Старые раны

      Шершавые руки нежно легли на хрупкие плечи, растирая их, медленно и аккуратно, словно самое ценное. Слегка приоткрыв глаза, Феофан с удивлением уставился на доктора, сидящего рядом с ним. Он был без маски, открыв красивое, но заполненное мелкими шрамами лицо. Дотторе широко улыбался не только острыми клыками, но и алыми глазами.       — Ты слишком много думаешь даже в свои едва тринадцать. Это и хорошо - и плохо. У меня есть предложение - прогулка. В городе проходят ярмарки, понятие не имею в честь чего, но знаю, что ты, ты постарше, их спонсировал, это означает, что ярмарки априори хороши в этот раз. Так что? — неожиданное предложение выбило из колеи, но думал юноша не долго, ведь сидя в четырех стенах всего около суток, он уже начал медленно, но верно сходить с ума, не привыкнув к такому длительному нахождению в одном месте, даже если это был дворец самой Царицы.       — С тебя блины, — Феофан поднялся, разминая спину и поправляя свои пусть и шикарные, но жуть какие непривычные одежды.       — И вишня в шоколаде, знаю, — хитрая улыбка заблестела на губах доктора, складывалось ощущение, что он никогда не перестает улыбаться, но к этому предположению шла поправка - никогда не перестает улыбаться рядом с ним.       Жутко.       Спустя час они идут по широким улицам столицы. Молча. Дотторе, снова в маске, широко, но недобро улыбается, а люди сами собой расступаются, пропуская второго предвестника и его юного спутника. Торговцы, к которым они подходят, нервно хихикают, едва способные вымолвить хоть слово. Пристальное внимание, липкий страх и предвзятость. Вот что сопровождает доктора, и кажется, он этим наслаждается. Они подходят к одному торговцу, что, едва способный говорить, предлагает им горячий чай, блины и всевозможные конфеты. Дотторе небрежно кидает мешочек моры, даже не выслушав цену. Он покупает два стакана горячего чая, блины, шоколадные конфеты, леденцы и мороженное, а после с более нежной улыбкой протягивает все ему. Вексель не берет. Лишь смотрит. Доктор пугает. Не так, как должен, не дурной славой, опытами над людьми, и прочим, чем он успел прославиться за год своего нахождения в фатуи, а юноша уверен, что за четыре сотни лет послужной список значительно пополнился. Но напрягает другое - пристальное, незаслуженное внимание. Мальчишка к такому не привык. Было бы проще, оставь доктор его одного. Но они идут, плечо к плечу, а после, видимо, не выдержав, Дотторе принимается о чём-то радостно щебетать. Какие-то эксперименты. Половина слов проходит мимо.       — Взрослый Феофан бы поддержал мою задумку, предложил финансирование и размышлял вслух, сколько же выгоды он получит. Но что скажет он же, будучи юным? — они оказываются в небольшом парке, по которому идут неспешно, скрывшись от уже изрядно надоевшего шума чужого праздника.       — Скажу, что это настоящее блядство, — недовольно, даже зло, бурчит юноша, замечая, как мужчина возле него резко замер, а улыбка на его губах дрогнула.       — Почему?       — Ты хочешь построить лабораторию по изготовлению своей хрени на месте местного пристанища всех униженных и ущемленных. Но куда им пойти?       — Дети всегда могут пойти в дом очага, где их радушно примет Арлекино, которая обеспечит их всех необходимым, — доктор хмурится, удивлённый тому, что его юный друг такой эмпатичный альтруист, далёкий от его взрослой версии.       — Не знаю как сейчас, а в мое время детей из дома очага, не без содействия Пульчинеллы, отдавали на потеху жирным ублюдкам. Те предпочитали мальчиков, с девочками больше хлопот, — Феофан продолжает упрямо идти вперёд, но вдруг чужая рука тисками сжимает его предплечье, сам Дотторе же стоит неподвижно, улыбка ушла с его лица окончательно.       — Пульчинелла делал что? — абсолютно тупой вопрос, особенно для того умного человека, как Зандик, и это даже смешит.       — По другому пост мэра не удержать. Знакомства и связи нужны всегда, — становится смешно с того, что второй предвестник фатуи не знает, как устроен мир, и в частности власть, а вот тринадцатилетний подросток - знает.       