определить. Забота? Раздражение? И то и другое?       — Колено целое, — прохрипела Вера, пытаясь встать. Нога болела, но не хрустела – уже хорошо. — Но болит.       — Иди медленнее.       — Я и так медленно.       — Еще медленнее.       — Я ползу и так как улитка. Иначе нельзя.       Злата посмотрела на нее. Потом на ее кроссовки – скользкие, старые. Потом снова в глаза.       — Держись за меня, — сказала она.       И протянула руку.       Вера замерла. Ладонь Златы была открыта, пальцы чуть расставлены. Никакой робости – просто жест. На коже – тонкие морщинки, коротко остриженные ногти, на безымянном пальце тонкое кольцо – почти незаметное, впившееся в плоть. Часы на запястье – мужские, массивные.       Вера смотрела на эту руку и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не от боли – от другого.       «Если я сейчас возьму ее за руку, — подумала она, — это будет уже не помощь. Не для меня. Это будет что-то еще. Это будет признание».       И взяла.       Ладонь Златы оказалась теплой и сухой. Ее пальцы осторожно обхватили запястье Веры, не причиняя боли, но позволяя ей ощутить каждое их движение, каждое напряжение в костяшках. Кожа Златы была гладкой, без мозолей, но под ней скрывались твердые сухожилия и кости, которые надежно удерживали ее, когда она поднималась.       Вера встала, опираясь на ее руку, и на мгновение задержалась, чувствуя, как под ладонью Златы, в ее предплечье, вздулись мышцы – короткое, резкое усилие, которое тут же отпустило, когда Вера выпрямилась. Тепло разлилось по запястью, поднялось выше, и Вера с трудом заставила себя отпустить ее руку.       Злата ничего не сказала, просто развернулась и пошла вверх. Вера положила руку на ее твердое, упругое плечо. Под тканью флиски и жилета угадывалась подвижная, живая сила. Она чувствовала, как под ее пальцами двигаются мышцы при каждом шаге, как ритмично сжимаются и разжимаются лопатки.       Она не смотрела вниз. Не нужно было. Она чувствовала каждый шаг Златы по тому, как напрягается ее плечо, как чуть сдвигается центр тяжести, когда та ставила ногу на ступеньку. Вера чувствовала ее дыхание, ровное и спокойное, несмотря на подъем. От Златы пахло теплом и жизнью, и этот запах был острее, чем бетонная пыль, чем ржавые перила, чем все, что окружало их.       Они шли молча. Томас ждал наверху. Вера сжимала плечо Златы, чувствуя, как под ее пальцами бьется пульс – или ей казалось. И она знала, что если бы пришлось идти так вечность, она бы не отпустила.       Остаток лестницы прошел в молчании. Только дыхание и шорох ботинок по бетону. Когда они наконец добрались до двенадцатого этажа, Вера убрала руку с плеча Златы. Плечо успело нагреться под ее ладонью, оставить след.       — Все, — сказала Злата. — Пришли. Теперь работаем.       Она отошла к окну, достала рулетку. Вера стояла на месте, сжимая и разжимая пальцы. Ладонь горела.       Ветер здесь был другим. Не тем, что внизу – ласковым, питерским, забирающимся под одежду исподтишка. Здесь он дул, как из открытой форточки в поезде на полном ходу – наотмашь, с хрипом, заставляя щуриться и хвататься за стены.       Вера подошла к краю бетонной плиты – туда, где заканчивался пол и начиналась пустота. Снизу тянуло холодом и запахом мокрого металла. Машины внизу казались игрушечными, люди – точками. У Веры засосало под ложечкой, и она сделала шаг назад.       — Не стой близко, — сказала Злата, даже не глядя в ее сторону. Она стояла у левого проема, доставала из жилета лазерную рулетку. — Упадешь – отчеты перепечатывать некому.       — Ты сегодня в ударе, — сказала Вера, прижимаясь спиной к бетонной колонне. Колонна была холодной даже сквозь толстовку.       — Я всегда в ударе.       — Вчера ты была злая.       — Вчера китайцы прислали договор с ошибкой. Сегодня китайцев нет.       — А есть немец.       — Немец с бородой. Это лучше.       Томас подошел к Злате, развернул планшет, начал тыкать в чертеж пальцем. Вера смотрела на них со стороны – как два архитектора, говорящих на одном языке, даже если один говорит на ломанном русском. Злата кивала, задавала вопросы, иногда отходила к проему, мерила расстояние. Томас записывал цифры в блокнот – не в планшет, а в старый кожаный блокнот, как будто доверял только бумаге.       — Вера, иди сюда, — позвала Злата.       Вера отлепилась от колонны, подошла.       — Держи конец рулетки.       Вера взяла желтую ленту, прижала пальцем к бетонному подоконнику. Злата отошла к противоположной стене, натянула, посмотрела на цифры.       — 3,47, — сказала она. — Запиши.       Вера достала блокнот, записала. Потом следующий проем – 4,12. Потом еще один – 2,85. Они работали быстро, молча, как механизм, где каждая деталь знает свое место. Томас иногда вставлял замечания на ломаном русском, Вера переводила цифры в слова, Злата решала.       На пятом проеме Злата подошла к Вере, чтобы взглянуть на записи. В блокноте кривые строчки, подписи: «левый верх», «правый низ», «окно 3 – херня какая-то, перемерить».       — Ты пишешь как курица лапой, — сказала Злата.       — Я пишу быстро. Это главное.       — Неразборчиво – это не быстро. Это бесполезно.       — Я разберу.       — А если ты упадешь с лестницы?       — Тогда ты расшифруешь мои каракули и будешь поминать меня добрым словом.       Злата фыркнула. Взяла блокнот, перечитала несколько строк. Их пальцы встретились на углу страницы – ее большой палец налетел на Верин указательный. Вера отдернула руку, но Злата не отдернула. Посмотрела на Веру.       — Что? — спросила Вера.       — Ничего. Записывай дальше.       Она вернула блокнот, отошла к следующему проему. Вера стояла, чувствуя, как горит подушечка указательного пальца. «Она прикасалась. Специально. Или нет?»       Следующий проем был маленьким – техническое окно для вентиляции. Вера прижала конец рулетки, Злата натянула. Цифра – 1,23. Вера записала.       — Слушай, — сказал Томас, отрываясь от планшета. — Ты знать, что твой начальница...       — Заткнись, — перебила Вера.       — Я просто спросить.       — Не спрашивай.       — Хорошо. Я не спрашивать. Я констатировать.       — Томас!       — Она смотреть на тебя, когда ты не видеть. — Он понизил голос, хотя Злата была далеко, у следующего проема. — Я видеть. На лестница. Когда ты упасть, она побелеть.       — Она не побелела. Она спокойна, как удав.       — Удав тоже бояться. Просто у них нет человеческий лиц.       Вера не нашлась, что ответить. Она отвернулась, сделала вид, что проверяет записи.       — Идем дальше, — сказала Злата, проходя мимо. — Осталось три этажа.       Они пошли вверх. Вера смотрела на ботинки Златы, на то, как они ступают по бетону – уверенно, без колебаний.       «Она смотрит на меня, когда я не вижу, — думала Вера. — Или Томас врет, потому что ему скучно».       

