Точка невозврата

      Дело было закрыто, отчеты сданы, и в ФЭС повисла та самая, почти осязаемая тишина, которая наступает после долгой и нервной работы. Операция прошла как по нотам, но вымотала всех до предела. В опустевшем буфете, залитом тусклым вечерним светом, за столом сидели Круглов и Рогозина. Это был первый раз за последнее время, когда им удалось оказаться вдвоём не по служебной необходимости. Они просто пили кофе, молча глядя в свои чашки.              Круглов первым нарушил тишину. Он поставил чашку на блюдце, и фарфор глухо звякнул.              — Хороший кофе, — сказал он, не поднимая глаз. — Хотя после сегодняшнего я бы не отказался от чего-нибудь покрепче.              Рогозина едва заметно усмехнулась, но промолчала. Она крутила в руках ложечку, постукивая ею о край чашки.              Они снова замолчали, но теперь это молчание было другим. В нём не было отчуждения. Рогозина смотрела на его уставшее лицо, на тёмные круги под глазами и впервые за долгое время не отводила взгляда.              — Коль... — начала она и осеклась.              — Что?              — Ничего. Просто... хорошо, что всё закончилось.              Круглов кивнул. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Она не отдёрнула руку. Они сидели так ещё несколько минут, просто держась за руки и слушая тишину, которая наконец-то их объединяла, а не разделяла.              — Галь, скажи, ты ведь приревновала? Я для тебя еще что-то значу?              Галина промолчала.              — Тебе не к кому ревновать. Я никогда тебе не изменю, ни физически, ни душевно. Эти полуголые девицы вообще не вызывают у меня никакого интереса.              — Коль, ты мужчина, это физиология... Голая молодая девушка не может не вызывать интереса...              Круглов медленно отстранился. Он не убрал руку резко, но его пальцы соскользнули с её ладони так, словно она была из льда. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, в котором не осталось и следа от недавней теплоты.              — Вот, значит, как, — тихо произнёс он. В его голосе не было крика, только звенящая пустота. — Ты сейчас говоришь не обо мне. Ты говоришь о каком-то другом мужчине.              Он покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя разочарование.              — Ты думаешь, я — это просто набор инстинктов? Когда ты любишь человека, когда он для тебя — единственный, все остальные просто перестают существовать. Они становятся фоном, мебелью. Я не слепой, я вижу красоту. Но она не вызывает у меня желания или интереса. Она просто... есть. Как красивый закат.              Он накрыл её руку своей ладонью, и на этот раз его прикосновение было не просто дружеским жестом.              — Ты — мой закат. И мой рассвет. Весь чёртов мир. И мне плевать, что там говорит какая-то физиология. Я никогда тебе не изменю. Ни телом, ни мыслями. Потому что в моей голове и в моей душе есть место только для тебя.              — Ты для меня — всё. И то, что мы сейчас сидим здесь... что ты вообще со мной разговариваешь после всего, что я натворил... это значит для меня больше, чем ты можешь представить. Я идиот, что позволил нам дойти до этого.              Галина слабо улыбнулась. Напряжение, сковывавшее её последние недели, начало медленно отпускать.              — Ты заставил меня понервничать, Круглов. Очень сильно понервничать.              — Больше не заставлю. Обещаю. Он смотрел на неё, впитывая эту слабую, неуверенную улыбку, которая стоила ему дороже любых признаний.              Она не отняла руки. Просто вздохнула и чуть склонила голову ему на плечо, на секунду прикрыв глаза. В этом простом жесте было больше правды и прощения, чем в любых словах. Они сидели так в тишине, слушая гулкую пустоту за стеной, и впервые за долгое время это молчание не казалось им стеной. Оно было мостом.              Он осторожно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, обнял её за плечи. Галина не шелохнулась, лишь её дыхание стало чуть ровнее и глубже. Круглов чувствовал, как под его ладонью медленно затихает дрожь, которая ещё недавно сотрясала всё её тело.              Круглов крепче прижал её к себе, уткнувшись подбородком в её макушку. Он молчал, потому что любые обещания сейчас прозвучали бы фальшиво. Вместо слов он просто гладил её по волосам, чувствуя, как напряжение окончательно покидает её мышцы, уступая место безмятежности. За окном сгущались сумерки, стирая очертания предметов, но здесь, в их маленьком коконе из тепла и доверия, время остановилось. Это молчание действительно было мостом, который они построили сами, кирпичик за кирпичиком, преодолев пропасть недоверия и боли. И теперь им предстояло сделать первый шаг по нему вместе.              