Временное счастье

Понедельник начался с крика. – Подъём! Илья проснулся так резко, будто в доме сработала пожарная сигнализация. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, пытаясь понять, где находится и почему ему так хочется кого-нибудь убить. Потом крик повторился. – Я знаю, что вы не спите! Нет, всё-таки это не пожар, а Сатир. Что, если подумать, было почти одно и то же. Илья тяжело вздохнул и перевернулся на бок. За окном уже давно было светло. Тонкие полосы солнца пробивались через шторы и ложились на пол. Где-то внизу хлопнула дверь, потом ещё одна. Дом постепенно просыпался. Неохотно, с явным недовольством, ровно так же, как и его обитатели. Из коридора послышались шаги. Потом чей-то сонный голос, за ним ещё один. Кажется, Кореш уже с кем-то спорил, что было довольно впечатляющим достижением для человека, который проснулся меньше минуты назад. Илья всё-таки поднялся с кровати и подошёл к окну. Во дворе было тихо, утренний воздух казался прохладным и свежим. Вчера они приехали уже затемно и толком ничего не успели рассмотреть, сейчас участок выглядел намного уютнее, намного живее. Илья перевел взгляд в сторону и заметил Ермолаева. Саша держал в руках кружку и задумчиво смотрел куда-то в сторону сада. Он не заметил Илью. Несколько секунд Яцкевич просто наблюдал за ним без особой причины. Точнее, причина была, но формулировать её почему-то не хотелось, будто тогда пришлось бы признать что-то слишком очевидное. Словно почувствовав взгляд, Саша повернул голову. Их глаза встретились всего на мгновение. Ермолаев чуть приподнял кружку, приветствуя его. Илья машинально улыбнулся в ответ и только потом понял, что улыбается. Внизу снова раздался голос Сатира. – У вас пять минут! – Если ты не замолчишь, у тебя будет ноль, – донёсся из какой-то комнаты голос Раговского. Илья тихо рассмеялся. Понедельник официально начался. К тому моменту, как Илья спустился вниз, кухня уже была занята. – Я всех разбудил, – Сатир сидел за столом с таким довольным видом, будто совершил подвиг. – Мы заметили, – сухо ответил Влад. Он выглядел так, словно спал часа три, хотя возможно, так оно и было. Кокошка стоял возле плиты, переворачивая что-то на сковородке и параллельно нарезая себе овощи в салат. Запах чего-то жареного заполнял почти весь первый этаж. – Доброе утро, – сказал он, обернувшись. – Спорно, – ответил Илья. – Уже лучше, чем пять минут назад. – Тоже спорно. Кокошка только рассмеялся. На столе уже стояли кружки, тарелки, какие-то упаковки с хлопьями и фрукты, которые кто-то из ребят успел купить ещё вчера по пути в их новое место жительства. Дом постепенно наполнялся голосами. Где-то наверху хлопнула дверь, потом послышались шаги. Через несколько секунд на кухне появился Кореш. Волосы торчали в разные стороны, лицо было настолько сонным, что казалось, будто он до сих пор не до конца проснулся. – Я хочу умереть. – И тебе доброе утро, Лёш. – Не доброе. Следом спустился Парадеевич. Он выглядел намного бодрее, даже слишком бодро для человека, который лёг спать почти в три часа ночи. – Доброе утро! – Прекратите быть такими счастливыми, – простонал Деревяшкин. – Завидуешь? – Очень. Илья невольно улыбнулся. Наблюдать за ними было привычно. Как будто ничего в мире никогда не менялось. Словно они всегда были именно такими шумными, живыми, настоящими. – А где Фрама? – спросил вдруг Данила, заглядывая в холодильник. – На балконе вроде был, – ответил Илья раньше, чем успел подумать. Ровно через минуту дверь открылась. Ермолаев вошёл внутрь с кружкой в руках, и почему-то кухня сразу стала ещё шумнее. Возможно, потому что Саша никогда не умел появляться тихо – всегда чуть задевал