Вопреки устоям

      Вера вошла в офис с таким чувством, будто наступила на грабли, которые сама же и разложила. Вчерашний вечер стоял перед глазами: пицца, соус на подбородке Златы, ее палец, вытирающий пятно, поцелуй, и конечно же ее губы, которые на секунду приоткрылись. А потом это ледяное «Думаю, тебе пора».       Она не спала. Всю ночь ворочалась, смотрела в потолок, считала трещины. Кирка прислал сообщение в два часа ночи: «Не парься. Если она тебя послала, значит, боится. А если боится, значит, не все потеряно».       Вера ответила: «Ты сейчас серьезно или пьян?».       Кирка: «И то, и другое. Томас вернулся, ну ты понимаешь, вино, разгоряченное тело немца…».       Вера сморщилась: «Давай пока без подробностей. Мне своего дерьма хватает сполна».       Ответ пришел быстро: «Тогда иди дрочи дальше».       «Нахуй!»       «Уже!»       Уснуть прошлой ночью так и не удалось.       Сейчас она сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела на дверь кабинета Златы. Дверь была закрыта. Елена Сергеевна уже сидела на своем месте в идеально отглаженной блузке и с прической, с таким количеством лака, что, казалось, могла выдержать ураган «Катрина».       — Вера, вы сегодня похожи на человека, который провел ночь в поезде, — сказала Елена Сергеевна, не поднимая головы.       — Я и провела, Елена Сергеевна. В поезде мыслей.       — Очень поэтично. Не хотите вернуться в журналистику?       — Спасибо, я там достаточно нахлебалась.       Елена Сергеевна поджала губы – как обычно, когда ей хотелось сказать что-то, но она не могла, потому что это было не в ее должностной инструкции, – и уткнулась обратно в монитор. Вера выдохнула, чувствуя, как воздух выходит из легких вместе с остатками терпения, встала и пошла к кофемашине.       Она снова сварила эспрессо. И да, она прекрасно помнила, что Злата в последнее время перешла на черный кофе без сахара, с корицей, потому что решила «заботиться о здоровье» или просто потому, что ей надоело пить одно и то же. Но сегодня Вере, блядь, было плевать. Ей нужно было хоть что-то, что выведет Злату из равновесия. Пусть лучше день начнется с критики кофе, по крайней мере, это безопаснее, чем вчерашняя попытка присосаться к ней, потеряв всякий стыд. По крайней мере, за критику кофе ее не уволят, а за поцелуй… ну, она пока не знала, что будет за поцелуй. Но сегодня она решила выбрать меньшее из зол. Она поставила чашку на поднос, подошла к двери кабинета, постучала дважды, как всегда, и приготовилась к тому, что снова услышит «слишком горький» или «слишком сладкий». Лишь бы не вчерашнее молчание.       — Войдите.       Голос – ровный, без интонаций. Как автоответчик.       Вера зашла.       Злата сидела за столом, как статуя, вырезанная изо льда. На ней был темно-серый пиджак, под которым виднелась блузка цвета слоновой кости, застегнутая на все пуговицы до самого горла, будто она готовилась не к рабочему дню, а к собственным похоронам. Волосы собраны в низкий пучок – ни один волосок не выбивался, ни одной случайной пряди, ни малейшего намека на жизнь. Она увлеченно печатала, пальцы летали по клавиатуре, как у пианистки, которая играет похоронный марш, даже не взглянув на Веру. Вера постояла секунду, собираясь с мыслями, и сказала:       — Кофе.       — Поставьте на стол, — прозвучал ответ, сухой, как корка хлеба, которую забыли в тостере.       Вера медленно подошла к столу, стараясь не расплескать ни капли, поставила чашку на подставку, поправила край, чтобы стояла ровно. Сделала шаг назад, готовая услышать хоть что-то, кроме этого ледяного тона.       — Спасибо, — сказала Злата, и в этом «спасибо» не было ни капли тепла. Оно прозвучало как приговор. Вера застыла.       — Злата…       — Злата Викторовна, — перебила та, не поднимая глаз от ноутбука. — Мы на работе.       — С какого перепугу? — вырвалось у Веры, и голос ее дрогнул.       — С сегодняшнего, — сказала Злата. — Идите, Вера Сергеевна.       Вера смотрела на нее, чувствуя, как внутри все обрывается. Она ждала хоть какого-то знака: взгляда, задержки дыхания, движения брови. Ничего. Злата взяла ручку, покрутила в пальцах, положила обратно. Все.       — Хорошо, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Я поняла.       Вера вышла. Закрыла за собой дверь так тихо, как только могла, но звук пружины все равно прозвучал как выстрел. Она прислонилась к стене, прижалась лбом к холодному камню, и на секунду зажмурилась – так, чтобы перед глазами заплясали цветные точки.       — Вера, — раздалось с ресепшн, и голос Елены Сергеевны прорезал тишину с точностью скальпеля. — Вы опять стоите?       — Я отдыхаю, Елена Сергеевна, — сказала Вера, не отрывая головы от стены. Голос получился глухим, почти бестелесным. — После общения с начальством мне нужно восстановить дыхание.       — Передохнете на обеде, — парировала Елена Сергеевна тоном, который не оставлял места для дискуссий. Вера мысленно усмехнулась: «Передохну. Или просто подохну, что в моем случае одно и то же».       Она отлепилась от стены, села за стол и уставилась в монитор. Экран был чистым, только рабочий стол и ярлык «Документы ЗВК». Вера открыла папку, закрыла, открыла снова. Пальцы замерли на клавиатуре, как будто забыли, зачем они здесь.       — Блядь, — выдохнула она. Тихо, почти беззвучно. Но в приемной стояла такая тишина, что даже фикус в углу, казалось, затаил дыхание, боясь, что Вера сейчас сорвется и что-нибудь разобьет.       — Вера, — сказала Елена Сергеевна, и в ее голосе не было привычной колючести. Она оторвалась от монитора и посмотрела на Веру. Взгляд был без обычной ледяной отстраненности. — Если вы так эмоционально реагируете на документы, может, вам стоит взять паузу?       — Документы ни при чем, Елена Сергеевна.       — А что при чем?       — Жизнь, — сказала Вера, и слово прозвучало так, будто она плюнула им.       — Жизнь – понятие растяжимое, — сказала Елена Сергеевна спокойным голосом. — Уточните.       Вера повернулась к ней. Елена Сергеевна сидела с идеальной осанкой, руки сложены на столе, как у статуи. Но в ее взгляде было что-то новое. Любопытство? Или даже сочувствие? Вера не знала, но ей показалось, что за этой идеальной маской скрывается что-то живое.       — Вы когда-нибудь влюблялись, Елена Сергеевна?       Елена Сергеевна неторопливо сняла свои любимые компьютерные очки, искренне веря в их благотворное влияние на зрение. Она аккуратно протерла их салфеткой и с неким сомнением посмотрела на Веру, будто решая, стоит ли отвечать на заданный вопрос.       — В институте, — наконец, произнесла она. — На втором курсе я была влюблена в своего одногруппника. Однако вскоре он женился на моей соседке по общежитию. После этого я пришла к выводу, что любовь не стоит того, чтобы тратить на нее нервы.       Вера уставилась на нее и впервые увидела в Елене Сергеевне не бездушного биоробота, а живого человека.       — И вы не жалеете?       — Жалею, — сказала Елена Сергеевна. — Но назад не отыграешь. Поэтому я работаю. Много работаю. И не позволяю себе расслабляться. — Она взяла кружку, отпила чай. — Вера, если вы мне сейчас признаетесь, что влюблены в кого-то из руководства, я сделаю вид, что не слышала. Но ради бога, не страдайте на рабочем месте. Это мешает продуктивности.       Вера посмотрела на нее, чувствуя, как внутри смешиваются удивление и благодарность.       — Спасибо, Елена Сергеевна, — сказала она.       — Всегда пожалуйста. — Елена Сергеевна снова уткнулась в монитор. — Просто не наступайте на те же грабли, что и я. У вас еще есть шанс.              

