Точка невозврата

      Николай сидел на краю кровати, уставившись в одну точку. Он слышал, как Галина ходит по кухне — звякнула чашка, полилась вода. Звуки были обыденными, домашними, но сейчас они казались ему оглушительными. В груди зияла пустота.              Дверь в спальню тихо скрипнула. Он не обернулся. Он чувствовал её присутствие за спиной, её запах — тонкий аромат духов, смешанный с запахом улицы и кофе.              — Коля... — её голос был тихим, без тени металла. — Я не хотела кричать.              Он молчал. Говорить не было сил. Любое слово могло стать искрой.              Галина подошла ближе и села рядом с ним на кровать. Она не касалась его, но он ощущал тепло её тела в сантиметре от своего плеча.              — Ты... ты думаешь, я не хочу? — наконец глухо произнес он, не глядя на неё. — Ты думаешь, я не представляю, как это будет сложно? Я не идиот, Галя. Я знаю про нашу работу. Но я думал... мы справимся. Вместе.              — Вместе... — эхом повторила она и горько усмехнулась. — Коля, ты не понимаешь. Это не просто «сложно». Это... это конец всему. Карьере. Свободе. Нашему сну. Ты готов к тому, что я буду приходить домой и падать от усталости? Что я буду видеть смерть каждый день, а потом пытаться петь колыбельные? Я сломаюсь.              Она закрыла лицо руками.       — Я боюсь, Коль. Я боюсь не того, что не справлюсь с ребенком. Я боюсь, что возненавижу его за то, что он отнял у меня всё остальное. И возненавижу тебя за то, что ты меня на это уговорил.              Николай медленно повернул голову и посмотрел на неё. В тусклом свете ночника он увидел её профиль: сжатые губы, дрожащие ресницы. Она не плакала, но была на грани.              Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Галина вздрогнула, но не отстранилась.              — Ты никогда меня не возненавидишь, — твердо сказал он. — И его тоже. Потому что ты любишь так... до конца. Ты бы стала лучшей матерью в мире. Самой строгой, самой заботливой.              Он обнял её за плечи и притянул к себе. Она поддалась, уткнувшись лбом ему в ключицу.       — Галя... Это же нормально — бояться. Все боятся. Но мы же Круглов и Рогозина. Мы раскроем любое дело. Мы спасали людей из различных ситуаций и ловили маньяков. Неужели мы не справимся с одним маленьким человеком?              Галина молчала, слушая стук его сердца. Она чувствовала его тепло, его уверенность, которая всегда была для неё опорой. Но сегодня эта уверенность била по самому больному.              — Нет, — выдохнула она ему в рубашку, и в этом слове было столько усталости, что Николай понял: битва проиграна. По крайней мере, на сегодня.              — Не сейчас. Она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде была мольба.       — Дай мне время, Коль. Не дави на меня с этим... хотя бы год. Мне нужно разобраться в себе. Понять, смогу ли я быть кем-то ещё, кроме как полковником Рогозиной.              Николай долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Я подожду.              Он солгал ей в этот момент. Он не мог ждать год. Каждый день без неё был пыткой, а мысль о том, что она может уйти навсегда из-за этого разговора, сводила с ума. Но он видел её глаза и понимал: если он сейчас продолжит настаивать, он потеряет её прямо сейчас.              Он поцеловал её в макушку.       — Иди спать. Ты вымоталась.              Она легла на свою половину кровати и отвернулась. Николай погасил ночник. Комната погрузилась во мрак.              Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Решение было принято в ту же секунду.              «Год? У тебя нет года», — подумал он про себя.              Он будет действовать иначе. Он докажет ей, что семья может быть безопасной гаванью даже для самого крутого руководителя страны. Он создаст этот мир для неё сам. Тихо. Без давления.              И когда она увидит, что ничего не рухнуло... тогда она сама захочет остаться в этом мире навсегда.              С этой мыслью он провалился в тяжелый сон, а Галина ещё долго лежала без сна, чувствуя спиной его присутствие и ненавидя себя за то, что причиняет боль самому близкому человеку на свете ради призрачной надежды сохранить остатки своей привычной жизни.