косяк, чуть громче обычного ставил кружку, будто даже его тишина была громкой. Или потому что люди автоматически начинали реагировать на него: кто-то кивал, кто-то подшучивал, кто-то просто невольно подтягивался, будто рядом с ним сидеть ровно было как-то естественнее. – Доброе утро, дети мои, – нарочито торжественно произнёс он, усаживаясь за стол. – Заткнись, – дружно ответили сразу несколько голосов – кто-то сонно, кто-то раздражённо, а кто-то даже с улыбкой, потому что без этой утренней перепалки день как будто не начинался. – Какие вы злые, – притворно вздохнул Саша, чуть склонив голову набок. – Мы хотим спать, – простонал Гориллыч, не поднимая головы от стола. – Это ваши проблемы, надо было ложиться раньше, – спокойно пожал плечами Ермолаев, будто озвучивал не упрёк, а какой-то очевидный факт. Он уселся за стол рядом с Андреем, что-то тихо сказал ему. Илья не расслышал, но Андрей тут же рассмеялся, запрокинув голову и звук этот был таким живым, таким настоящим, что Илья на секунду замер, поймав себя на том, что наблюдает за этим чуть дольше, чем следовало. Потом быстро отвернулся, потому что это было странно, непривычно, даже неправильно, будто он подглядывал за чем-то личным. Тем временем сам Ермолаев задумчиво размешивал сахар в кружке – медленно, по кругу, будто пытался вывести какой-то сложный узор. И краем глаза следил за происходящим на кухне. Точнее, за одним человеком. Обычно он легко переключал внимание между людьми. Успевал и Сатира осадить, и Даниле что-то подсказать, и Кокошке ответить. Но сейчас почему-то не получалось. Взгляд раз за разом возвращался к Яцкевичу, к тому, как тот улыбается – не широко, а так, что только уголок губ чуть приподнимается, к тому, как поправляет волосы, когда задумывается, к тому, как внимательно слушает собеседника, будто каждое слово – самое важное в мире. Совершенно обычные мелочи, которые почему-то хотелось замечать и складывать в памяти как пазл, который потом можно будет собирать, когда станет грустно. – Саш. Ермолаев моргнул, будто его выдернули из какого-то глубокого сна. – Ты меня вообще слушаешь? – спросил Кокошка, приподняв бровь. – Конечно, – уверенно кивнул Саша. – Тогда что я сказал? На кухне снова раздался смех – не злой, не обидный, а такой, который появляется, когда ты среди своих и можешь позволить себе быть немного рассеянным. Илья рассмеялся совсем негромко, но Ермолаев всё равно услышал. И почему-то тоже улыбнулся, сам того не заметив, губы чуть дрогнули, будто на этот тихий смех невозможно было не отозваться. Завтрак постепенно подходил к концу. Чашки пустели, тарелки пустели ещё быстрее. Кореш чудом умудрялся дотягиваться до всего, что стояло в радиусе метра. Сатир каким-то образом умудрялся растягивать одну кружку кофе уже минут двадцать и при этом продолжал разговаривать без остановки, будто если он замолчит, то весь мир рухнет. – Я просто говорю, что если бы медведь был достаточно мотивирован.. – снова начал он, размахивая ложкой, как дирижёрской палочкой. – Мы с вечера это обсуждаем, – устало перебил его Влад, прикрывая глаза ладонью. – Потому что вы не понимаете всей глубины темы, – не сдавался Сатир. – И не собираемся, – спокойно отрезал Влад. – Пожалуйста, заткнитесь, – простонал Гориллыч, роняя голову на стол и накрывая её руками, будто так можно было спрятаться от этого бесконечного потока слов. Кухня снова наполнилась смехом. Илья откинулся на спинку стула и обвёл взглядом комнату. В такие моменты ему всегда нравилось просто наблюдать. За людьми, за их привычками, за тем, как каждый ведёт себя в обычной жизни, когда камеры выключены. Кореш уже в который раз пытался стащить что-то из