Старые раны

      Дотторе был шумным, ярким, он хохотал почти с каждого его слова, словно все это была одна большая шутка, бесподобная, не имеющая себе равных. Это удивляло, не пугало, хотя должно было. Пока прочие сегменты трудились не покладая рук, тридцать пятый, которой, видимо, и был у них главным, даже если негласно, сидел подле него, развлекая, как мог.       — Дорогой Регратор, я и подумать не мог, что вы были таким очаровательным ребёнком! — вздыхал омега, в очередной раз рассматривая юношу пред собой.       — Очарование - удел сильных и богатых, я ни к одной из этих категорий не отношусь, доктор, — очаровательный? Как же! Вздор, неужели бродяжка, ворующий хлеб ради продолжения своей несчастной жизни, может быть очаровательным?       — Омега, может ты уже прекратишь так перед ним стелиться? Мы все " Зандик", но еще никто не достиг твоего уровня лыбызания ног Дельца. Будь добр, иди работай, а развлечение юного банкира оставь на восьмого, тот все равно кроме влажных мечтаний об аранарах ни на что не способен, — прошло два часа, с тех пор, как юный Феофан очутился на пороге чужой лаборатории, и именно такое количество времени потребовалось для того, чтобы нервы сорок пятого сдали.       Дотторе, тот, кого он уже мысленно привык так называть, опасно поднялся со своего места, что не сулило ничего хорошего ни для одного из сегментов, но тут, как назло, он резко обернулся, увидев между чужих детских тонких губ сигарету. Воцарившиеся после этого молчание было поистине оглушающим, и юноша недовольно сглотнул, вжимая голову в плечи. Обычно никому не было дела до того, сколько и во сколько он курил, все воспринимали это как должное. В той дыре, именуемой его своеобразным домом, или же малой родиной, на такие пустяки не обращали внимания.       — Дорогой Феофан, уже поздно, и, боюсь, вам надлежит готовиться ко сну. Восьмой и восемнадцатый отведут вас в ваши покои, и смею заверить, что они полностью принадлежат вам. На утро вам принесут подходящую одежду. Восьмой останется с вами на ночь, и можете не переживать - сегментам не нужен сон, так что не беспокойтесь об этом маленьком ничтожестве. Что же касается восемнадцатого, то он будет так, где и надлежит быть псине - охраняя хозяйскую дверь, — доктор навис над юношей, который заметно сжался и стушевал, тяжело сглатывая, а после, резко вырвав сигарету, добавил. — И, ах да, курить вам запрещено. Не в столь юном возрасте этим промышлять. Доброй ночи, — восьмой тут же подбежал к Феофану, радостно, насколько это было возможно определить, схватив того за руку, куда-то потащив за собой, и даже язвительный и раздражающий восемнадцатый притих, с опаской все время оглядываясь на более старшие сегменты, словно ожидая чего-то плохого, может, так оно и было.       Так они и покинули лабораторию. Тихо, втроём. Весь путь до «своей» комнаты Феофан провел в судорожных размышлениях. Он был предвестником фатуи, он дружил с безумным доктором, он был богат, он курил, он был великим и его опасались, его хотели убить, у него были враги. Он был важен. Он был. И даже сама царица знала его имя, более того, пустила его в свой круг приближенных. Он, некогда отринутый небом и богами, ныне был одним из ближайших подчинённых своего архонта, под знаменем которого родился в одну суровую ночь, под знаменем которого терял в драках зубы, под знаменем которого стал сиротой.       Остаток времени перед сном прошел спокойно и незаметно. Богатая и внушающая комната, к которой можно было подобрать море эпитетов, надоедающий своими вопросами восьмой и раздражающий своей наглостью восемнадцатый, и, наконец, сон.       В глаза резко ударил солнечный свет, а чужой мелодичный голос рубанул по ушам, словно пилой по металлу.       — Надо же! Пьеро не обманул! — в проходе стояли две женщины и одна юная девушка между ними, что беззастенчиво пялились на юношу, который был, мягко говоря, не доволен сложившимися обстоятельствами.       Восьмой, несомненно, разделял его взгляды, что было понятно исходя из хмурого взгляда и крепко зажатого скальпеля в руке. Где-то за дверью недовольно бурчал восемнадцатый, видимо, проваливший свою единственную задачу - сторожить.       — Такой милый, глаз не оторвать, — тихо хихикала большегрудая блондинка, одетая явно не по суровой погоде Снежной.       — Пф, ничего особенного, обычный ребенок.       — И обычные грубиянки, смотрящие на него как на экспонат. По утрам тариф дороже, беру больше, — юноша раздраженно процедил едкие слова сквозь зубы, быстро спрыгивая с кровати, обращая внимание, что на кресле подле нее лежала аккуратно сложенная одежда, которую он тут же принялся рассматривать, игнорируя вздохи позади стоящих дам.       — В каком смысле - " дороже "? — юная девушка притопнула ногой, хрумо оглядываясь на своих спутниц, которые, видимо, поняли истинный смысл слов, и принялись неспешно ретироваться.       — В том смысле, что шлюха, работающая утром - все равно что продавец шелками ночью. Только по индивидуальному запросу, — прежде чем девушка, видимо, весьма неприятная по натуре, успела заикнуться с ответом, дверь была захлопнута заботливой рукой восемнадцатого, который тут же тяжело вздохнул.       Сегмент виновато смотрел на того, кого должен был защищать и оберегать, но ничего не сказал. Зато восьмой во всю принялся разглагольствовать о том, что потраченные на восемнадцатого материалы не окупили себя в должной мере. Настоящий благан, который Феофан слушать не собирался. Бегло осмотревшись, он нашел ванную комнату, в которой и благополучно заперся, исследуя пространство. Сначала был душ - после уже открытие для себя всевозможных уходовых средств, инструментов для причёски и, наконец, косметики. Что ж. Он всегда знал, что наклонности, привитые с детства, до добра не доведут. Вот. Не довели. Но одежда, должна был он признать, мало того, что была в пору, так еще и выглядела великолепно, словно он был каким-то принцем. Или самым богатейшим человеком страны, и одним из - в мире, если верить его записям.       — Делец, дражайший, боюсь, вам придётся показаться на собрании предвестников, ибо пораждаемые слухи ни в какую не улучшают вашу репутацию, — мразь, стоящую перед собой, Феофан, бесспорно, знал в лицо, ведь, в конце концов, кто не помнил, как выглядит мэр столицы?       И снова все прошло в излишней суматохе: длинные коридоры, вздохи солдат, и, наконец, огромный зал, заполненный его коллегами - предвестниками, которые, затаив дыхание, наблюдали за ним, словно за диковинной зверюшкой. Вчерашний сирота резко стал всем интересен. Смехотворно.       — Надо же, даже Регратор был когда-то юным, — юноша, на вид лет семнадцать, беззастенчиво хохотал при виде его, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки в своем веселье.       — Даже среди предвестников есть идиоты, — только и бросил Феофан в ответ, как тут же зал наполнил хохот сразу трех сегментов, уже хорошо ему знакомых: восьмого, восемнадцатого, и подоспевшего доктора, что тут же встал подле него, невзначай поглаживая по спине.       После появления Пьеро собрание началось, но все взгляды так и были прикованы к нему, что раздражало, пугало и смущало одновременно. Даже сам Шут неоднократно крутил головой и кидал пронзительные взгляды на мальчишку, изучая. Ощущения были ужасные. Удручало и то, что он совсем не понимал, о чем идет речь. Большинство из сказанных слов ему были, мягко говоря, незнакомы, а потому даже примерная нить разговора была потеряна. Казалось, единственный, кто не насмехался над ним и не изучал его, словно лабораторную крысу, был сам Дотторе, что неизменной опорой стоял чуть за его спиной, поглаживая. Ощущалось это странно, но по-своему приятно. Но, наконец, собрание подошло к концу. Стоило словам об окончании прозвучать в помещении, как последовал пронзительный шквал вопросов от одного рыжего паренька, что с сиящими глазами очутился подле Феофана.       — Ты действительно Панталоне? Удивительно! Знаешь, я слышал, что ты старый, что тебе четыре сотни лет, значит твоя юность отличается от моей. А какие у вас игры, занятия? У меня есть младшие, хотел бы принести им новизну в досуг, — рыжий соотечественник, а в этом сомнений не было, говорил быстро и сбивчиво. Пытаясь донести общую мысль, которая, вроде и была понятна, но обескураживала.       — Я не играю в игры, — тихий, но твёрдый ответ.       — А что ты тогда делаешь?       — Зарабатываю на кусок блядского хлеба, — раздражение росло по секундам, но прежде, чем накопленный гнев и боль успели вырваться, чужая рука в перчатке настойчиво прикрыла его рот, другой рукой схватив за плечи, насильно выводя из зала.       — Толпа придурков, — Пьеро не стал одергивать Дотторе, более того, в знак согласия кивнул, понимая, что произошедшее и правда было вверхом бестактности, которую Регратор, вернув себе свой истинный возраст, не забудет.       — Тупорылый выродок!.. — это было последнее, что Феофан услышал от своего ублюдка - отца.       А потом он, без зазрения совести, нанес ему сорок два ножевых ранения, не останавливаясь до тех пор, пока рыжие языки пламени не начали подступать, кусая за пятки. Так, собственно, он и стал бездомным сиротой. Своими руками убив своего отца. Перед этим событием была своя история, как и после него, но именно оно стало началом его морального падения, которое, весьма удачно, привело к креслу фатуи.       — Те, кто это сотворил - твои бывшие партнёры, которых ты весьма сильно огрел на выручку, а значит, оскорбил. Они, верно, хотели убить тебя ребёнком. Для этого применили эликсир, состав которого нам еще не известен. Но ты мало того, что сумел отстреляться от них, в прямом смысле этого слова, так ещё и добрался до своего кабинета, где тебя уже ждала подготовленная инструкция. В целом, ничего страшного, но, повторюсь, какие-то время тебе придётся провести так, привыкая, — двадцать пятый замолчал, слегка склонив голову на бок, ожидая ответной реакции, хоть чего-то, но ничего не было, лишь пустота.       Происходящее было слишком сумбурным, слишком нереальным, слишком ненадёжным, оторванным от реальности, чтобы хоть что-то понимать. Те немногие кусочки, что он старательно собирал вместе, вдребезги разбивались о новые факты его взрослой жизни. Например, членство в предвестниках Фатуи, возраст в четыре сотни лет, или же неоднозначные отношения, в большей степени романтические, с человеком, что разделил себя на разные личности, которые теперь словно рой пчел клубились рядом, ловя каждый его вздох и слово. Это надоело. Было непривычно, страшно и раздражительно.       — Я хочу прогуляться. Один, — Феофан успел предотвратить вопросы, предложения и прочую хрень ещё до того, как Дотторе успел открыть рот.       Такое желание явно напрягло сегментов, но, слегка пошушукавшись, они кивнули, указывая на дверь. Замечательно. Ему нужна была свобода, чистая голова и свежий воздух.       Спустя, казалось, часы томительного блуждания по неизвестному дворцу, юноша, наконец, нашел выход в некий сад. Не успел он сделать глубокий вздох, как по голове прошелся тяжёлый, болезненный удар. Отступив на несколько шагов, придерживая кровоточащую голову, он огляделся. Перед ним стоял стражник фатуи, на губах которого играл бешенный оскал. Видимо, шпион. Вряд ли местные работники настолько ненавидят работодателя, и еще меньше вероятность, что у них есть некая забавная традиция, следуя которой они бьют друг друга по голове. Все, что оставалось - бежать. Он занимался этим всю жизнь, вот и сейчас не стал отставать от полюбившейся традиции, и ринулся вперед. Пока не раздался оглушительный выстрел, и преследователь не упал ничком, окрасив снег в багровый.       Девушка, что ранее вела себя весьма глупо и неучтиво по отношению к нему, сейчас сжимала в руке небольшой револьвер, пристально смотря то на юношу, то на труп перед ним.       — Твой первый?       — Нет, — то, что это был даже не десятый, Феофан добавлять не стал.       А затем, словно ничего не произошло, девушка развернулась и ушла, словно убийство шпиона, мечтающего убить одного из предвестников, было для нее обыденным делом. Впрочем, взамен на шум сбежались стражники, которые уже предупрежденные о ситуации прикидывали, сколько из них пойдут на опыты второму, а сколько - в качестве пушечного мяса первому. По расчётам - все в равной степени. И дабы хоть как-то сгладить вину, вояки не придумали ничего лучше, как схватить юношу за плечи, не спрашивая его мнения, приволакивая назад в лабораторию, где к тому времени уже осведомленный о ситуации доктор сидел на столе, внимательно осматривая своего юного друга.       — Не ладится ничего, — выпалил Дотторе, а после, с легкой улыбкой протянул мальчишке бокал вина, слегка кивая головой, как бы одобряя. — Я могу понять твое замешательство, когда-то они настигло и меня, при создании, когда я, жалкий сегмент, не мог сообразить, где я и что произошло. Тебе, верно, еще тяжелее. Нам нужно отвлечься и привести все в порядок. Что скажешь?       Он ничего не скажет, потому что смысла в этом - мало.