Вопреки устоям

      Вера стояла посреди своей комнаты, как полководец перед решающей битвой. На кровати лежал розовый пакет из Wildberries. Не тот, маленький, для трусов, а огромный, как мешок для картошки (Вера заказывала в прошлом месяце новые, рваные джинсы и сохранила пакет, потому что выкинуть рука не поднялась). И вот, блядь, пригодился.       В пакете был жилет. Жилет Златы Викторовны Коваленко. Синий, с карманами, пахнущий «Черной орхидеей». Вера наклонилась, втянула носом воздух – духи почти выветрились, остался только запах стройки, цементной пыли и немного – кофе. И этот запах, черт возьми, был лучше любой «Орхидеи».       — Ты ебанулась, — сказала она своему отражению в зеркале. — Ты собралась отдавать начальнице жилет в пакете из ВБ. Как будто это посылка с Алика.       Зеркало молчало, но в отражении ее глаза были дикими, как у хомяка, который нашел забытый пакетик с семечками.       Вера вытащила жилет из пакета, встряхнула. Вчера она его не стирала – не смогла. Потому что запах стройки и кофе теперь всегда будет напоминать ей о дне, когда Злата держала ее за подбородок и сказала: «Врешь».       Она сложила жилет. Не идеально, но так, чтобы он не развалился, если его поднять. Просто чтобы было видно: она старалась. Потом полезла в ящик стола в поисках хоть какой-нибудь бумажки или стикера, но блядь нашла только не распакованную пачку розовых стикеров в форме сердечек. Подарок от бывшей, суки Сидоровой, которая променяла ее на мужика с большим... капиталом. Да, капиталом. У того козла оказалось больше денег, чем у Веры чувства юмора, и Маринка свалила, даже не оглянувшись. А стикеры остались. Как напоминание о том, что Вера не умеет выбирать женщин.       Вера взяла ручку. Ручка дрожала, как будто сама боялась того, что сейчас напишет.       Первое слово – «Спасибо». Зачеркнула. Потому что «спасибо» – это как отдать честь и свалить. Слишком сухо, слишком официально. Написала: «Твой жилет был теплым». Зачеркнула. Звучит как признание в любви через предмет гардероба, а это уже перебор даже для нее.       Оставила: «Спасибо. Согревал. В.»       Коротко. По делу. И все.       Прилепила стикер к пакету. Розовое сердечко на розовом пакете – выглядело как открытка от тайной поклонницы, которая забыла подписаться. Вера усмехнулась собственному отражению в темном окне.       — Ты и есть поклонница, дура. Просто пока не говорила ей вслух.       Схватила сумку, ключи, пакет и наконец вышла из квартиры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Такси было желтым, водитель – молчаливым. Всю дорогу Вера сжимала пакет коленями, чтобы не упал, и смотрела в окно. Осень набирала обороты: солнце еще светило, но березы уже стояли желтые, как волосы девчонки из параллельного класса – красивые, но обреченные. Паутинки летали в воздухе, липкие, раздражающие.       «Ты везешь начальнице ее жилет, — думала Вера, теребя край пакета так, что он уже был мятый, как из жопы. — Ты стирала его? Нет. Ты нюхала его, как последняя фетишистка, пока мастурбировала, вспоминая ее голос? Да. Ты писала этот гребаный стикер двадцать минут, перечеркивая каждое слово, потому что боялась, что оно будет звучать слишком по-идиотски? Да. Каков вердикт? Ты конченая, Веранча! Но ты ее поцелуешь. Сегодня. Или завтра. Или когда-нибудь, когда у тебя яйца окончательно отрастут до состояния, в котором ты сможешь это сделать».       В бизнес-центре она проскочила мимо охраны, кивнув на ходу – мужик с бычьей шеей проводил ее взглядом, но ничего не сказал. Вера поднялась на двенадцатый этаж. Приемная была пуста. Может быть, Елена Сергеевна еще не пришла? Или ушла на больничный? Нет, вряд ли. Такие, как она, на больничный не ходят, разве что прямиком на тот свет. Вера не стала разбираться.       Она положила пакет на стул. Отошла. Посмотрела. Розовый, с логотипом Wildberries, из которого торчит стикер в виде сердечка. Выглядело как доставка из раздела «для тех, у кого все плохо». Вера усмехнулась.       — Сойдет.       Села за стол, включила компьютер. Но вместо того, чтобы открывать отчеты, она уставилась на дверь кабинета. Ждала. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев, как будто оно пыталось сбежать из ее тела.       В 9:15 дверь открылась.       Злата вышла.       На ней были дорогущие светло-серые брюки из нежной ткани, которая переливалась при свете, как утренний туман над Невой. И блузка. Не розовая, кажется, цвет назывался «пыльная роза» или что-то в этом роде. Нежный, приглушенный, с перламутровым отливом. Шелк, который двигался вместе с ней, как второй слой кожи. Рукава длинные, закатаны до локтя, открывая предплечья с тонкими синими венами. Никакой бижутерии – только часы на левом запястье и все та же сраная обручалка на пальце, которую Вера ненавидела, потому что она не давала ей забыть, что Злата когда-то принадлежала кому-то другому.       