чужой тарелки и каждый раз делал это с таким видом, будто это его первый и последний шанс в жизни. Парадеевич смеялся над абсолютно каждой шуткой искренне, до слёз, будто ничего смешнее в мире не существовало. Кокошка собирал грязную посуду, хотя его об этом никто не просил, просто потому, что ему так было спокойнее, будто порядок на столе мог хоть немного упорядочить и весь остальной мир. Сатир спорил ради самого факта спора: ему было важно не победить, а чтобы его услышали. Ничего нового и всё равно почему-то было хорошо. – Ладно, – Илья хлопнул ладонями по столу и поднялся, выпрямляясь и будто сбрасывая с плеч это короткое, но такое нужное расслабление. – Работаем. – Не хочу, – моментально отозвался Сатир, даже не пытаясь скрыть своё недовольство. – Тебя никто не спрашивал, – спокойно ответил Илья, уже направляясь к двери, где на крючке висели списки задач и графики. Сатир показал ему средний палец – беззлобно, по-дружески, как часть их вечного, никогда не заканчивающегося спора. Илья широко улыбнулся не в ответ на жест, а на всю эту картину целиком: на уставших, но бодрых ребят, на разбросанные чашки, на Сатира, который всё ещё пытался доказать, что медведь может быть мотивированным. – Как приятно работать с профессионалами, – протянул он, качая головой, но в голосе не было ни капли раздражения, только тёплая, почти семейная ирония. Саша, всё ещё сидя за столом, смотрел ему вслед и улыбался. Чуть заметно, так, что, если бы кто-то не смотрел специально, он бы этого не увидел, но Илья, выходя в коридор, на секунду обернулся, поймал этот взгляд и на долю секунды замер, будто между ними проскочило что-то тихое, но очень важное, а потом коротко кивнул и пошёл дальше. Ермолаев ещё немного посидел, допил остывший кофе, потом тоже поднялся и пошёл следом не потому что его звали, а потому что ему хотелось быть там, где Илья. Даже если это просто очередной рабочий день. Даже если впереди снова будут споры, пересъёмки и бесконечные правки. Компания начала нехотя подниматься со своих мест. Кто-то понёс посуду на кухню, кто-то сразу направился наверх за техникой, кто-то просто ходил по дому без особой цели, словно надеялся, что съёмки отменятся сами собой. Не отменятся, Илья прекрасно это знал. Как знал и то, что если сейчас всё не организовать, через полчаса они будут искать зарядки, карты памяти и друг друга одновременно, поэтому он привычно взял ситуацию в свои руки. – Лёш, камеры! – Яцкевич резко щёлкнул пальцами, оглядывая комнату: штативы стояли криво, провода змеились по полу, а на одном из мониторов мигала красная ошибка. – Ага, – буркнул Лёша, уже склоняясь над камерой, щёлкая переключателями и бормоча себе под нос, – ну давай, не подводи.. – Дань, микрофоны, – Илья повернулся к Фурцеву, который застыл с петличкой в руке, будто забыл, с какой стороны её цеплять. – Уже иду, – выдохнул тот и метнулся к столу, где в беспорядке громоздились коробочки с приёмниками. – Парадеевич, проверь аккумуляторы, – Илья старался говорить спокойно, но голос всё равно звучал чуть резче обычного. – Хорошо, – отозвался Саша, не поднимая глаз, быстро вынимая батарейки из кейса и проверяя уровень заряда. – Кокош.. – начал Илья, оборачиваясь, и запнулся, потому что Андрей уже кивал, натягивая наушники и поднимая большой палец вверх. – Понял, – коротко бросил он, присаживаясь у пульта и пробегая пальцами по кнопкам. – Всё под контролем. Яцкевич на секунду замер, вдыхая этот привычный хаос: запах кофе, гул техники, торопливые шаги, приглушённые голоса. И вдруг напряжение, копившееся весь день, чуть отступило. Вокруг были свои. Команда. Люди, которые знали, что делать, даже когда слова