***

      Строительный вагончик стоял на трех кирпичах, потому что четвертый кто-то уволок на растопку. Внутри пахло табаком, соляркой, вареными пельменями и чем-то еще – то ли носками, то ли историей. Стол из фанеры, покрытый клеенкой в клеточку, на которой кто-то шариковой ручкой нарисовал член. Классика.       Вера села на табуретку, табуретка зашаталась – одна ножка была короче. Она подложила под нее смятую пачку из-под сигарет. Кирка бы сказал: «Ты как курица на насесте», но Кирки не было, а был Томас, который смотрел на банку с селедкой, как на неопознанный летающий объект.       — Что это? — спросил он.       — Рыба, — сказала Вера. — Сельдь. Соленая.       — Я видеть, что рыба. Но почему она в банка?       Вера посмотрела на банку. Обычная стеклянная банка, крышка закатана, внутри масло, лук, укроп и рыба, которая умерла достойно. Она вздохнула.       — Это способ хранения. В банках. С маслом, с луком, с уксусом. Вкусно. Не нравится – не ешь.       Томас понюхал. Поморщился. Взял вилку – пластиковую, погнутую, – подцепил кусок. Подержал перед лицом, как биолог перед препарированием лягушки. Положил в рот. Прожевал. Глаза расширились. Он сглотнул, поморщился снова, потом съел еще.       — Это есть странно, — сказал он. — Очень странно. Но вкусно.       — С водкой лучше, — заметила Вера, откусывая бутерброд с колбасой. Колбаса была вареная, розовая, скользкая, как чья-то совесть.       — Водка нет? — с надеждой спросил Томас.       — Водки нет. Только чай.       — Чай есть водка для бедных, — философски заметил Томас и взял печенье «Юбилейное».       Он покрутил его, понюхал, откусил. Прожевал. Кивнул.       — Это есть бисквит? В Германии мы есть бисквит с масло и джем.       — А мы едим просто. С чаем. Или с молоком. Или когда ноет душа, а денег нет на нормальные конфеты.       — У вас часто плакать душа?       — В Питере – всегда.       Злата пила чай из термоса – свою любимую заварку, которую привезла из офиса в маленьком герметичном контейнере. Она не участвовала в разговоре, но смотрела. Смотрела, как Вера крошит хлеб, как мажет масло ножом – криво, неровно. Смотрела, как Томас пытается поймать вилкой ускользающий лук из селедки.       — Ты не умеешь есть селедку, — сказала Злата, глядя на Веру.       — Умею, — огрызнулась Вера. — Я всю жизнь ее ем.       — Ты всю жизнь ее неправильно ешь. Посмотри. — Злата взяла кусок селедки – аккуратно, двумя пальцами, – положила на черный хлеб, разровняла, добавила кольцо лука, сбрызнула маслом из банки. Откусила. Без крошек. Без звука. Без капли масла на подбородке.       Вера смотрела с восхищением и ненавистью одновременно.       — Это входит в мои обязанности? — спросила она.       — Теперь входит. — Злата вытерла губы салфеткой. Салфетка была бумажная, серая, из рулона туалетной бумаги, который висел на гвозде. — Учись.       Вера попробовала повторить. У нее получилось хуже – кусок развалился, лук упал на стол, масло потекло по пальцам. Она засунула пальцы в рот, облизала. Томас засмеялся.       — Ты есть киндер, — сказал он. — Который учится есть первый раз.       — Заткнись, — сказала Вера без злости.       — Я не могу заткнись. У меня есть рот. Он есть для разговор.       — У тебя рот создан для того, чтобы есть, а не для того, чтобы нести всякую чушь.       Злата усмехнулась. В первый раз за день. Усмешка была короткой, краешком губ, но Вера заметила. Она замечала такие вещи.       — Твоя начальница уметь улыбаться, — заметил Томас вполголоса, наклоняясь к Вере.       — Твоя борода умеет собирать крошки, — ответила Вера.       — Это есть талант. Как у тебя – не уметь есть селедка.       — Иди ты...       — В Берлин? Скоро. Аркадий приехать в ноябре. Я показать ему собор. И Рейхстаг. И где я жить.       — Он будет счастлив.       — А ты? Ты будешь счастлив?       Вера посмотрела на Злату, которая в этот момент заваривала вторую кружку чая – не спеша, аккуратно, как будто это был ритуал. Вера смотрела на ее пальцы, на кольцо на безымянном, на часы.       — Буду, — сказала она. — Когда-нибудь.       Томас кивнул, как будто понял что-то, что не было сказано. И больше не задавал вопросов.       Они доели селедку, допили чай. Томас съел еще три печенья и сунул одно в карман жилета – «на вечер, с пивом». Вера вытерла стол той же серой салфеткой, собрала крошки в ладонь и выбросила в ведро.       — Идем, — сказала Злата, вставая. — Осталось два этажа.       Они вышли из вагончика. Ветер снова ударил в лицо. Вера подумала: «Я только что ела селедку при начальнице. И она учила меня, как это делать правильно. Это уже не работа. Это какая-то другая жизнь».              