Распущенные волосы падали на плечи мягкими волнами, а седая прядь пряталась где-то сзади, как секрет, который она не собиралась раскрывать. Сегодня она была практически без макияжа, единственное, губы чуть тронуты бальзамом так, что хотелось провести по ним пальцем и проверить, настоящие ли они.       И босая. Туфли сброшены в кабинете, видимо, чтобы чувствовать себя свободнее. Или чтобы Вера могла пялиться на ее ноги и чувствовать себя полной идиоткой.       Вера смотрела, как Злата идет по ламинату бесшумно, как призрак, как тень, которая внезапно стала реальной. Ступни узкие, с аккуратными пальцами, ногти покрыты прозрачным лаком, который блестит при свете ламп.       «Блядь, — подумала Вера, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Я пялюсь на ее ноги. Как тот псих, Тарантино, который тащится от Умы Турман в «Криминальном чтиве». Только у той ноги в кадре полфильма, а я смотрю на свою начальницу и думаю о том, как бы я хотела, чтобы эти ступни обвили мою талию. Ну все, я окончательно на ней помешалась».       Она заставила себя отвести взгляд. Посмотрела в монитор. В мониторе ничего не было – только рабочий стол и ярлык «Документы ЗВК».       Злата увидела пакет. Остановилась. Наклонилась, прочитала стикер.       Вера смотрела, затаив дыхание. В горле пересохло. Она заметила, как Злата чуть наклонила голову, как ее длинные, с коротко остриженными ногтями пальцы коснулись края пакета. Как она перечитала «Спасибо. Согревал. В.» еще раз.       Потом подняла глаза.       Ни улыбки. Ни хмурости. Просто смотрела. Долго. Как в тот раз, когда держала Веру за подбородок и смотрела так, будто читала ее мысли. И в этом взгляде было что-то новое. Что-то, от чего у Веры внутри все перевернулось, а сердце долбануло так, что она услышала этот удар даже сквозь гул в ушах.       — Спасибо, — сказала Злата. Голос как всегда был ровный, без эмоций, отточенный до совершенства. Но Вера заметила, как дрогнул уголок ее губ. На секунду. На долю секунды, которую она запомнит до конца жизни.       Взяв пакет, Злата развернулась и унесла его в кабинет. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.       Вера выдохнула так, будто не дышала все это время. Пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели. Она разжала их, чувствуя, как кровь возвращается в онемевшие кончики.       — Она сказала «спасибо», — прошептала она. — И слава богу, не съязвила по поводу дурацкого стикера в форме сердечка. Хотя, может, сейчас она там ржет над ним за стеклом. Или просто вертит его в руках и думает, что я последняя кретинка. А может, уже выбросила.       Вера попыталась разглядеть что-то за стеклом, но видела только световые блики и свое собственное отражение, которое смотрело на нее с выражением загнанной в угол надежды.       «Но у нее ахуенные ноги, — добавила она мысленно, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — У нее вообще все ахуенное. И я сейчас веду себя как последняя маньячка, которая мечтает о том, чтобы начальница снова вышла босиком и прошлась по этому ламинату, как по подиуму».       Вера закрыла глаза. Улыбнулась сама себе, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.       «Сегодня будет хороший день. Я это чувствую. Или он просто не успеет стать хуевым, потому что я еще не успела ничего испоганить».              

***

      В обеденный перерыв Вера вышла из кабинета, нажала кнопку лифта и, блядь, он как назло застрял где-то на пятом, пропуская курьера с коробками, который, видимо, решил перевезти весь склад в один заход. Вера смотрела на свое отражение в зеркальной стене, которая, казалось, специально подсвечивала все ее недостатки: новая белая блузка, купленная вчера, уже успела помяться, волосы собраны в низкий пучок, строгий, но с выбившимися прядями, как у человека, который пытался выглядеть прилично, но потерпел неудачу. Под глазами огромные синяки, она не выспалась, но замазала их консилером, который хрен знает сколько времени валялся в ее рюкзаке, вместе с пустыми зажигалками, фантиками и пакетиком смеси для кальяна, потому что Вера никогда не выбрасывала вещи, которые могли пригодиться, даже если они не пригождались никогда.       «Хороша, — подумала она, разглядывая себя с ироничной усмешкой. — Как секретарша из дешевого порнофильма. Только в порно все происходит в особняках с бассейнами, а я еду в столовку, чтобы пожрать вчерашнюю гречку с котлетой».       И духи. Те самые, что мать всучила прошлым летом, заявив с видом эксперта по женской экипировке: «Вера, молодой женщине просто необходимы хорошие духи и красивые комплекты нижнего белья. Все остальное придет само». Французские, флакон тяжелый, как гиря, стеклянный, с золотой крышечкой, которая явно стоила дороже самой Веры. Она тогда подумала: «Нахрена мне это дерьмо, если я даже из дома не выхожу?» И засунула в шкаф, на дальнюю полку, за старые кроссовки, которые пахли кошачьей мочой и надеждой, что они когда-нибудь пригодятся. Так они и лежали, пока Вера о них не забыла.       