звучали как обрывки приказов. Он чуть расслабил плечи и тихо, почти про себя, добавил: – Спасибо, ребята. И в ответ услышал не слова, а самое главное – уверенное шуршание настроек, тихий стук клавиш, довольное «есть» от Лёши. Всё шло по плану. Ермолаев наблюдал за этим. Илья двигался по дому так быстро, будто в сутках у него было больше часов, чем у других. Только что он стоял возле лестницы, через минуту уже помогал Даниле, ещё через несколько секунд объяснял что-то Корешу и каким-то образом успевал контролировать абсолютно всё происходящее вокруг. Саша невольно нахмурился. Он видел это не первый раз и даже не десятый, просто раньше никогда не задумывался. Или не позволял себе задумываться. Яцкевич слишком часто брал всё на себя, слишком редко просил помощи, слишком редко признавался, что устал, словно искренне верил, что обязан справляться самостоятельно. Будто он был роботом. Почему-то именно сейчас эта мысль неприятно кольнула. Илья вышел на улицу первым. На улице было уже по-настоящему тепло, солнце поднялось выше и теперь резало глаза через листву. Где-то вдалеке шумела дорога, но здесь, на участке, звук будто глушился деревьями. – Так, – сказал он, оглядываясь, – снимаем снаружи. Сначала общие, потом разговорные. – Разговорные с утра – это преступление, – буркнул Сатир, натягивая кепку. – Это работа, – Илья даже не посмотрел на него. За спиной щёлкнули камеры. Кокошка уже проверял картинку, Данила поправлял микрофоны, Кореш ходил по кругу, будто пытался найти лучший способ существовать в пространстве. Ермолаев вышел последним. Он задержался на пороге буквально на секунду, как будто проверял, стоит ли вообще выходить, потом все-таки шагнул наружу и сразу прищурился от света. Илья это заметил, но ничего не сказал. – Так, слушаем сюда. Несколько человек всё же повернули головы в его сторону. Несколько не сразу, Сатир продолжил пить воду. – Сегодня снимаем первую часть. Если никто не будет тупить, закончим быстро. – Значит, не закончим, – подметил Кореш. – Именно поэтому я сказал "если". По двору прокатился смех. Илья ещё раз посмотрел в список заметок на телефоне. Идей на эту неделю было много, слишком много, но именно это ему всегда нравилось больше всего: придумывать, собирать, организовывать, наблюдать, как обычная мысль постепенно превращается во что-то настоящее. Иногда это выматывало, но останавливаться он всё равно не умел. – Илюх, – Кокошка подошёл ближе и показал экран телефона, – смотри. Андрей начал что-то объяснять и Илья сразу переключился на разговор: стал уточнять детали, задавать вопросы, искать варианты. Со стороны это выглядело привычно. Ермолаев наблюдал за ними, прислонившись плечом к перилам террасы. Кокошка и Яцкевич всегда были близки. Ничего нового, и всё же взгляд почему-то задержался на них чуть дольше обычного. Андрей что-то говорил, Илья смеялся. Потом они снова начали обсуждать работу. Саша сам не понял, почему вдруг отвёл взгляд. Словно почувствовал лёгкое раздражение. Бессмысленное, неуместное, глупое. Он тут же отмахнулся от этой мысли. Нашёл из-за чего переживать. А потом всё-таки оттолкнулся от перил и пошёл к остальным, потому что съёмки сами себя точно не снимут. Андрей всё ещё что-то объяснял, показывая экран телефона. Илья внимательно слушал, иногда задавал уточняющие вопросы, иногда качал головой, возвращался к предыдущей мысли и снова смотрел на экран. Со стороны это выглядело как обычее рабочее обсуждение. Собственно, так оно и было, но затянулось оно заметно дольше, чем планировалось. Остальные уже успели закончить с частью оборудования и разбрелись по двору. Кореш снимал что-то для своего телеграм-канала, Гориллыч сидел