Билет в небеса: Навеки твой!

После той ночи в подсобке Танрак словно выстроил вокруг себя глухую каменную стену. Напуганный до глубины души, раздираемый чувством вины перед Богом и паническим страхом разоблачения, он выбрал единственный понятный ему способ защиты — бегство. Он начал отчаянно, намеренно избегать Барта. В коридорах школы Танрак теперь ходил, низко опустив голову, а если замечал впереди знакомый яркий силуэт, тут же сворачивал в другую сторону. Если они сталкивались лицом к лицу, Танрак напускал на себя маску ледяного безразличия, проходя мимо и игнорируя любые попытки заговорить. Всё свое время он теперь посвящал Конгу, буквально привязав себя к лучшему другу. Он вместе с ним ходил на обеды, сидел на стадионе и без умолку говорил о пустяках, лишь бы заглушить звенящую пустоту внутри и доказать Конгу (а главное — самому себе), что всё вернулось на круги своя. Но если днем маска держалась, то ночью она разлеталась вдребезги. Стоило в спальне погаснуть свету, как Танрак срывался. Он зарывался лицом в подушку, чтобы никто не услышал его задушенных всхлипов, и много, горько плакал. Тело ломило от невыносимой тоски по теплу Барта, а душа разрывалась от осознания собственной трусости. Ему было больно до физической тошноты. Барт не оставлял попыток всё исправить. Он не понимал, почему Танрак так резко и жестоко отталкивал его. Несколько раз Барт пытался перехватить его после уроков, караулил у музыкального класса, но Танрак, завидев его, либо ускорял шаг, либо прятался за спиной Конга. Во взгляде Барта, который Танрак успевал поймать, было столько растерянности и немого вопроса, что сердце Танрака каждый раз обливалось кровью. Все мысли парня вопреки его воле, крутились только вокруг Барта. Сидя на уроках он отчаянно пытался сосредоточиться на лекциях, но раз за разом неосознанно выводил на полях тетради имя Барта, их общие фразы, обрывки мыслей и короткие, полные отчаяния заметки о том, как сильно он скучает. В один из таких дней, когда уроки уже закончились, к его парте подошел Конг. Голос друга прозвучал деловито: — Танрак, ты сделал то задание, которое давал отец? Танрак вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и судорожно захлопнул рабочую тетрадь. — Да, да, сделал. — Отлично, отдай мне. Отец просил собрать тетради у всех до завтрашнего утра, он сам их проверит. Танрак, не задумываясь, на автомате протянул ему тетрадь, радуясь, что Конг говорит с ним спокойно и без прежнего подозрения. Друг забрал её, кивнул и вышел из класса. Кошмар начался глубокой ночью. Парень лежал в кровати, уставившись в потолок, как вдруг его прошиб холодный пот. Мысли, дремавшие до этого, выстроились в четкую, пугающую цепочку. Тетрадь. Он отдал Конгу именно ту рабочую тетрадь. Внутри Танрака всё оборвалось. Память услужливо подкинула кадры: между страниц этой тетради лежали те самые тайные, любовные записки, которые Барт подбрасывал ему в учебники. А на последних листах... на последних листах его собственной рукой, крупно и размашисто, в моменты крайнего отчаяния были написаны слова о невыносимой тоске по Барту и о том, как сильно он его любит. Если Отец или сам Конг откроют её … Паника, ослепляющая и дикая, накрыла Танрака с головой. Его начало крупно трясти, в глазах потемнело, а дыхание перехватило так, что он едва не задохнулся. О том, чтобы дождаться утра, не могло быть и речи. Это был крах. Не помня себя от ужаса, Танрак вскочил с постели прямо в пижаме. Плевать на правила, плевать на охрану и комендантский час. Сжимая кулаки до белизны суставов, он выскочил из комнаты и понесся по темным, погруженным в зловещую тишину коридорам семинарии. Ему нужно было во что бы то ни стало найти учительскую, перерыть всё, но вырвать эту тетрадь до того, как его жизнь будет окончательно разрушена. Темные коридоры школы казались бесконечными, но страх гнал Танрака вперед, заглушая удары сердца в ушах. Проскользнув в приоткрытый учительский кабинет, он подбежал к рабочему столу. Руки дрожали так сильно, что он едва не перевернул стопку документов. Но вот она — его рабочая тетрадь, лежащая прямо посреди остальных. Танрак схватил её, лихорадочно перелистывая страницы. Пальцы наткнулись на спрятанные внутри аккуратные листочки Барта. С глухим, судорожным вздохом он вырвал те злополучные листы, на которых собственной рукой выводил признания в любви и тоске, оставив в тетради только выполненное домашнее задание. Этого было мало. Паника требовала уничтожить всё, что могло их выдать. Танрак бросился в класс, к своей парте. Действуя как в бреду, он вытряхивал содержимое ящиков. Его пальцы коснулись тяжелого кожаного переплета Библии — книги, которая должна была быть его духовным щитом, но превратилась в тайник. Из-под священных страниц на пол посыпались ноты, наброски стихов, мелкие памятные вещицы и сухие цветы, которые Барт дарил ему. Танрак судорожно сгреб этот ворох в охапку, прижал к груди и, едва дыша, помчался прочь из главного корпуса — туда, где его точно никто не услышит. К старому заброшенному бассейну. Здание старого бассейна встретило его сыростью, запахом плесени и гулким эхом. Танрак добежал до самого центра пустого бетонного резервуара и без сил рухнул на колени прямо на холодный пол. Вещи, которые он так отчаянно спасал, рассыпались вокруг него. И в этот момент его окончательно прорвало. Парня сокрушила дикая, удушающая истерика. Рыдания вырывались из самой груди, разрывая горло, а слезы застилали глаза, мешая дышать. Осознание того, что он делает, принесло невыносимую, почти физическую боль. Ему нужно было избавиться от того, что было ему дороже самой жизни, от осязаемых доказательств любви Барта, от их общего маленького мира. Внутри Танрака бушевал пожар из удушающего страха быть раскрытым, дикой усталости от вечной лжи и, главное, изпопеляющего чувства несправедливости.  За что? Почему его любовь, такая чистая и глубокая, должна считаться грязным грехом? Почему он должен уничтожать то, что наконец-то сделало его счастливым?  Злость на этот мир, на строгие догмы, на собственную слабость смешалась с абсолютным, глухим отчаянием. Дрожащими руками Танрак достал из кармана зажигалку. Чиркнуло колесико, и маленький огонек осветил его заплаканное, бледное лицо. Он поднес пламя к первому листу. Огонь мгновенно впился в бумагу, пожирая аккуратный почерк Барта. Один за другим Танрак бросал в разгорающийся костер стихи, записки, ноты. Сухие цветы вспыхивали мгновенно, превращаясь в пепел и наполняя воздух горьким дымом. Танрак сидел перед этим погребальным костром их любви, обняв себя за плечи, и смотрел, как в огне исчезает его единственная истина. Вместе с этими записками в пепел превращались его страхи, его былая вера и, как ему казалось, само его сердце. Огонь догорел, оставив после себя лишь горстку серой пыли на холодном бетоне и звенящую, мертвую пустоту внутри Танрака.