Билет в небеса: Навеки твой!

Возвращение в школу ощущалось как резкое, болезненное пробуждение от прекрасного сна. Стены коридоров, привычный гул голосов и привычный распорядок дня мгновенно сдавили грудь Танрака, возвращая его в жесткие рамки реальности. Дни потянулись размеренно, серо и удушающе правильно. Для всего остального мира ничего не изменилось, но для них двоих прежний мир перестал существовать. Танрака изнутри выжигала тревога. С каждым прожитым днем время неумолимо шло вперед, приближая момент, когда каникулы окончательно закончатся и в школу вернутся все остальные. Самым тяжелым бременем ожидания было возвращение его лучшего друга. Мысли о нем вызывали у парня глухую, ноющую боль. Недавняя небольшая ссора, произошедшая между ними, до сих пор висела в воздухе невысказанной обидой. Но Танрак понимал: он злился не на друга. Он злился на самого себя, на свою беспомощность перед будущим и на то, что совершенно не знал, что делать дальше. Он влюбился в Барта. Влюбился без памяти, всей душой. И именно это пугало его до оцепенения. Каждый раз, когда Танрак оставался один, его настигал удушающий, леденящий душу страх: он искренне верил, что Бог теперь отворачивается от него. В его сознании, воспитанном на строгих догмах, эта огромная, всепоглощающая любовь к мужчине казалась запретной, неправильной, ломающей все законы, по которым он жил. Он чувствовал себя грешником, который добровольно шагнул в огонь, но, даже сгорая в нем, не желал спасения. Барт стал до него всем. Они разделяли с ним каждую свободную секунду вместе. Барт научил Танрака везде виртуозно прятаться и школа, в какой-то момент превратилась для них в лабиринт тайных мест. Парни находили глухие углы в дальних секциях библиотеки, скрытые за высокими стеллажами со старыми книгами, пробирались в пустующие после полудня музыкальные классы или прятались за густыми кустами в дальнем конце школьного двора, куда почти никто не заглядывал. В этих коротких, украденных у строгого расписания моментах они снова становились собой. Барт, тонко чувствуя натянутые, как струны, нервы Танрака, не давил на него. Вместо этого он вовлекал его в легкие, почти детские игры: шепотом шутил, щекотал, заставляя Танрака судорожно зажимать рот ладонью, чтобы не рассмеяться на всю школу, и строил смешные гримасы. В полумраке между стеллажами Барт осторожно притягивал Танрака к себе, обнимая со спины и утыкаясь носом в его шею. В такие секунды парень закрывал глаза, позволяя себе слабость — просто опереться на надежное, теплое плечо Барта и забыть обо всем. Барт разворачивал его к себе лицом и дарил кроткие, невероятно нежные поцелуи — едва уловимые касания губ к губам, к кончику носа, к зажмуренным векам. В этих поцелуях не было того лихорадочного голода, что охватил их в пещере у озера; в них была лишь безграничная забота и безмолвное обещание:  «Я здесь. Что бы ни случилось, я с тобой». Танрак отвечал на эти прикосновения с тихим отчаянием, цепляясь за пальцы Барта. Но как только раздавался тихий гул голов или музыки где-то в далеке, им приходилось выпускать руки друг друга, поправлять одежду и снова надевать маски безразличия, возвращаясь в мир, где их любви не было места. И Танрак знал: с каждым днем сохранять эту тайну будет всё сложнее.