на террасе и листал ленту, Парадеевич помогал Владу переносить камеры. Ермолаев наблюдал за этим почти машинально, но его взгляд раз за разом возвращался к одной и той же точке. К Илье. Ничего особенного не происходило, они просто разговаривали, но всё же Саша поймал себя на том, что уже несколько минут смотрит только туда, словно ждёт чего-то. «Глупость», – он тут же отвернулся и поднялся с места. В этот момент Илья наконец убрал телефон в карман. Разговор закончился, Андрей ушёл помогать остальным, а Яцкевич остался стоять возле стола с оборудованием один. Ненадолго, потому что буквально через несколько секунд рядом появился Ермолаев. – Всё обсудили? – Саша оперся бедром о край стола, скрестив руки, и окинул взглядом царивший вокруг хаос. Илья поднял голову. Глаза у него слегка покраснели от усталости, но в них всё равно светилось привычное упрямство. – Вроде того, – он потянулся, хрустнув спиной, и поморщился. – Серьёзные люди, – хмыкнул Саша, чуть склонив голову набок. – Приходится, – Илья пожал плечами, пододвинул к себе кейс и начал аккуратно складывать в него батарейки. Саша легко и непринуждённо усмехнулся, а потом его взгляд скользнул по разложенным проводам, по смятым бумажкам с пометками, по пустой банке из‑под энергетика, и усмешка стала чуть мягче, почти грустной. – Ты вообще отдыхать собираешься на этой неделе? – Вопрос прозвучал легко, почти шутливо, будто ему и не так уж важно было услышать ответ. Но Илья ответил не сразу. Замер на секунду, пальцы застыли над очередным аккумулятором. Он будто пытался выудить из памяти хоть один свободный вечер, но там было пусто. – Собираюсь, – наконец сказал он, не глядя на Сашу, и защелкнул крышку кейса чуть резче, чем нужно. – Когда? – Саша не отводил взгляда, и в этом вопросе уже не было шутки, только тихое, упрямое беспокойство. Яцкевич задумался, потом коротко хмыкнул и наконец поднял глаза. В них мелькнуло что‑то похожее на виноватую улыбку. – Хороший вопрос, – признался он, проводя ладонью по лицу, словно стирая усталость. – Честно? Пока не знаю. Саша помолчал, будто взвешивая эти слова, оттолкнулся от стола, подошёл ближе и легонько стукнул костяшками пальцев по крышке кейса. – Ну, когда узнаешь – скажи, – сказал он спокойно. – А то я уже начинаю подозревать, что ты решил жить прямо здесь, среди этих проводов. Илья фыркнул, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть рассеялось. – Может, и решил, – буркнул он, но уголки губ всё равно дрогнули. – Тут хотя бы никто не спрашивает, когда я собираюсь отдыхать. – Вот именно поэтому и спрашиваю, – Саша подмигнул, подхватил со стола пустую банку и бросил её в урну через всю комнату. Банка громко звякнула, попав точно в цель. – Чтобы ты не забыл, что у тебя есть жизнь за пределами работы. Илья только пожал плечами и снова посмотрел куда‑то в сторону техники. Не грубо, не чтобы обидеть, а просто потому, что взгляд сам туда тянулся, как стрелка компаса к северу, будто разговор уже закончился, будто в голове у него одновременно находилось ещё десять дел, и каждый из них требовал внимания прямо сейчас. Ермолаев молча наблюдал за ним несколько секунд. Ровно столько, чтобы не выглядеть навязчивым, но достаточно, чтобы заметить, как у Ильи чуть подрагивают пальцы, когда он сжимает и разжимает их, будто пытаясь стряхнуть напряжение. Потом отвёл взгляд. Саша знал его давно. Достаточно давно, чтобы замечать вещи, на которые другие обычно не обращали внимания. Например, что Илья почти никогда не сидел без дела. Если появлялись свободные десять минут, он находил себе занятие. Если всё шло по плану, придумывал следующий план. Если возникала проблема, решал её раньше, чем