Именно в этой звенящей, хрупкой тишине Круглов, словно решив закрепить этот момент, сделать его материальным, он медленно отстранился. Его взгляд, до этого момента мягкий и полный нежности, потемнел, наполняясь чем-то более глубоким и требовательным. Он не сказал ни слова. Просто наклонился и поцеловал её.              Это был уже не осторожный поцелуй-просьба. Это был поцелуй-наваждение. И Галина ответила на него с той же исступлённой страстью, которая копилась в ней все эти недели разлуки и боли. Она подалась ему навстречу, обхватила руками за шею, притягивая к себе, словно боялась, что он исчезнет. Все барьеры, вся её хрупкая защита рухнули в одночасье. В этом поцелуе было всё: безумная тоска, прощение и отчаянное желание вернуть потерянное время. Её стена, которую она так старательно возводила вокруг своего сердца из бетона недоверия и льда отчуждения, рассыпалась в пыль от одного его прикосновения.              Она ответила на его поцелуй не просто с ответной страстью, а с какой-то голодной яростью. Словно все эти недели молчания и боли, вся её тщательно выстроенная оборона копились внутри под чудовищным давлением, и теперь этот клапан сорвало. Её губы были требовательными, горячими, они обжигали, клеймили, заявляя права.              У Круглова закружилась голова. Мир сузился до этого тесного пространства между их лицами, до вкуса её помады и запаха её кожи. Все мысли о хрупкости момента, о мостах из доверия и стенах из боли — всё это сгорело в одно мгновение, обратившись в пепел перед лицом этого внезапного пожара.              Её пальцы больше не дрожали от напряжения. В них появилась лихорадочная, почти отчаянная решимость. Они забегали по его груди, словно у неё была всего одна секунда, чтобы добраться до цели. Она нетерпеливо дернула за лацкан пиджака, заставив пуговицы жалобно затрещать. Затем её ладонь легла на узел галстука, и она рванула его в сторону, развязывая одним резким движением. Шелковая удавка ослабла, но Галя не остановилась. Ее руки скользнули под рубашку, обожгли кожу холодом, а затем потянули тонкую ткань вверх.              Николай чуть приподнял руки, помогая ей. Последнее препятствие — рубашка — скользнула по его плечам, локтям и бесшумно упала на пол тёмным пятном, оставив его обнаженным по пояс. Воздух в комнате казался раскалённым и густым.              Он прервал поцелуй лишь на долю секунды, чтобы глотнуть воздуха, и тут же его губы переместились ниже. Он проложил горячую, влажную дорожку по её скуле к уху, прикусил мочку, вызвав у неё тихий, судорожный вздох. Его дыхание было тяжелым и прерывистым. Губы двинулись дальше, вдоль линии челюсти, спустились по шее, туда, где бешено билась голубоватая жилка. Он целовал её ключицы, выступающие над воротником расстёгнутой рубашки.              Его собственные руки, до этого лежавшие на её талии, ожили. Одна скользнула вверх по спине, прижимая её ещё крепче, так что она могла чувствовать его возбуждение. Другая, более смелая, двинулась вниз, проникнув под край её одежды, обжигая кожу на пояснице. А затем он позволил себе пойти дальше. Его ладонь медленно, дразняще поползла обратно вверх, пока не достигла застёжки лифчика. Одно движение опытной руки — и преграда исчезла.              Его пальцы коснулись её груди. Сначала робко, едва ощутимо, а затем, когда она выгнулась ему навстречу, уже увереннее, накрывая ладонью упругую тяжесть. Большой палец задел напрягшийся сосок сквозь кружево чашечки, и это стало последней каплей.              Галина глухо застонала прямо ему в рот, и в этом звуке смешались наслаждение и паника. Именно эта последняя, интимная ласка стала тем ледяным душем, который вырвал её из чувственного дурмана. Осознание того, как далеко они зашли, ударило её подобно молнии. Это было слишком быстро, слишком всепоглощающе. Она снова теряла контроль, позволяя ему разрушить последние бастионы своей защиты, которые она возводила с таким трудом. Паника ледяными тисками сжала сердце, мгновенно гася пожар страсти.              Она резко втянула воздух и упёрлась обеими руками в его голую грудь, отталкивая от себя со всей силой, на которую была способна. Этот жест был похож на попытку оттолкнуть несущийся поезд.              — Нет! Стой!              Не говоря больше ни слова, она вырвалась из его объятий. Галина, не оглядываясь, бросилась к двери и устремилась в свой кабинет, на ходу поправляя одежду. В наступившей тишине буфета остался только Николай, тяжело дышащий, полураздетый, и его собственное гулко бьющееся сердце. Дверь за ней захлопнулась с тихим, но окончательным стуком.