***

Каникулы быстро подошли к концу, и с началом учебного года лучший друг Конг вернулся, но прежней теплоты между ними не осталось. Он говорил с Танраком сухо, отстраненно и при каждом удобном случае пристально наблюдал за ним, то и дело колко акцентируя внимание на его общении с Бартом. Танрак чувствовал этот липкий, подозрительный взгляд спиной, и внутри него всё сжималось от предчувствия беды. Развязка наступила внезапно на спортивном поле. Конг подошел к Танраку, когда вокруг почти никого не было. Его лицо было непроницаемым, а в руке что-то тускло поблескивало. Сердце Танрака пропустило удар: это были его молитвенные четки. Те самые, которые он оставил на берегу озера, те самые, которые Барт потом бережно забрал себе как символ их молчаливого договора. Конг прямо, без предисловий спросил, глядя ему в глаза: — Танрак, где твои четки? Ты ведь с ними никогда не расстаешься. Танрак окончательно растерялся. Земля ушла из-под ног, дыхание перехватило, и он смог лишь выдавить из себя неправдоподобную ложь: — Я... я забыл их дома. На губах Конга появилась горькая, тяжелая усмешка. Он медленно протянул руку, раскрывая ладонь, на которой лежали деревянные бусины. — Забыл дома? Странно. Потому что я нашел их у Барта. Он обронил их здесь, на поле. Конг сделал паузу, и эта тишина показалась Танраку оглушительной. Друг смотрел на него так, словно видел насквозь, и добавил тихим, ранящим голосом: — Знаешь, я даже не знал, кому из вас двоих их вернуть. Тебе... или всё-таки Барту? Этот диалог напугал Танрака до глубины души. Паника, копившаяся неделями, мгновенно захлестнула его, доводя чуть ли не до истерики. Ему казалось, что стены школы рушатся, а их страшный, «греховный» секрет выставлен на всеобщее обозрение. Едва сдерживая дрожь во всем теле, Танрак неловко отшутился и ретировался прочь на поиски Барта. Как только последний был найден, парень схватил его за руку и буквально утащил в пустую темную подсобку в конце семинарии. Едва дверь захлопнулась, Танрака прорвало. Он говорил сбивчиво, хрипло, едва ли не задыхаясь от накатившего страха: — Барт... нас раскрыли. Конг всё знает! Он нашел мои четки у тебя. Другие вроде ничего не замечают, но он... он точно догадался! Что нам делать? Если все узнают... Барт не дал ему договорить. Видя, в каком состоянии находится Танрак, он мягко, но крепко перехватил его за плечи и прижал к себе, укрывая в надежных объятиях. Он уткнулся губами в его висок, а затем перехватил лицо Танрака ладонями и нежно, успокаивающе поцеловал в дрожащие губы. — Танрак, тише, посмотри на меня, — ласково прошептал Барт, заглядывая в его испуганные глаза. — Всё в порядке. Слышишь? Ты просто очень сильно переживаешь, из-за этого тебе кажется, что весь мир против нас. Если бы Конг действительно всё знал наверняка, он бы сказал прямо. Тебе не стоит так изводить себя. Мы справимся. Танрак судорожно выдохнул, упираясь лбом в плечо Барта, но страх не уходил полностью. — Пожалуйста, — тихо, уязвимо попросил он. — Давай будем осторожнее. Нам нужно скрываться. Мы должны отдалиться, чтобы они ничего не поняли. Пожалуйста... Барт грустно улыбнулся, но спорить не стал. Ради спокойствия Танрака он был готов на всё. — Хорошо. Если тебе так будет легче, мы сделаем это. С того дня они начали визуально отдаляться. На людях, в классе и на школьном дворе они больше не садились рядом, не переглядывались и общались подчеркнуто вежливо, как обычные одноклассники. Танрак изо всех сил старался проводить больше времени с Конгом, возвращая его доверие, хотя внутри него всё кричало от тоски по Барту. Эта глупая, вынужденная дистанция лишь разожгла их чувства с новой, невероятной силой. Не имея возможности говорить открыто, они превратили свою любовь в тайный, шифрованный мир. Они оставляли друг другу тайные послания: Барт прятал в учебниках Танрака маленькие записки со словами поддержки и короткими признаниями в любви, а Танрак оставлял для него символические знаки на полях тетрадей. Они жили от одной тайной встречи до другой — коротких, редких свиданий в той самой подсобке или заброшенном крыле школы, где за закрытыми дверьми они могли наконец сбросить маски, судорожно обнять друг друга и шептать слова, которые боялись произнести вслух. Вечерние совместные кинопросмотры в полутемном актовом зале, куда собирались все ученики семинарии, были для них единственным моментом, когда можно было находиться рядом, не вызывая подозрений. Вокруг шумели одноклассники, на экране сменялись яркие кадры, а они сидели на заднем ряду, укрывшись одним большим мягким пледом. Там, в спасительной темноте, их руки находили друг друга. Танрак судорожно вплетал свои пальцы в пальцы Барта, крепко сжимая ладонь, ловя