***

      Спустившись в столовую, Вера взяла поднос и встала в очередь, которая двигалась со скоростью улитки. Перед ней стоял мужик из отдела доставки, который методично чесал затылок, будто пытался разбудить спящие там нейроны, и две девушки из кадров, оживленно обсуждавшие, кто из начальников сегодня в плохом настроении. Вера смотрела на меню, написанное мелом на доске: «Свекольник», «пюре с котлетой», «компот». Увидела слово «свекольник» и решила: ну, свекольник так свекольник. Хотя бы жидкость. Все лучше, чем серое пюре на воде.       Она подошла к раздаточной. Повариха, полная женщина с лицом цвета вареной свеклы, в белом колпаке, который сидел на ней как корона, зачерпнула из кастрюли красную массу и застыла в ожидании.       — Мне... — начала Вера и замялась. В голове было пусто, как в кошельке после зарплаты. Она смотрела на тарелку и вдруг, сама не зная зачем, ляпнула: — Борщевик.       Повариха уставилась на нее с выражением, которое могло означать только одно: «Ты либо шутишь, либо тебе пора в отпуск».       — Чего?       — Борщевик, — повторила Вера и только потом поняла, что сказала. — В смысле, суп из свеклы. Свекольник, блин. Я перепутала. У меня голова сегодня не варит.       Повариха хохотнула, оборачиваясь к женщине, которая раскладывала второе.       — Слышала, Мир? Уже борщевик просят. Совсем «Зеркало» загоняло людей.       — Зарплата такая, — ответила Мира, не оборачиваясь, — что и борщевик скоро жрать будем.       Вера взяла тарелку, отошла, чувствуя, как уши горят так, что можно было жарить яичницу, а заодно и котлету. Она уже прикидывала, как закопаться в землю, когда сзади раздался голос Анжелики:       — Вер, если хочешь самоубиться, есть способы и покороче. Можно, например, выпрыгнуть из окна бухгалтерии. Но там второй этаж, только ногу сломаешь и получишь больничный на три дня. Так что не советую.       Вера обернулась. Анжелика стояла с подносом, на котором красовался винегрет, и ухмылялась во весь рот, как чеширский кот.       — Я просто перепутала, — сказала Вера, чувствуя, как щеки заливаются краской.       — На всякий случай, Вер, борщевик – это сорняк, — сказала Анжелика, подходя ближе. — Ядовитый, блядь. С него даже козы дохнут, а ты его есть собралась. Ты что, решила уйти из жизни красиво и со вкусом?       — Я знаю, — вздохнула Вера. — Просто перепутала. Бошка сегодня с утра не варит, мозги в отпуске, а тело поперлось на работу.       — Оно и видно, — сказала Анжелика, подталкивая ее к столику в углу. — Садись, поешь, а то упадешь в обморок, и нам придется тебя откачивать зеленкой. А у нас каждая капля на балансе стоит, и за зеленку потом Коваленко с нас спросит.       — Зеленка на балансе? — Вера уставилась на нее, забыв про стыд. — Ты серьезно?       — А что, я похожа на шутницу? — Анжелика ухмыльнулась, усаживаясь напротив. — С Коваленко мы скоро и канцелярию на баланс поставим. Вот только скажи мне: если сломать карандаш пополам, это уже два карандаша или все еще один? И как потом все это на списание отправлять? Ну дебилизм, согласись. В бухгалтерии такие вопросы нас просто убивают.       Вера кивнула, хотя слышала только каждое третье слово. Остальное утонуло в каше под названием «Злата Викторовна». Она уставилась в свою тарелку со свекольником. Бордовое варево с плавающими в нем кусочками свеклы и капусты больше походило на предупреждение, чем на обед. Взяв ложку, она помешала суп. Он был холодным и выглядел мерзко.       — Ешь, — сказала Анжелика, откусывая хлеб с таким видом, будто он был ее личным врагом и она с ним расправлялась.       Вера поднесла ложку ко рту, но не смогла проглотить. В горле стоял комок, словно пробка, которую невозможно вытащить.       — Не лезет, — сказала она.       — Просто плохо запихиваешь, — сказала Анжелика, даже не поднимая головы от тарелки. — Надо с разбега, с закрытыми глазами и с мыслью, что это, возможно, твой последний обед, так что надо насладиться моментом. Вот посмотри на меня – не рот, а мясорубка, блядь. Я уже подумываю скотчем его замотать, пока ляхи снова не начали набирать обороты. А то смотрю в зеркало и думаю: «Анжелика, ты человек, или ты уже запасной вариант для колбасного цеха». Так что ты давай, не стесняйся, ешь. Свекольник не бургер, в нем хотя бы витамины есть. А витамины, говорят, от депрессии помогают. Ну, или хотя бы от цинги.       