Но сегодня она их достала. Пшикнула на запястья, на шею, за уши, в общем туда, где обычно пахнет табаком и отчаянием. И сразу стало душно, сладко, по-богатому – как будто она не просто надушилась, а надела на себя целое состояние. Вера втянула носом воздух, поморщилась, потом улыбнулась сама себе.       «Злата оценит, — подумала она, хотя внутри зашевелился червячок сомнения. — Или не оценит. Но хотя бы не скажет, что от меня воняет табаком. А это уже победа, блядь».       Лифт наконец приехал. Вера зашла, нажала «1». Внутри пахло дешевым освежителем и почему-то жареной картошкой (столовая уже работала, запах поднимался снизу, как обещание горячего обеда).       Очередь в столовой была небольшая – человек пять, в основном из отдела доставки и пара проектировщиков. Димка стоял впереди, в наушниках, кивнул Вере, показал большой палец. Она кивнула в ответ, сделала вид, что не заметила, как он пытается поймать ритм в песне и отбивает такт ногой, как дятел по металлу.       Взяла поднос: гречка с котлетой, салат из свеклы, компот из сухофруктов. Хлеб решила не брать – фигуру беречь, хотя фигура была ни при чем, просто есть не хотелось. Желудок сжимался от нервов, но организм требовал топлива, иначе к трем часам она рухнет прямо на папку с китайцами и будет спать лицом в счете-фактуре.       Оглядела зал. Анжелика сидела в углу, под окном, рядом с ней сидели Лена с Надей. Те самые. С которыми они пили в прошлую пятницу, обсуждая начальство, Марка и жизнь. Вера подошла, поставила поднос.       — Свободно?       — Для тебя – всегда, — сказала Анжелика, пододвигая свою тарелку. — Садись. Ты сегодня какая-то... нарядная.       — Это блузка.       — Блузка – это не нарядная. Это духи. От тебя пахнет как от моей бабушки в день рождения, когда она надевала все лучшее сразу.       — Это дорогие, — сказала Вера, садясь.       — Недешево пахнут, — заметила Надя, нюхая воздух.       — Французские.       — Тебе идут.       — Спасибо.       Надя отпила компот, отставила стакан.       — Слышали новость? — спросила Надя, наклонившись к столу так, будто собиралась сообщить государственную тайну. Хотя в столовке было шумно, как на вокзале: звон посуды, гул голосов, чей-то громкий смех, и понижать голос не имело никакого смысла, потому что все равно никто, кроме них, не услышал бы даже крика. Но Надя, видимо, считала, что без этого жеста сплетня теряет свою ценность.       — Какую? — спросила Лена, не отрываясь от вязания. Розовый клубок лежал у нее на коленях, спицы мелькали в пальцах с такой скоростью, будто она участвовала в чемпионате мира по вязанию.       Вера уже давно перестала удивляться тому, что Лена вяжет в любую свободную минуту. На прошлой неделе она рассказывала, что должна успеть связать костюм для племянницы на день рождения. Вера не понимала, зачем такие крайности, когда можно просто зайти в любой детский магазин и купить готовый, но Лена упрямо продолжала вязать, и Вера решила, что это какой-то ее личный ритуал, в который лучше не лезть.       — Таньку из отдела снабжения застукали сегодня утром в подсобке на четвертом этаже.       — С кем? — спросила Анжелика, отодвигая винегрет.       — С Жориком из транспортного.       — С Жориком? — Лена чуть не поперхнулась. — У него же жена – та самая, из налоговой, которая всех проверяла в позапрошлом году.       — Она самая. И двое детей. Младший в садик ходит, старший в школу.       — А кто застукал? — спросила Вера, отодвигая тарелку с недоеденной свеклой.       — Света. Зашла за шваброй, а они там… ну, в общем, на полном ходу.       — В каком смысле? — спросила Лена, откладывая вязание и уставившись на Надю так, будто та собиралась рассказать что-то невероятное.       — Лен, ну ты как маленькая, — Надя закатила глаза. — На полном, значит на полном. Жорик лежит, штаны спущены, Танька на коленях, приседаниями занимается. Все как в учебнике по офисному этикету.       — На коленях? — Анжелика приподняла бровь, но в глазах уже плясали смешинки.       — На коленях. И как только колени выдерживают в ее возрасте? — Надя покачала головой с притворным сочувствием.       — Ей всего-то сорок! — возразила Анжелика.       — Ну, сорок – это уже не двадцать, знаешь ли, — хмыкнула Надя.       Лена махнула рукой, требуя продолжения.       — И что Света?       Надя развела руками, делая паузу для драматического эффекта.       — Ну, Света сказала, что сперва охренела, а потом отругала их, что уборочный инвентарь поломают, скотины. Швабры, говорит, не для того предназначены, чтобы вы их по углам разбрасывали.       — А они?       — А они, естественно, разбежались, как ошпаренные. Света через пять минут зашла – никого. Только швабра валяется. Как вещественное доказательство безнравственности.       — Вот какие страсти творятся да при свете дня, — усмехнулась Анжелика, ткнув вилкой в салат.       — А что Жорик? — спросила Вера, чувствуя, как втягивается в эту историю.       — Жорик целый день ходит зеленый, — сказала Надя. — Света ему в коридоре встретилась, он глаза отвел, стыдно, видимо. Даже не поздоровался.       — А Танька?       — Танька взяла административный. Сказала, что живот прихватило.       — Живот, — усмехнулась Лена. — Знаем мы такой живот. Он обычно недели через две «проходит», когда все забывают.       — А у Таньки муж, кстати, тренер по тайскому боксу, — заметила Надя. — Если узнает, наш Жора полетит быстрее своей газели. И приземлится где-нибудь в Казахстане.       — Идиоты, — сказала Анжелика, отпивая компот. — Хуй на хуй менять, только время терять. И нервы.       — Ну-ну, — сказала Надя, глядя на Анжелику с хитрым прищуром. — Подсобка на четвертом – излюбленное место. Сама-то как бегала туда в перерывах с Константином Семеновичем…       Анжелика поперхнулась компотом. Отставила стакан, вытерла губы тыльной стороной ладони, кашлянула.       — Я совершенно другое дело, — сказала она, но уши ее покраснели, выдавая с головой. — Он вообще-то обещал на мне жениться. Говорил: «Анжелика, ты моя судьба, мы купим квартиру, заведем кота, будем каждое утро пить кофе в постели». Прямо в подсобке клялся, на ящиках с «Азелитом».       — И что? — спросила Вера, чувствуя, как внутри поднимается странное сочувствие.       — А женился через полгода на этой… как ее… Ситдиковой. Из отдела кадров.       — На Ситдиковой? — Лена чуть не поперхнулась воздухом. — На той, с усами?       — Она самая. Усы, как у прапорщика, и голос как у диктора союзного значения. Мымра, каких свет не видел.       — А ты про нее не знала? — поинтересовалась Вера, чувствуя, как внутри нарастает неловкость.       — А откуда? — Анжелика отодвинула тарелку и уставилась в стену с таким видом, будто разглядывала там свое прошлое. — Дура же, розовые очки на себя напялила. Думала, мужик он хороший, не бедный, как говорится, от добра добра не ищут. А сам, он оказывается, тварь, с Ситдиковой уже встречался. И даже не потрудился меня предупредить.       — И как ты потом об этом узнала?       — Увидела, как он ее в машине драл, даже не потрудился с корпоративной парковки свалить. Прямо на глазах у всей бухгалтерии.       Вера осуждающе покачала головой, отхлебнув компот.       — Так что, Вер, если есть кто на примете в «Зеркале», не стесняйся, пользуйся подсобкой, — сказала Надя, глядя на Веру с ехидной улыбкой. — Она чьи только задницы не видала уже. Можно сказать, историческое место.       — К счастью, пока никого на примете нет, — сказала Вера, чувствуя, как щеки начинают гореть.       — Врешь, как дышишь, — сказала Надя, прищурившись. — У тебя глаза блестят.       Вера вздохнула и отложила вилку. Ей пришлось импровизировать, чтобы они наконец оставили ее в покое. Если бы она сказала правду, то ей пришлось бы еще полчаса оправдываться, а может, и больше.       — Есть один, но не из наших, — сказала она. — Саша. Архитектор. Друг Кирки.       — Имя-то какое красивое – Александр, — кивнула Надя.       — А он не женат? — спросила Анжелика, уже забыв про свои обиды.       — Не женат.       — А детей?       — Нет.       — А пьет?       — Пьет, но в меру. Без запоев.       — А где работает?       — В архитектурном бюро. Проектирует мосты.       — Мосты – это круто, — сказала Лена, возвращаясь к вязанию. — Надежно. Не развалятся.       — А фотка есть? — спросила Надя, протягивая руку.       — Нет, — сказала Вера. — Не любит фотографироваться. Говорит, что на всех фото получается как серийный маньяк. Боится, что его в розыск объявят.       — А как он целуется? Знаешь, это многое говорит о мужчине, — спросила Лена, откладывая вязание и глядя на Веру в упор.       Вера глубоко вздохнула. Уж очень ее начал напрягать данный разговор.       — Мы не целовались, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Еще нет.       — Как это нет? — удивилась Надя. — Ты говорила, что он тебе нравится, вы встречаетесь, а целоваться – нет?       — Он стеснительный, — сказала Вера. — Я же говорила.       — Стеснительный – это когда щипается под партой в третьем классе, — заявила Анжелика. — А взрослый мужик, который проектирует мосты, должен либо целовать, либо валить.       — Может, он реально серийный убийца, — сказала Лена, снова берясь за спицы. — Или скрытый гей.       — Лена! — возмутилась Надя.       — А что? Нормальные мужики долго сиськи не мнут, сразу целоваться лезут. А если он не лезет, значит, или баба ему не нравится, или он по другой части.       — Может, он просто воспитанный, — попробовала защитить Вера.       — Воспитанный мужик – это тот, кто целует и при этом говорит «извините», — сказала Анжелика. — Но все равно целует.       — А может, он боится, — предположила Надя. — Ты же у нас... ну, резкая.       — Резкая? — переспросила Вера.       — Ну да. Может, он просто не уверен, что ты его не пошлешь.       — А ты ему сама намекни, — добавила Лена. — Возьми за руку. Посмотри в глаза. Скажи что-нибудь ласковое.       — Например? — спросила Вера.       — Например: «Сашуль, открой рот, я туда положу что-то вкусное».       — Это уже неприлично, — сказала Надя.       — Зато эффективно.       Вера засмеялась, но внутри все сжалось. «Она права, — подумала она. — Если Злата не поцелует меня сама, значит, я должна сделать первый шаг. Или не должна. Или должна. Блядь».       — Ладно, — сказала Анжелика, пододвигая к Вере салатницу. — Я вижу, что мы тебя уже достали. Просто запомни: если через месяц вы не поцелуетесь, это уже не стеснительность, это что-то другое.       — Например?       — Например, он импотент. Или ты ему не нравишься.       — Спасибо за поддержку, — сказала Вера.       — Всегда пожалуйста.       Вера встала, взяла поднос.       — Ладно, мне пора. Отчет по командировочным.       — Беги, — сказала Анжелика. — И не вздумай сбежать от Саши.       — Не сбегу.       — Смотри.       Вера пошла сдавать посуду. Надя посмотрела ей вслед.       — Смотрите, — сказала Надя. — Она улыбается.       — Влюбленные все дуры, — сказала Лена.       — А мы?       — А мы вдвойне.       Она подняла стакан, Надя подхватила, Лена отложила вязание и тоже подняла.       — За Соболеву, — сказала Анжелика. — Чтобы ее Саша оказался не таким козлом, как Константин Семенович.       — И не таким, как Жорик, — добавила Надя.       — И не таким, как... да все они такие, — сказала Лена, махнув рукой. — Но будем надеяться.       Они чокнулись стаканами. Компот плеснул на стол.       Вера пошла сдавать посуду, чувствуя на себе их взгляды. Ей было тепло. И немного стыдно.       «Саша, — подумала она. — На кой ляд я начала пиздеть девчонкам? Могла бы просто отмазаться, что нет никого, ну пока никого...»       Она выдохнула, поставила поднос на стойку и пошла к лифту.       Когда Вера вышла из лифта ее сразу обдало знакомым запахом – озон, дорогой ковролин, «Черная орхидея» из кабинета Златы. Запах, который уже въелся в подсознание. От него у Веры внутри все переворачивалось, как в стиральной машине на отжиме.       Она толкнула дверь в приемную.       Елена Сергеевна, как ни в чем не бывало, сидела на месте, пила чай из кружки с надписью «Лучший сотрудник года». Увидев Веру, поджала губы.       — Вера, вы задержались на три минуты.       — Я компот пила, Елена Сергеевна. Компот требует времени.       — Отчеты не требуют. Они ждут.       — Я их нашла. Ждут в папке.       Вера села за стол, включила компьютер. На мониторе горела желтая плашка непрочитанных писем. Семь штук. Спам, рассылка от Димки с мемами, и одно – от Златы. Время отправления – 13:15, когда Вера еще жевала гречку в столовой.       «Вера. Зайди.»       Коротко. Сухо. Без «пожалуйста». Без «когда вернешься». Просто – зайди.       Вера сглотнула. В горле встал комок.       «Зайди, — подумала она. — Зайди и выйди? Зайди и останься? Зайди и скажи что-то важное? Что за хуйня? Если бы она хотела меня уволить, она бы вызвала к себе Елену Сергеевну, а не меня. Если бы она хотела сделать выговор, она бы написала «срочно». А тут просто «зайди». Как будто… как будто ей нужен повод на меня посмотреть».       Она встала. Поправила блузку. Одернула юбку. Черную, строгую, до колена. Вера купила ее в прошлом месяце на массмаркете и так и не надела – казалась себе в ней бухгалтершей на пенсии. Сегодня надела. Потому что Злата любит, когда сотрудники выглядят опрятно. Потому что Злата вчера смотрела на нее так, будто раздевала взглядом. Потому что Злата… блядь, просто потому что Злата.       Постучала. Два коротких удара костяшками по дереву.       — Заходи.       Вера толкнула дверь.       Злата сидела за столом, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на груди. Она пристально смотрела на Веру. Взгляд ее был долгим и тяжелым, как бетонная плита. Однако в нем чувствовалось что-то живое, горячее, от чего по телу Веры пробежала дрожь.       — Садись, — сказала Злата.       Вера села. Стул стоял далеко от стола – полтора метра, не меньше. Она подвинулась ближе. Ножки скрипнули по ламинату.       — Удивительно, я не чувствую запах табака, — сказала Злата.       — Я не курила.       — Не успела?       — Нет, просто думала, тебе надоел этот запах.       — А что тебе до моего мнения?       Вера не ответила. Потому что ответ был очевиден – «все». Но говорить это вслух было страшно.       Злата посмотрела на нее. Взгляд скользнул по лицу – по губам, по глазам, по родинке над губой, которую Вера ненавидела, но которую Злата, кажется, замечала каждый раз. Задержался на ключицах, которые были видны из-под блузки. Потом опустился ниже. На грудь. На талию. Вера почувствовала этот взгляд кожей, как прикосновение – жаркое, почти осязаемое.       «Блядь, — подумала Вера. — Я окончательно ебнулась, или она меня и вправду мысленно раздевает. Прямо сейчас, на рабочем месте, в своем кабинете, через стол, заваленный бумагами. Она смотрит на меня так, будто я стою перед ней без блузки. Или без юбки. Или без всего».       — Ты сегодня другая, — сказала Злата.       — Другая?       — Другая. Духи. Блузка. Юбка.       — Решила сменить гардероб.       — Решила или постаралась для кого-то?       Вопрос повис в воздухе. Вера чувствовала, как щеки заливаются краской, как уши становятся горячими, как даже шея покрывается красными пятнами. Она ненавидела себя за эту реакцию – за то, что не могла контролировать свое тело. Но тело жило своей жизнью, отдельно от головы.       — Для себя, — сказала она.       Злата смотрела на нее долго, в упор, не мигая. Вера заставила себя не отводить глаза – но это было трудно, почти невозможно.       — Ты знаешь, — сказала Злата, чуть наклонив голову, и этот жест заставил Веру внутренне сжаться, — я слышу твою ложь за секунду до того, как ты открываешь рот.       Вера замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.       — Я не вру.       — Врешь. — Злата медленно перевела взгляд с ее глаз на губы, задержалась на них чуть дольше, чем нужно, и снова подняла глаза. — Сейчас – особенно.       Вера сглотнула. В горле пересохло, как в пустыне, и она вдруг поняла, что даже дышать стало труднее.       — Хорошо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Я надела это все для того, чтобы выглядеть профессионально. Наконец-то.       — Профессионально? — Злата приподняла бровь, и в ее голосе послышалась та самая усмешка, которая заставляла Веру терять самообладание. — Ты сегодня в юбке. В первый раз за все время.       — Мне нравятся юбки, — сказала Вера, но мысленно добавила: «На тебе. Особенно когда ты в них ходишь и я могу смотреть на твои ноги».       — Но ты же носишь брюки, — возразила Злата, и в ее голосе не было вопроса – только констатация факта.       Вера покраснела еще сильнее, чувствуя, как краска заливает не только щеки и уши, но и уже грудь.       — Я просто решила сменить гардероб, — повторила она, понимая, что звучит это как оправдание школьницы.       — Прекрасно, — усмехнулась Злата, и эта усмешка была такой знакомой, такой убийственной, что Вера захотела провалиться сквозь землю. — Ты приняла верное решение. Тебе очень идет.       — Спасибо.       — Не за что.       Тишина. Вера не знала, куда деть глаза – в пол, в потолок, на собственные руки. Смотреть на Злату было нельзя. Потому что стоило ей поднять взгляд, и она снова попадалась в эту ловушку, где ее читали как открытую книгу, где она была видна насквозь, до самого дна, до последней мысли, которую она старательно прятала под маской «делового общения». Злата знала, что она курит. Знала, что она нервничает. Знала, что юбка была надета не для того, чтобы выглядеть профессионально. Она не говорила этого вслух, но ее взгляд говорил за нее. И этот взгляд был страшнее любых слов.       — Ты перепечатала тот отчет по Невской застройке? — спросила Злата, и голос ее звучал ровно, как будто они не стояли на грани, а просто обсуждали бумаги.       — Да, — сказала Вера, чувствуя, как горло пересохло еще сильнее.       — Отлично. Тогда скажи Лене, чтобы отправила его Ермольцеву. — Злата откинулась на спинку кресла, возвращаясь к ноутбуку, и в этом жесте было столько привычной отстраненности, что Вера на секунду поверила, будто все происходящее ей просто показалось.       — Хорошо.       Она стояла, чувствуя, что должна уйти, но ноги не слушались.       — Работай, — коротко бросила Злата, не поднимая головы.       — А вы? — спросила она и сама удивилась, что перешла на «вы», будто это могло спасти ее от самой себя. Будто эта формальность могла защитить ее от того, что она чувствовала.       — А я подумаю.       — О чем? — Вера не знала, зачем задает этот вопрос. Она не должна была его задавать. Но слова вылетели сами.       Злата подняла глаза, и в них мелькнула та самая искра, от которой у Веры внутри все переворачивалось.       — О том, что ты сегодня разговорчивее, чем обычно. И это не связано с работой.       Вера встала, чувствуя, как юбка задралась, когда она поднималась. Она поправила ее, стараясь не смотреть на Злату, но почувствовав на себе ее взгляд даже сквозь опущенные ресницы.       — Злата Викторовна…       — Иди, Вера. Не заставляй меня повторять.       Вера вышла. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как в груди тесно, как будто она забыла, как дышать.       «Она видит меня насквозь, — подумала она, прикрывая глаза. — До самого дна. И я не знаю, что хуже – что она видит, или что мне это нравится».       Вера выдохнула, поправила волосы и пошла к своему столу, чувствуя, как колени все еще дрожат.       Елена Сергеевна, сидевшая с идеальной осанкой и с чашкой чая, проводила ее взглядом, полным подозрения.       — Вера, вам плохо? Вы красная.       — Нет, Елена Сергеевна, — сказала Вера, садясь за стол. — Со мной все хорошо.       — На всякий случай, у меня есть аптечка, — сказала Елена Сергеевна. — Если понадобится.       — Спасибо, — сказала Вера. — Буду иметь в виду. Да уж, еще пара вопросов с пристрастием от Коваленко, и аптечка мне точно понадобится. А может, и реанимация.       Она открыла ноутбук, и пальцы забегали по клавиатуре. Она писала цифры, но видела только глаза Златы. Карие, почти черные, с золотистыми крапинками, которые мерцали, как обещание или как насмешка.       «Ты влипла, Соболева, — подумала она. — Влипла по самые помидоры. И не пытайся притворяться, что это не так».       К семи часам вечера в «Зеркале» никого не осталось. Вера сидела в приемной одна – в последний раз пробегала глазами отчет по командировочным, проверяла суммы, даты, печати. Рядом на стуле лежала сумка, на столе давно остыл чай. Фикус в углу шелестел листьями, будто тоже собирался домой.       Димка ушел из отдела проектирования, и она слышала, как он вызвал лифт, насвистывая песню группы «Многоточие». Анжелика забежала на минутку, чтобы забрать забытую папку, и крикнула: «Вер, ты что, еще здесь? Саша твой, наверное, уже заждался!» – после чего стремительно спустилась вниз. Елена Сергеевна ушла ровно в восемнадцать ноль-ноль: собрала вещи, кивнула Вере, попрощалась и исчезла за дверью.       Вера доделала последний лист, сохранила файл, выдохнула так, будто не дышала последние полчаса. Дверь кабинета Златы открылась.       Злата вышла из кабинета без пиджака, в одной блузке, которая так обтягивала ее плечи и грудь, что Вера снова забыла, как дышать. Ее волосы были распущены, и седая прядь упала на лоб. Она, как и утром, все еще была босиком, и ее ступни бесшумно ступали по ламинату. Вера снова уставилась на ее щиколотки, потому что не могла оторвать взгляд.       — Ты еще здесь? — спросила Злата, садясь на диван в приемной и откидываясь на спинку с таким видом, будто только что разгрузила пару вагонов на каменоломне.       — Доделываю отчет, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Голодна?       — Уже хочется есть, — призналась она, чувствуя, как желудок напоминает о себе предательским урчанием.       — Закажи что-нибудь. Я тоже не ужинала.       Вера взяла телефон и заказала пиццу. Две «Маргариты» и одну «Гавайскую», потому что когда-то слышала, что Злате нравится последний вариант.       — Завтра встреча с партнерами в десять, — сказала Злата, глядя в потолок, как будто вспоминала что-то важное. — Договоры готовы?       — Да. Я проверила все суммы, даты, печати. Ошибок нет.       — Хорошо.       — В спецификации к четвертому пункту я поменяла дату поставки, — добавила Вера, выключая компьютер. — Там было 25 ноября, а по факту – 30-е. Я сверилась с оригиналами.       Злата повернула голову и посмотрела на Веру. Взгляд был долгим, оценивающим, как у человека, который видит тебя впервые, но уже успел составить о тебе мнение.       — Ты становишься самостоятельной.       — Это плохо? — спросила Вера, чувствуя, как внутри все сжимается.       — Это неожиданно, — произнесла Злата. В ее голосе не было ни похвалы, ни осуждения.       Привезли пиццу. Вера спустилась на первый этаж, забрала коробки, поднялась. Расстелила на столе бумажные салфетки, разложила пиццу аккуратно, как будто это был ужин в дорогом ресторане. Злата взяла кусок «Маргариты», откусила, прожевала. Поморщилась.       — Слишком соленая.       — Попробуй «Гавайскую», — сказала Вера, пододвигая коробку поближе к ней.       Впервые за день в глазах Златы промелькнуло удивление. Настоящее, живое, без привычной брони. Вера заметила это и улыбнулась.       — Что? Я твой ассистент, если ты забыла. Я многое о тебе знаю.       Злата приподняла бровь, и в уголках ее губ мелькнула та самая усмешка.       — Даже так? Тогда вот тебе небольшой блиц. Проверим, насколько ты действительно внимательная.       — Валяй.       — Какой мой любимый цвет?       — Красный, — уверенно ответила Вера. — Ты нечасто его носишь, но в твоем кабинете есть красные акценты: например, подушка на диване, рамка для фото. А когда ты злишься, то мнешь красный шарик «антистресс», который лежит у тебя в столе.       Злата усмехнулась, но ничего не сказала.       — Какое мое любимое животное?       — Почти уверена, что кошки, — сказала Вера, усмехнувшись собственным наблюдениям. — Я пару раз замечала, как ты листаешь рилсы с котятами, и ты им всем ставишь лайки. Даже тем, которые висят на шторах и орут. Но у тебя на них аллергия. Это я знаю точно. Мне Елена Сергеевна в первый же день выдала памятку с твоими «особенностями», чтобы я случайно не принесла тебе цветы или кота в подарок.       