это мимолетное, скрытое от всех тепло. А затем, улучив момент, когда все были увлечены фильмом, они поодиночке незаметно выскальзывали из зала и сбегали в свое привычное место для тайных встреч — старую, полупустую подсобку. В этот раз всё было точно так же. Танрак пришел первым, его сердце колотилось от привычного страха и предвкушения. Барт проскользнул внутрь чуть позже. Шагнув из темноты коридора, он сразу же подошел к Танраку со спины, крепко обнял его за талию и уткнулся лицом в изгиб шеи, оставляя там долгий, нежный и успокаивающий поцелуй. Танрак облегченно выдохнул, откидывая голову на его плечо. Они устроились на старых матах в углу, полулежа в объятиях друг друга. Тишина подсобки убаюкивала, но Барт, перебирая пальцами волосы парня, тихо произнес то, что уже давно копилось у него на душе: — Мне так тяжело скрываться, Танрак... Видеть тебя каждый день в коридорах, проходить мимо и делать вид, что мы едва знакомы. Это выжигает изнутри. Парень сжал его ладонь, вглядываясь в любимое лицо в полумраке. — Я знаю, — тихо, с неизбывной грустью ответил он. — Мне тоже невыносимо. Но, пожалуйста... пойми меня. Если Конг или кто-то еще узнает... я просто не справлюсь с этим давлением. Мой мир рухнет. Барт пристально посмотрел на него, видя, как в глазах Танрака снова поднимается волна той самой паники, и мягко кивнул. Он слишком сильно любил его, чтобы ранить своими эгоистичными желаниями. — Я понимаю твой страх, родной. Правда, понимаю. Я подожду, сколько нужно. Этот короткий, честный диалог смыл остатки напряжения. Барт потянулся к нему, касаясь губ Танрака трепетным, благодарным поцелуем. Но нежность, сдерживаемая днями вынужденного одиночества, слишком быстро переросла в нечто большее. Поцелуи стали глубже, отчаяннее, превращаясь в нуждающиеся и страстные. Танрак сам потянул Барта за воротник рубашки, прижимаясь к нему всем телом, выгибаясь навстречу. Они хотели этого. Хотели забыться, раствориться друг в друге, сбросить удушающие маски хотя бы на эту ночь... Резкий, отчетливый звук шагов в пустом коридоре прямо за дверью заставил их замереть. Кто-то шел целенаправленно и быстро, и этот звук приближался к их укрытию. Танрак в ужасе распахнул глаза, его дыхание мгновенно перехватило, а сердце забилось где-то в горле. Страх быть пойманными прямо здесь, в компрометирующей близости, сковал его тело ледяным оцепенением. Шаги за дверью замерли. В этой звенящей, мертвой тишине Танрак почувствовал поистине животный страх — липкий, первобытный, парализующий каждую клеточку тела. Ему казалось, что грохот его собственного сердца слышен снаружи. Мир сузился до размеров этой темной подсобки, которая в одно мгновение превратилась в ловушку. В голове вспыхнули самые страшные картины: позор, осуждение, разоблачение, взгляд Конга, полный презрения. Дрожащими, ледяными пальцами Танрак рванул ворот своей футболки. Он выхватил спрятанные под ней четки с крестом — то единственное, что связывало его с прежней, безопасной жизнью, где всё было понятно и правильно. Сжав деревянные бусины так сильно, что распятие больно впилось в ладонь, он зажмурился и начал неистово, лихорадочно молиться. Его губы беззвучно, судорожно шевелились, повторяя заученные с детства слова. Танрак умолял Бога о спасении, о том, чтобы их не нашли, словно эта подсобка была местом преступления, а его любовь к Барту — смертным грехом, за который прямо сейчас должно было наступить наказание. Барт замер рядом, не шевелясь и даже не пытаясь к нему прикоснуться. Он видел, что Танрак сейчас находится за гранью истерики, вцепившись в свой крест как в последний спасательный круг. За дверью послышался тяжелый вздох, а затем шаги медленно двинулись дальше по коридору, затихая вдали. Им повезло. Человек по ту сторону ушел. Но эта ситуация окончательно пошатнула и без того надломленную психику Танрака. Как только эхо шагов полностью растворилось, его обвела крупная дрожь. Осознание того, насколько близко они были к краху, и этот внезапный, инстинктивный возврат к молитве из-за страха наказания столкнулись внутри него в сокрушительном противоречии. Он посмотрел на Барта дикими, полными слез и растерянности глазами. В этом взгляде была смесь жгучей вины перед Богом и невыносимой боли от того, что он делает больно им обоим. — Танрак... — тихо и горько позвал Барт, протягивая к нему руку. Но Танрак не мог больше этого выносить. Ощущение греховности, паника и удушающий страх сжали его горло. Не произнося ни слова, он резко поднялся с матов, едва не споткнувшись, и, судорожно сжимая четки в кулаке, вылетел из подсобки. Он бежал по темным школьным коридорам, не разбирая дороги, спасаясь бегством от собственного выбора, от Барта и от самого себя.