***

      Поднимались молча. Томас впереди, гулко топая кирзачами, перепрыгивая через две ступеньки – будто не 20 этажей, а так, прогулка. Злата за ним – ровно, спокойно, дыхание не сбилось. Вера последней, цепляясь за поручень, переставляя ноги, как робот с севшей батареей. Колено ныло, ладонь, которой она в прошлый раз упала, саднила.       На двадцатом этаже ветер был другой. Не как внизу – нет, там он просто мешал. Здесь он атаковал. Он влетал в пустые оконные проемы с разбега, как хулиган, которого не пустили в клуб, – громко, зло, с присвистом. Вера подошла к краю, заглянула вниз. Сердце ухнуло, но уже не так сильно – привыкла за день. Привыкаешь ко всему, даже к высоте, даже к страху.       — Не стой близко, — сказала Злата, не глядя. Она уже стояла у левого проема, расстегивала жилет, доставала лазерную рулетку. Волосы выбились из хвоста, седая прядь плясала на ветру.       — Я не стою, — ответила Вера, отступая на шаг.       — Ты стоишь. Я вижу.       — Ты смотришь на меня?       — Я слежу, чтобы ты не упала. Это разные вещи.       Злата повернулась к Томасу, который наконец доплелся до этажа и стоял, запыхавшись, упираясь руками в колени. Борода его растрепалась, в ней запуталась даже паутинка.       — Так, герр Альтман, — сказала Злата. — Последний этаж. Давайте быстрее, пока ветер нас не сдул.       — Я не дуть, — выдохнул Томас, выпрямляясь. — Я есть тяжелый. Много пиво. И селедка. Селедка делать тяжелый.       — Селедка делает умным, — поправила Вера. — Это омега-3.       — Омега-3 есть в рыбе. Я знать. Но я любить пиво. Пиво есть омега-...       Он задумался, почесал бороду.       — Не есть важно, — сказал он. — Давайте арбайтен.       Достал планшет, включил, начал тыкать в чертеж пальцем – толстым, с грязью под ногтями. Говорил быстро, но сбивчиво, переставляя слова.       — Здесь, — он показал на экран, потом на проем. — Окно. Должно быть ровно. Очень ровно. Иначе стекло не встать. Стекло есть дорогой. Ошибка – деньги ветер.       — Ветер у нас уже есть, — сказала Злата. — Давай размеры.       Они начали. Вера держала конец рулетки, прижимая пальцем к бетонному подоконнику. Рулетка была металлическая, холодная, вибрировала на ветру. Злата отошла к противоположной стене, натянула, посмотрела на цифры.       — 3,48, — сказала она. — Запиши.       Вера записала в блокнот – кривыми буквами, потому что пальцы замерзли. Следующий проем – 4,03. Потом 2,91. Потом 5,22. Томас ходил с планшетом, сверял, иногда вставлял замечания.       — Неправильно, — сказал он, ткнув пальцем в один из проемов. — Здесь должен быть 5,20. А ты измерить 5,22. Разниц есть два миллиметр.       — Два миллиметра – это не разница, — сказала Злата. — Это погрешность.       — В Берлин нет погрешность. Есть точность.       — А в Питере есть ветер. И холод. И руки, которые замерзли.       Злата посмотрела на Веру. Взгляд – короткий, оценивающий.       — Замерзла? — спросила она.       — Нет, — соврала Вера.       — Снова врешь.       — Согреюсь, когда спустимся.       Злата ничего не сказала, но кивнула. Сняла свой жилет – быстрым движением, расстегнула молнию, стянула с плеч. Осталась только в теплой, толстой флиске.       — На, — она протянула жилет Вере.       — Ты чего?       — Надевай. Не спорь.       Вера взяла жилет. Он был еще теплым – от тела Златы. Пахло «Черной орхидеей» и немного – кофе. Она надела, застегнула. Жилет был великоват, но в плечах сел.       — Спасибо, — сказала Вера.       — Не благодари. Работаем.       Томас смотрел на них с легкой улыбкой в бороде.       — Ты есть добрая, — сказал он Злате. — Хотя говоришь, что злая.       — Я не добрая. Мне просто не нужен замерзший ассистент.       — В Берлин это называться... — он замялся, подбирая слово, — забота. Да. Забота.       — Прекрати, Томас.       — Я прекратить. Но я прав.       