Вера поставила ложку, чувствуя, как внутри снова поднимается тошнота.       — Анжелик, я серьезно.       — Я тоже серьезно, — сказала Анжелика, отправляя в рот очередную порцию винегрета. — Слушай, ты как та бухгалтерская форма, которую мы сдали с опозданием на час. Вроде и заполнили все правильно, и суммы сошлись, и печати на месте, а на душе полная хуйня. Потому что ты знаешь: эту херню аудитор все равно завернет. По бумагам все гуд, а по жизни – пиздец. Ни одна проверка такое не пропустит, даже если ты ей в глаза будешь врать.       — У тебя всегда такие сравнения? — спросила Вера, чувствуя, как уголки губ начинают подниматься в улыбке, несмотря на все дерьмо внутри.       — Я бухгалтер, — сказала Анжелика с гордостью. — Я мыслю категориями. Дебет, кредит и твоя жизнь – это сплошной баланс, который, судя по твоему лицу, не сходится уже вторую неделю.       Вера вздохнула, отодвинула тарелку.       — Один хуй не лезет. Пойду травиться никотином.       — Ты же вроде бросила? — удивилась Анжелика, поднимая бровь.       — Это было временное помутнение, — сказала Вера, поднимаясь. — Потом вернулось.       Она взяла поднос и пошла сдавать посуду. Анжелика проводила ее взглядом, в котором смешались любопытство и легкая насмешка.       — Вер! — крикнула она вдогонку. — Если увидишь борщевик, не ешь его!       Вера махнула рукой, не оборачиваясь, и вышла из столовой, чувствуя, как внутри становится чуть легче. Хотя бы на минуту. Хотя бы на время, пока она идет к выходу и думает о том, что Злата сейчас, возможно, тоже обедает. Или нет. Или с кем-то, потому что Коваленко до обеда уже куда-то свалила. Вера сжала зубы и ускорила шаг.       Завернув за угол здания, Она остановилась под козырьком. Как обычно, здесь пахло сыростью, табаком и отчаянием. Вера зажгла сигарету и сделала затяжку. Дым, впервые за день, заполнил ее легкие. Она выдохнула и почувствовала, как ее немного отпускает.       И тут из–за угла вышел Марк. В синем свитере, с улыбкой, от которой хотелось перекреститься.       — О, Вера! — сказал он, доставая пачку «Кента». — Тоже решила подышать?       — Угу, — сказала Вера, не глядя на него. — Воздух сегодня отличный. Прямо хоть дыши, хоть не дыши.       Марк закурил, встал рядом. Слишком близко. Вера почувствовала запах его одеколона – дорогой, навязчивый, как он сам.       — Не знала, что ты куришь, — сказала Вера, хотя, блядь, отлично знала, что Марк курит, просто хотела как-то поддержать этот дурацкий разговор, чтобы не курить рядом с ним в неловком молчании.       — Я редко, — сказал Марк, затягиваясь с видом человека, который считает, что это добавляет ему глубины. — Только когда думаю о чем-то важном.       — О чем, например? — спросила Вера, хотя ответ был ей уже известен.       — О тебе, — сказал Марк, и это прозвучало так предсказуемо, что Вера едва не закатила глаза.       — Марк, я сейчас уйду.       — Не уходи. — Он шагнул еще ближе, нагло, как будто это была его территория. — Я серьезно. Слушай, у меня есть идея. На выходных хочу съездить в Петергоф. Погоду обещают хорошую. Фонтаны, парки, красота. Поехали со мной.       — Марк, я занята, — сказала Вера, чувствуя, как внутри закипает раздражение.       — Чем?       — Работой.       — В выходные?       — У меня есть жизнь, — сказала Вера, и это прозвучало резче, чем она хотела.       — В том-то и дело, что нет, — сказал Марк, и в его голосе появилась та самая настойчивость, которая должна была быть убедительной, но была просто бесячей. — Ты все время на работе. Сидишь в приемной, таскаешь Коваленко кофе. А надо жить, Вера. Дышать. Смотреть на фонтаны. Хотя бы раз в жизни.       Вера затянулась, выпустила дым в сторону, чтобы он не попал в лицо Марку.       — Я не хочу смотреть на фонтаны с тобой, — сказала она.       — А с кем хочешь? — спросил Марк, и в голосе его прозвучала нотка ревности, которую он даже не пытался скрыть.       — Это не твое дело, — сказала Вера.       Марк усмехнулся, но не отступал. Он явно не привык, чтобы ему отказывали.       — Вера, ну почему ты не даешь мне шанса? Я не такой, как все. Я умею ждать. Я умею быть нежным.       — Ты умеешь быть навязчивым, — сказала Вера, чувствуя, как внутри все закипает. — Это разные вещи.       Марк открыл рот, чтобы ответить, но его взгляд скользнул в сторону. Он замер. Вера проследила за ним.       Из-за припаркованного черного внедорожника вышла Злата. Она была одета в легкое пальто, на ее плече висела сумка, а волосы были распущены, и седая прядь упала на лоб. Злата неторопливо прошла мимо них, словно они были частью пейзажа. Однако Вера заметила, как она сжала губы, и в ее глазах мелькнула тень. Это было всего лишь на мгновение, но Вера успела его уловить.       Внезапно Злата, словно передумав, резко изменила свой маршрут и, развернувшись, направилась к ним.       — О, — сказала она с легкой усмешкой, которая не касалась глаз. — Марк Андреевич, вы редко появляетесь в курилке. Что за повод?       — Да вот, — сказал Марк, расплываясь в улыбке, явно польщенный вниманием. — Приглашал Веру Сергеевну в Петергоф на выходные. Думаю, ей надо отдохнуть от работы.       — Петергоф – это замечательно, — произнесла Злата, ее голос был ровен и спокоен, словно они обсуждали погоду. — Отличный выбор. Фонтаны, парки, романтика. Вера Сергеевна, соглашайтесь. Такой мужчина – большая редкость. С квартирой, машиной, карьерой. Не каждый день поступают подобные предложения.       Марк заулыбался, выпрямился, поправил свитер. Вера чувствовала, как внутри все переворачивается. Она хотела крикнуть: «Ты что, не понимаешь? Я хочу быть с тобой, а не с ним!», но слова застряли в горле.       — Я не поеду, — выдавила она. — У меня дела.       — Дела подождут, — настойчиво продолжала Злата, и в голосе ее появилась сталь. — А такой шанс – нет. Марк Андреевич у нас мужчина видный. И одинокий, между прочим. Так что не упускайте момент.       Она развернулась и ушла так же бесшумно, как появилась. Пальто хлопнуло на ветру.       Марк проводил ее взглядом, потом повернулся к Вере. В его глазах светилось самодовольство.       — Слышала? — сказал он, и голос его звучал так, будто он только что выиграл в лотерею. — Мне кажется, или она меня ревнует?       Вера посмотрела на него, чувствуя, как внутри все кипит. Она решила спросить прямо, отметая все корпоративные сплетни.       — Конечно ревнует, — подтвердила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же с ней спал.       Марк на мгновение смутился. Его улыбка дрогнула.       — Спал? Я? — переспросил он, и в голосе его послышалась искренняя растерянность.       — Ну да, все об этом говорят, — сказала Вера, чувствуя, как внутри закипает странное, почти азартное чувство.       — Вер, да я бы ни в жизнь. Коваленко и я? — Марк усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, чего Вера не могла прочитать. — Она для меня слишком старая. Ну то есть она, конечно, отлично выглядит для своих лет, но нет.       На душе у Веры стало так легко, что она едва не засмеялась. Она выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит. И, повинуясь порыву, который она не могла объяснить, протянула руку и потрепала Марка по волосам, как собачонку.       — Хороший мальчик, — сказала она с улыбкой, от которой Марк слегка опешил.       Она потушила сигарету, развернулась и направилась в здание. Сердце бешено колотилось где-то в горле, и она не могла понять, то ли от радости, то ли от облегчения, то ли от волнения.       «Она злится, — думала Вера, толкая стеклянную дверь. — Она не сказала ни одного плохого слова, но я это чувствую. Она хочет, чтобы я ушла с ним? Нет. Она хочет, чтобы я осталась с ней? Тогда какого хрена она отталкивает меня?»       Марк остался стоять, глядя ей вслед. Его улыбка стала шире.       — Вера, — крикнул он. — Я не отступлю!       Вера не ответила. Она уже скрылась в холле, оставив Марка одного под ржавым козырьком, с остывающей сигаретой и растущей уверенностью, что Злата Викторовна Коваленко положила на него глаз.