Злата едва заметно улыбнулась, но Вера, заметила, потому что она теперь замечала все, что касалось этой женщины. Она взяла второй кусок, и не «Гавайскую», а именно «Маргариту», как будто хотела доказать Вере, что та ошиблась с выбором. Мол, я сама знаю, что мне нравится, и не надо мне тут подсовывать ананас с курицей. Она откусила и тут же на подбородке, чуть ниже нижней губы, осталось красное пятнышко от томатного соуса. Вера смотрела на это пятнышко и с трудом сдерживала улыбку. Потому что Злата, которая всегда была идеальной, сейчас сидела с соусом на лице, и это было так по-человечески, так по-настоящему, что у Веры внутри все сжалось.       — У тебя соус на лице, — произнесла Вера, и в ее голосе прозвучала неожиданная хрипотца.       — Где? — Злата нахмурилась, но в этом движении не было раздражения, скорее легкое удивление, которое она не успела скрыть.       — На подбородке. Слева.       Злата провела салфеткой – слишком быстро, слишком широко. Вера покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что она не могла контролировать.       — Нет, — сказала она. — Чуть выше.       Злата провела снова, теперь медленнее, аккуратнее. Посмотрела на Веру с вопросом, который не требовал слов.       — Теперь?       Вера смотрела на ее лицо: на то, как свет падает на скулы, на маленькую родинку, которую она раньше не замечала, на седую прядь, упавшую на лоб. Покачала головой.       — Дай я.       Она протянула руку и на мгновение замерла, словно перед погружением в ледяную воду.       — Можно?       Злата не ответила. Просто смотрела. В ее взгляде не было ни согласия, ни отказа – только ожидание. И вот она едва заметно кивнула, один раз, как будто она сама не была уверена, что хочет этого.       Вера осторожно коснулась пальцем ее подбородка. Кожа была гладкой, теплой и слегка влажной от масла. Она медленно провела кончиком пальца по тому месту, где было пятно, с такой нежностью и аккуратностью, будто стирала пылинку с хрупкой вещицы. Вера убрала руку, ощущая, как тепло ее кожи остается на подушечке пальца.       — Все, — сказала она с легкой дрожью в голосе.       — Спасибо, — ответила Злата. Ее голос был ровным и лишенным эмоций, но глаза задержались на Вере дольше, чем требовалось. В них читалось что-то, чего Вера не могла понять.       Вера ощущала, как ее сердце бешено стучит, а пульс отдается в висках, пальцах и кончике языка. Она не могла оторвать взгляда от губ Златы: от места, где только что был соус, до тонкой линии, которая слегка приоткрывалась, когда та дышала. Воздух вокруг них сгустился, как перед грозой.       — Злата, — прошептала Вера.       — Что?       — Я сейчас сделаю что-то, о чем, возможно, пожалею.       — Тогда не делай, — голос Златы был низким, и он прозвучал не как запрет, а как предупреждение, которое уже потеряло всякую силу.       — Не могу.       Она наклонилась. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь знака. Коснулась губами ее губ, и мир просто перестал существовать. Вкус томатного соуса, соли, дорогих духов и чего-то неуловимого, что принадлежало только Злате. Это длилось секунду или вечность. Вера чувствовала, как ресницы касаются ее щеки, как Злата чуть приоткрыла рот – не в ответ, скорее от неожиданности. И замерла, позволяя Вере сделать все самой.       Вера отстранилась, ощущая, как внутри нее все дрожит. Злата сидела неподвижно, не отводя взгляда. Она смотрела прямо на Веру, но в ее глазах не было ни гнева, ни страха, ни удивления. Что-то скрывалось за этим взглядом, чего Вера не могла понять. Тишина сгустилась вокруг, словно бетонная стена.       «Блядь, — подумала Вера. — Я поцеловала ее. Она не оттолкнула. Она молчит. Что она думает? Она злится? Ей все равно? Она хочет, чтобы я ушла? Или хочет, чтобы я осталась?»       Вера ждала. Сердце уже колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Коваленко облизала губы, медленно, с расчетом, будто пробуя остатки поцелуя. Вера замерла, чувствуя, как внутри все обрывается.       — Думаю, тебе пора, — сказала Злата. Голос был ровным, спокойным, как будто ничего не произошло. Но в нем не было привычной стали.       Вера кивнула, встала, взяла сумку и, не глядя на Злату, направилась к двери. Однако у самого выхода она остановилась, почувствовав, как ее пальцы крепко сжимают ручку.       — Я не жалею, — сказала Вера, не оборачиваясь.       — Это только пока, — произнесла Злата, и в ее голосе не было ни тени насмешки или уверенности. Лишь усталость.       — Посмотрим.       Вера вышла. Закрыла дверь. Прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце. Вдохнула. Выдохнула. Прижалась лбом к холодной стене.       «Я поцеловала ее. Она не оттолкнула. Она сказала «тебе пора», но не «уходи». Это не «нет». Это «подожди». Или «не сейчас». Или она сама в шоке, что ты наконец сделала это».       Вера нажала кнопку лифта. Двери открылись. Она зашла, прислонилась к зеркальной стене, глядя на свое раскрасневшееся отражение с горящими глазами и четко очерченными губами, которые все еще помнили поцелуй.       «Она облизала губы. Это был не просто жест. Это был ответ».