Он отвернулся и начал возиться с уровнем.       Последний проем был самым сложным – узкий, в углу, с торчащей арматурой. Вера прижала рулетку, Злата натянула, но лента зацепилась за кусок проволоки.       — Держи крепче, — сказала Злата.       — Держу.       — Нет, не держишь. Трясешься.       — Я не трясусь. Это ветер.       Злата отпустила рулетку, подошла к Вере. Встала рядом – плечом к плечу. Взяла ленту своими пальцами, поверх Вериных. Вера почувствовала тепло – через перчатку? Нет, через живую кожу. Пальцы Златы были холодными, но Вере показалось, что они обожгли.       — Так, — сказала Злата. — Теперь натягивай.       Они натянули вместе. Вера чувствовала, как напряглись мышцы на руке Златы, как пальцы сжались сильнее. Они стояли так несколько секунд – лицом к лицу, разделенные только рулеткой и ветром.       — 2,78, — сказала Злата. — Запиши.       Вера записала. Рука дрожала, уже не от холода.       — Все, — сказал Томас, убирая планшет. — Я есть закончил. Можно идти вниз.       — Иди, — сказала Злата. — Мы сейчас.       Томас посмотрел на них – долгим, многозначительным взглядом – и пошел к лестнице. Ботинки застучали по бетону. Стук удалялся, затихал.       Они остались вдвоем.       Ветер выл. Где-то внизу упала арматура – звонко, гулко. Вера стояла у стены, прижимая блокнот к груди. Злата – рядом, глядя в проем.       — Ты сегодня отлично справилась, — произнесла Злата, не поворачивая головы.       — В последнее время ты слишком часто меня хвалишь, так и сглазить можно, — с улыбкой заметила Вера.       — Я не верю в бабкины приметы. Но ты действительно молодец. Не паниковала, не спорила. Почти.       — Почти – не считается.       — Считается. С тобой легко работать.       — Только работать?       Злата повернулась. Посмотрела на Веру. Близко. Очень близко. Вера видела каждую морщинку у глаз – паутинки, которые становились глубже, когда Злата хмурилась. Видела родинку на левой скуле – маленькую, темную. Видела, как ветер треплет ее выбившуюся седую прядь, бросает на губы.       — А что еще? — спросила Злата.       — Не знаю, — сказала Вера. Голос сел, получился хриплым.       — Знаешь. Но боишься сказать.       — Я ничего не боюсь.       — И опять врешь.       — Не вру.       Злата шагнула ближе. Теперь их разделяли сантиметры – Вера чувствовала тепло ее тела, даже через флиску и жилет.       — Врешь, — повторила Злата.       Она подняла руку. Взяла Веру за подбородок – аккуратно, но твердо, пальцами сжала, повернула к себе.       — С самого утра врешь.       Вера смотрела. В ее глаза – карие, почти черные, с золотистыми крапинками. Они были близко – так близко, что Вера могла разглядеть в них свое отражение.       — Ты красивая, — сказала Вера.       Слова снова вылетели сами. Она не планировала их говорить. Они просто сорвались с языка, как слетают с губ, когда больше нет сил держать. Вера почувствовала, как щеки заливаются краской – снова, опять, уже в сотый раз за сегодня.       Злата не ответила. Не убрала руку. Смотрела долго – секунд пять, семь, целую вечность. Ее большой палец лежал на Вериной щеке, чуть выше прыща. Вера чувствовала его – сухой, горячий, неподвижный.       — Красивая, — сказала Злата тихо. — Это не повод.       — Для чего?       — Для того, что ты думаешь.       — А ты знаешь, что я думаю?       — Знаю. — Злата убрала руку. Отошла к краю, встала спиной. — Но это невозможно.       — Почему?       Злата не ответила. Достала телефон, посмотрела на экран.       — Томас уже внизу. Идем.       Она пошла к лестнице, даже не обернувшись. Вера осталась стоять у стены, чувствуя, как колотится сердце. Жилет Златы был на ней – все еще теплый, пахнущий дорогими духами.       «Она знает, — подумала Вера. — Она все знает».       Она выдохнула, поправила каску и пошла следом.       Вся обратная дорога прошла в молчании.              