Они продолжают идти. Молча. Идут долго, даже слишком. Уже начинает темнеть, но они идут, Дотторе, кажется, уже не следит за тем, куда Феофан его ведет, он полностью превратился в его молчаливую тень, а юноше так лучше. Привычная тишина. Но чужое дыхание в спину все еще слегка напрягает. Свое шествие они заканчивают уже на самом краю столицы, куда, старыми, но до сих пор рабочими путями, они добрались сравнительно быстро - всего часов за пять, может, шесть, но ни для кого из них это было не важно, кровь по венам разгонялась, шубы грели, день был солнечный и тёплый, а собственные мысли занимали и отвлекали на многое часы. Они пришли к тем самым баракам, к тем халупам, в которых ютятся все оскорбленные и отринутые. Местные дети с интересом выглядывают на улицу, смотря на богато разодетого мужчину и юношу. Немощные старики, едва замечая, принимаются кланяться и ропотать. Не знают, кому, да и не важно, свои поклоны они делают не от искренности и восхищения, а от холодного отчаяния и страха. Прожившие жизнь знают, что бывает за непослушание и неуважение к высоким гостям. Дотторе взирает на все это молча, не выражая никаких эмоций, а вот Феофан напротив, рассматривает все с жадным удивлением. За минувшие года, к чему он еще не мог привыкнуть, это место сильно изменилось. Еще позавчера он возвращался в один из бараков после изнурительной работы, ложился на холодную тряпицу, заменяющую ему перину, и смотрел вдаль, на далекий, беспрерывный снег, который можно было вдоволь рассматривать, поскольку одной из стен в строении не было. Ныне халупы для нищих выглядели как полноценные дома, о которых он украдкой мечтал. Видимо, экономика в стране все таки растет. И, судя по всему, его стараниями.       — Пора возвращаться, уже стемнело, — доктор нарушил многочасовое молчание лишь за тем, чтобы развернуться и молча уйти, попутно схватив юношу за рукав, утягивая с собой.       — Ты стал молчалив, — за последние сутки Феофан узнал много нового, и необычаянная разговорчивость Дотторе в его любом проявление - была одним из интересных фактов.       — Задумался над тем, что совсем тебя не знаю. Ты, взрослый ты, знаешь всю мою биографию: детство, семью, отрочество, изгнание, начала карьеры. Даже юный ты - ты - знаешь о моем существовании и экспериментах, холодяших кровь в жилах. Но я понятия не имею о том, как ты вообще жил, и как звали твоих родителей, к примеру, — второй предвестник замолкает, и дальше они идут молча, но недолго, вскоре им попадается пост стражей фатуи, которые, узнав вышепоставленное начальство, тут же кланяются, рассыпаются в лести и радостно предоставляют экипаж до дворца, предлагая передохнуть до его прибытия в небольшой комнате отдыха в ближайшей штаб-квартире.       Там они сидят молча. Опять молча. Снова молча. Феофану уже премного надоело погружаться в собственные думы. За свою короткую жизнь он еще никогда столь много не размышлял о себе, о бытие, и о том, почему некоторым людям нравится холодец.       После прибытия экипажа и отправки во дворец, ничего, собственно, не поменялось. Они успели вернуться в лабораторию, поужинать, поприветствовать других сегментов, послушать доклад о попытках поймать злоумышленников, покусившихся на девятого предвестника, и многое другое. Но тишина так и оставалась.       — Омега, — взрослый, почти старческий голос прозвучал тихо, но уверенно. — Займись исследованиями с сорок пятым, а я с Феофаном отвезу его домой. К нему. С мальчика довольно, — самый старший сегмент носил огромную маску ворона, закрывающую все лицо, и несмотря на свою стать почему-то всегда оказался скрытым в тени.       Дотторе хотел возмутиться, закричать, и это было видно, но вот только чужая рука мягко заползла ему за шиворот, а затем, рывком, подняла его со стула, утаскивая за собой. Сорок пятый не спрашивал мнение омеги.       — Пойдёмте, Феофан Сергеевич, — стук трости о мрамор приятно разбавлял тишину, успокаивая.       Путь до особняка прошел почти молча. Шестьдесят пятый лишь пояснил некоторые важные детали, например то, что это был его - Феофана, особняк, который он построил более трёх сотен лет назад, и очень долго карпел над дизайном и планировкой. План дома координально меняли семьдесят шесть раз, а дорабатывали - невесть сколько. Короче говоря - это было его детище. И оно внушало, юноша сразу это понял, оказавшись перед входом на территорию. Огромный сад, заваленный снегом, прекрасные деревья, которым не суждено обзавестись листвой, фонтан, в котором словно в сказке вместо воды был снег, удивительные дорожки с причудливым узором. А это он еще до двери не дошел. Само здание было этажей пять в высоту, с огромными окнами, элементами декора и всевозможными стаутями, как подле особняка, так и на нем. Такого богатства он еще не видел, даже заполярный дворец мог померкнуть на фоне этого чуда. Пусть дворец царицы и был красив, легендарен и старинен, но стоящий перед ним особняк был словно из сказки, у которой непременно хороший финал. Внутри здания оказалось еще лучше. Описывать его можно было бесконечно долго. Стоило им переступить порог, как подле тут же очутились слуги, низко опустившие головы. Оно молча принимали шубы, суетились и отдавали распоряжения о небольшой трапезе в виде сладостей и чая. Шестьдесят пятый выдохнул, качая головой, а после медленно зашагал в сторону умопомрачительной гостиной, где всего за несколько минут накрыли стол.       — Можете быть свободны. Пусть кто-нибудь, желательно человека два, останутся на ночное дежурство. Не сильно усердствуйте, просто на всякий случай. Остальные свободны, благодарим вас, — персонал низко поклонился, и почти все тут же разбежались, начав радостно щебетать, и только одна девушка осталась стоять, нервно покусывая губы.       — Прошу прощения, господин, — кротко начала она, почти переходя на рыдания. — Мне неловко это говорить... — служанка осеклась, видимо, вспоминая, что время - не вечный ресурс. — Не могли бы вы выдать мне зарплату раньше положенного?...       Доктор даже не дал ей ответить, и утруждать себя этим тем более не стал. Лишь равнодушно снял с пояса кошелек, аккуратно вложив в девичьи ручки, а потом кивнув.       — Вы хорошо работаете, Панталоне щедр, хотя все утверждают иначе. Иди, — и девушка тут же сбежала, по дороге рассыпаясь в благодарностях.       — Ты выдал ей зарплату раньше? — спросил Феофан, наблюдающий за происходящей картиной.       — Нет, я дал ей сумму, превышающую ее зарплату в три раза, — и все, снова тишина.       Они медленно распивали чай. Дотторе позволил себе снять маску, обнажив лицо, уже тронутое старением, но все еще очень прекрасное и выразительное. Он не наседал, не шумел, не изучал. Лишь сидел рядом, молча подливая чай и подавая самые вкусные конфеты. Просто был.       — Из всех, ты нравишься мне больше всех, — в отличии от других сегментов - с этим хотелось говорить.       — Вот как? Не говори такого при них, пожалуйста, я ещё хочу пожить, — старший глухой рассмеялся, сощурив алые, чуть тусклые по сравнению с другими дотторе, глаза.       И снова тишина. Приятная тишина.       — Омега сказал, что я, взрослый я, никогда не рассказывал вам о своем детстве, — аккуратно начал юноша, пробуя почву.       — Это неправда, омега патологический лгун, который не страдает от этого, а наслаждается, — старик спокойно продолжил трапезу, но чужой настрой уловил, поэтому, вздохнув, оставил чашку в сторону, сцепив руки в замок. — Срезы - сегменты, они же клоны, были сделаны своим творцом, оригиналом, с расчетом на определённый возраст. У восьмого, к примеру, есть все воспоминания оригинала до восьми лет, а далее - идут его собственные. У остальных сегментов та же ситуация. Я - самый старший из них, и воспоминаний у меня значительно больше. Нас с омегой разделяют тридцать лет подле тебя. Он, может, и не слышал твою историю, но я знаю основную ее суть, поэтому предлагаю тебе следующее; отринув этих остолопов, которые, опомнившись от шока, непременно захотят тебя поделить, мы можем спокойно укрыться здесь или где-то еще, в другом твоем имении, о котором все остальные - ни сном, ни духом, — а затем продолжил пить чай, словно ничего не произошло.       — Ты знаешь многое, но не все? Подожди, ты так же осведомлен о моих скрытых владениях, о которых все остальные версии тебя - понятия не имеют? — вопросы лились рекой, слетали с губ быстрее, чем юноша успел их обдумать.       — Да и да. Понимаешь, взрослый ты внешне выглядит на двадцать семь, хоть в медицинской карте записано несправедливое число сорок пять, но умом ты застрял в свои семьдесят два, когда умер оригинальный Зандик, благодаря чему мы и получили нужные данные и улучшили сыворотку бессмертия, и ты прекратил стареть. Умом ты - такой же старик, как и я. А в нашем возрасте страсть уже проходит. Речь не о том, что мы импотенты, пардон. Речь о доверии и простоте. У нас нет ссор, страсти, секретов и недомолвок. Нам это не нужно. Мы можем себе позволить поговорить, погулять, отдохнуть, спрятаться, а потом разойтись на недели или месяцы. Именно такие у нас взаимоотношения, и они устраивают нас, — старший из сегментов поднялся со своего места, быстро разомну спину, а после протянул ему руку, предлагая следовать за ним.