остальные успевали понять, что проблема вообще появилась. Со стороны это выглядело как организованность, ответственность, лидерство. Все эти красивые слова, которые обычно любят использовать люди, когда хотят похвалить кого‑то, не вдаваясь в подробности, но Ермолаев видел немного больше. Он видел, как Яцкевич иногда забывал поесть во время съёмок, а потом хватался за бутерброд в три часа ночи и ел его так, будто это была величайшая роскошь. Как отвечал на рабочие сообщения поздно ночью, когда все остальные уже спали. Как первым начинал что‑то делать и последним заканчивал. Словно постоянно куда‑то бежал. Словно если остановится хоть ненадолго – случится что‑то плохое. Будто мир рухнет, если он хотя бы на пять минут перестанет держать его на своих плечах. Саша сам не знал, откуда взялась эта мысль. Возможно, просто слишком долго наблюдал. Возможно, потому что это действительно бросалось в глаза, но не как недостаток, а как что‑то хрупкое, что хотелось уберечь, даже если сам Илья никогда в этом не признался бы. Илья тем временем уже разговаривал с Корешом возле камер – снова что‑то объяснял, снова что‑то проверял, снова делал вид, что всё под контролем. И почему‑то это вызывало не раздражение, а беспокойство. Будто хотелось подойти и сказать: «Сядь хотя бы на пять минут. Просто посиди, посмотри, как солнце светит». Будто хотелось убедиться, что он вообще умеет отдыхать. Глупость. Яцкевич был взрослым человеком. Прекрасно справлялся без чужих советов. И всё же взгляд Ермолаева снова вернулся к нему. Это уже входило в привычку – искать его глазами в этой шумной, суетливой толпе, чтобы просто на секунду убедиться: он здесь, он в порядке, он рядом. – Илюх, посмотри, – голос Кореша выдернул его из мыслей, и Илья тут же шагнул ближе, будто только и ждал этого зова. На экране камеры застыл очередной неудачный дубль. Илья быстро пролистал вперёд, потом назад, потом снова вперёд – привычно, ловко, будто пальцы сами знали, куда нажимать. Через несколько минут съёмки наконец начали двигаться быстрее. Все постепенно втянулись в процесс. Илья поймал себя на том, что впервые за утро немного расслабился. Плечи чуть опустились, напряжение в шее немного отпустило. Солнце уже поднялось выше, воздух становился теплее, гуще, пропитанный запахом нагретой травы и далёкого моря. Где‑то рядом шумели деревья – негромко, успокаивающе, как тихий разговор, который не требует ответа. В какой‑то момент он отошёл немного в сторону, чтобы проверить отснятый материал – не весь, только пару ключевых сцен, чтобы убедиться, что свет не засветил лица, что звук чистый, что ничего не придётся переснимать завтра. Кадры получались неплохими. Лучше, чем он ожидал. В них была какая‑то живая небрежность: кто‑то поправлял волосы, кто‑то смеялся до того, как прозвучала реплика, кто‑то смотрел не туда, но так искренне, что это становилось самым настоящим моментом. На одном из видео Саша случайно попал в кадр раньше времени. Илья уже хотел перемотать дальше, но почему‑то задержался. Он просто стоял в стороне и слушал кого‑то из ребят – может. Плечи были чуть опущены, руки свободно висели вдоль тела, никакой напряжённой собранности, никакой готовности в любую секунду сорваться и что‑то исправить. Потом улыбнулся. Илья сам не понял, почему продолжил смотреть. Будто в этом коротком, случайном кадре было что‑то такое, чего ему не хватало в собственной бесконечной суете. Что‑то простое, спокойное, настоящее. Через секунду запись закончилась, экран потемнел. Яцкевич быстро выключил его, будто застигнутый на чём‑то личном, и сунул камеру в чехол чуть резче, чем нужно. Он постоял ещё секунду, прислушиваясь к себе, потом