***

      Машина отъехала от стройки, и вместе с бетонными стенами остались позади крики рабочих, лязг металла и холодный ветер, который пробирал до костей. В салоне внезапно стало тихо. Тишина была густой, осязаемой – только ровный гул двигателя да шуршание шин по мокрому асфальту. Дворники маятно шаркали по стеклу, разгоняя капли, и этот ритм – вжик-вжик – гипнотизировал, успокаивал, навевал какую-то тягучую дремоту.       Вера сидела, откинувшись на спинку кресла, и чувствовала, как тело постепенно оттаивает. Руки, до сих пор ледяные, грелись о пластиковый стаканчик с остатками кофе – уже холодного, горького. Ныло колено, саднила ладонь, но все это казалось каким-то далеким, неважным. Потому что на ней был жилет Златы. Темно-синий, с карманами, пахнущий ее духами и табаком и еще чем-то неуловимым – может быть, просто теплом чужого тела. Жилет был великоват, и Вера утонула в нем, как в спасательном круге.       Злата вела машину молча. Не включала радио, не крутила настройки кондиционера. Просто смотрела на дорогу – ровным, спокойным взглядом, который, однако, выдавал легкое напряжение. Она держала руль двумя руками, чуть сжимая его на поворотах. Свет фар встречных машин выхватывал ее профиль – острый нос, четкую линию челюсти, седую прядь, которая снова выбилась из хвоста и легла на щеку.       Вера смотрела на нее украдкой. Смотрела, как та переключает передачи – плавно, без усилий, как будто машина была продолжением ее рук. Как поправляет зеркало заднего вида. Как моргает, когда в глаза бьет свет далеких фар.       «Красивая, — думала Вера. — Черт возьми, какая же красивая. И не говорит ничего. Просто ведет машину. А у меня сердце выпрыгивает».       Город проплывал за окном. Серые дома, мокрые ветки, желтые окна. Бабье лето доживало последние дни – воздух был прозрачным и холодным, как лед на лужах. Где-то на тротуаре стояла женщина с зонтом, кутаясь в плащ.       Злата свернула по кольцевой. Вода была черной, маслянистой, в ней отражались огни Большого Петровского моста. Стало светлее – фонари висели низко, прямо над головой.       — Ты молчишь, — сказала Вера. Голос прозвучал хрипло – сказывались долгие часы на ветру.       — Думаю, — ответила Злата, не глядя.       — О чем?       — О доме. О том, что надо принять душ. О том, что завтра совещание с китайцами.       — Все о работе.       — А о чем еще думать?       — Не знаю. О жизни.       Злата усмехнулась – коротко, без звука.       — Жизнь – это то, что происходит между совещаниями, Вера.       — А сегодня что было? Между?       — Сегодня был немец. И стройка. И ты, которая не умеет есть селедку.       — Я умею. Просто не так, как ты.       — Именно. Не так.       Они замолчали. Тишина стала мягче, уютнее – как старый плед, которым укрываешься в дождливый вечер. Вера снова скользнула взглядом по лицу Златы. Та чуть повернула голову – уловила движение.       — Чего смотришь?       — На тебя.       — Почему?       — Потому что ты красивая. Я уже говорила.       — Говорила. Трижды.       — Повторюсь.       Злата ничего не ответила, но уголок ее губ дрогнул. Не усмешка – так, намек на что-то теплое, спрятанное глубоко внутри.       Они проехали еще несколько кварталов. Фонари стали реже, город погружался в синеву вечера.       — Слушай, — сказала Злата, перестраиваясь в ряд. Голос ее изменился – стал мягче, почти ленивым. — Этот немец… Томас.       — Ну.       — Он сказал, что вы меня обсуждали в баре.       Вера внутренне напряглась. Она надеялась, до последнего надеялась, что Злата забыла об этом. Пальцы нервно сжались на стаканчике.       — Мы не обсуждали. Просто трепались.       — Трепались? Про меня?       — Про жизнь. Про работу. Про то, что у меня начальница —… — она запнулась, подбирая слово.       — Стерва, — закончила Злата. Без злости. Констатация факта.       — Я не это хотела сказать.       — Ага, верю.       — Правда!       — Ладно. — Злата бросила короткий взгляд на Веру. В глазах – не лед, не колючки. Любопытство. С живой искрой. — А про мамку Стифлера? Это он от себя добавил?       Вера почувствовала, как к щекам приливает кровь. Даже в полумраке салона это было заметно.       — Кирка, — сказала она тихо. — Это Кирка. У него пунктик на фильмах нулевых.       — И ты?       — И я… — Вера замялась. — Я сказала, что ты красивая. И что у тебя классный голос.       — А про стерву?       — Про стерву промолчала.       — Умница.       Злата помолчала, глядя на дорогу. Потом вдруг спросила – в голосе слышалась легкая усмешка, почти дружеская:       — И ты действительно считаешь меня похожей на эту… как ее… мамку Стифлера?       Вопрос застал врасплох. Вера не ожидала, что Злата спросит об этом прямо – да еще с такой интонацией, будто ее это и правда забавляет.       — Нет, — сказала она, подумав. — Не считаю.       — А почему Аркаша так сказал?       — Потому что он мудак. И потому что он увидел в тебе то, что видят все мужики в офисе. И женщины, наверное, тоже.       — Что именно?       — Власть. Уверенность. Сексуальность, которая не нуждается в подтверждении.       Злата молчала несколько секунд. Потом хмыкнула – тихо, почти неслышно.       — Ты разбираешься в людях, Вера.       — Я филолог. Мы разбираемся в текстах. А люди – это тексты.       — И какой текст я?       — Тяжелый. С подтекстом. — Вера улыбнулась. — Но интересный. Я бы поставила тебя в список обязательного чтения.       Злата наконец повернула голову. Посмотрела на Веру долгим, тягучим взглядом – тем самым, от которого у той все внутри переворачивалось.       — А ты, — сказала Злата, — ты легкая. Слишком легкая. Тебя может унести ветром.       — Не унесет, — сказала Вера. — Я держусь. За поручни. За жилеты. — она поправила ворот. — За тех, кто рядом.       — Надежно?       — Пока не оттолкнут.       Злата ничего не сказала. Отвернулась, снова уставилась на дорогу. Но руку с руля не убрала. Вера заметила, как ее пальцы сжались сильнее – на секунду, на две.       Они подъехали к дому Веры. Двор был пустым, фонарь у подъезда мигал – то ли перегорал, то ли просто хотел спать. Злата припарковалась у тротуара, заглушила двигатель.       — Приехали, — сказала она.       Вера не торопилась выходить. Сидела, сжимая края жилета, и смотрела на свои кроссовки – грязные, мокрые.       — Ты так и не ответила, — сказала она.       — На что?       — Нравится ли тебе, когда тебя сравнивают с мамкой Стифлера.       Злата откинулась на спинку кресла, посмотрела в потолок. В слабом свете уличного фонаря ее лицо казалось высеченным из камня – и одновременно живым, теплым.       — Знаешь, — сказала она, — в моем возрасте уже все равно, с кем тебя сравнивают. Лишь бы не с трупом.       — Это уход от ответа.       — Это мудрость.       — Мудрость – это когда не задаешь вопросов, на которые не готова услышать ответ.       — А ты готова? — Злата повернулась к ней. — Услышать мой ответ?       Вера замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.       — Наверное, — сказала она.       Злата молчала. Секунду, две, три. Потом протянула руку и поправила выбившуюся прядь волос у Веры за ухом. Жест был быстрым, почти случайным, но пальцы задержались на виске чуть дольше, чем нужно.       — Иди, — сказала Злата тихо. — Завтра будет новый день.       — А ты?       — А я поеду домой. Буду думать о том, что ты сказала.       — Что именно?       — Все. Иди.       Вера вылезла из машины, но дверь не закрыла. Наклонилась к окну.       — Злата.       — М?       — Ты не мамка Стифлера.       — А кто?       — Ты – Злата Викторовна Коваленко. Моя любимая начальница.       Злата улыбнулась – открыто, тепло, без обычной брони. Впервые за день. Впервые вообще, может быть.       — Спокойной ночи, Соболева.       — Спокойной ночи.       Вера закрыла дверь. Внедорожник уехал, хрустнув гравием. Она постояла на тротуаре, глядя вслед, пока красные фонари не скрылись за поворотом.       Потом подняла воротник толстовки, вдохнула запах Златиного жилета и пошла в подъезд.       Внутри было тепло, пахло кошками и вчерашним борщом. Вера улыбнулась.       «Завтра, — подумала она. — Завтра я что-нибудь сделаю. Или не сделаю. Но сегодня я почти проломила ее ледяную корку, а это уже хорошо».