тряхнул головой, сбрасывая это странное оцепенение, и снова пошёл к ребятам – привычно, уверенно, как человек, который точно знает, что делать дальше. А Саша, стоявший чуть в стороне, снова поймал себя на том, что смотрит. И на этот раз даже не пытался отвести взгляд. – Всё нормально? – Андрей остановился рядом, слегка наклонив голову и прищурившись, будто пытался разглядеть что‑то не на лице Ильи, а где‑то глубже – в самой его усталости. Илья поднял голову. На секунду задержал взгляд на друге, потом снова скользнул глазами по списку задач на экране, словно цеплялся за него, как за спасательный круг. – Да, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось чуть суше, чем хотелось. – Уверен? – Андрей не спешил уходить. Он скрестил руки на груди, и в этой позе было что‑то упрямое – будто он готов был стоять тут хоть пять минут, хоть десять, пока не услышит правду. – Конечно, – Илья выдавил улыбку, но она вышла натянутой, как перетянутый кабель. Он щёлкнул крышкой кейса, будто этот резкий звук мог заглушить неловкость. Андрей внимательно посмотрел на него. Слишком внимательно. Словно пытался прочитать между строк, выцепить ту самую деталь, которую Илья старательно прятал: что спина ноет от долгого сидения, что глаза щиплет от экрана, что «всё нормально» – это просто удобная фраза, чтобы никто не дёргал лишний раз. – Ладно, – протянул он, чуть качнув головой и усмехнулся. – Если вдруг перестанет быть нормально – скажи. Не надо из себя героя строить. Илья на секунду замер, будто эти слова попали точно в то место, где пряталось его «не очень‑то и нормально». Потом кивнул – коротко, сдержанно. – Скажу, – пообещал он, и в этот раз улыбка получилась чуть живее. – Честно. – Вот и хорошо, – Андрей хлопнул его по плечу – не сильно, по‑дружески, так, чтобы в этом жесте было и «я тут», и «ты не один». – А сейчас давай докрутим этот кадр, а потом я тебе кофе сварю. Настоящий, не из автомата. Илья снова кивнул, чувствуя, как внутри потихоньку отпускает. – Договорились, – тихо сказал он, закрывая ноутбук. – Докрутим. Илья проводил его взглядом. Ему совершенно не понравилась эта усмешка, потому что Андрей слишком хорошо умел замечать вещи. Иногда даже раньше самих людей. А это никогда не заканчивалось ничем хорошим – по крайней мере для тех, кого он начинал подозревать в чём‑то, складывать в голове невидимые пазлы и смотреть потом с этим своим понимающим прищуром. К обеду солнце стало ощутимо припекать – не ласково, как утром, а настойчиво, будто решило наверстать упущенное. Утренняя прохлада давно исчезла, растворилась в горячем воздухе. Техника нагрелась – пластик камер стал тёплым на ощупь, экраны чуть рябили от перегрева. Первые часы съёмок пролетели неожиданно быстро то ли из‑за того, что все наконец поймали ритм, то ли из‑за жары, которая заставляла двигаться быстрее, чтобы поскорее покончить с делами. Что-то получалось с первого дубля и тогда все радостно переглядывались, будто совершили маленькое чудо. Что-то приходилось переснимать по пять раз и тут уже никто не радовался, только Сатир умудрялся превратить каждый неудачный дубль в повод для новой шутки. Где-то смеялся Парадеевич – громко, заразительно, так, что даже уставшие начинали улыбаться. Где-то спорили Сатир и Раговский – один хотел «сделать по–своему, потому что это будет легендарно», другой – «сделать по плану, потому что у нас дедлайн». Где-то Кореш снова снимал что-то отдельно от основного контента – шептал в камеру свои мысли, потом хохотал над ними и стирал половину. Обычный рабочий день. Шумный, суетной, выматывающий. Только вот чем дальше шло время, тем сильнее Ермолаев замечал одну вещь и она ему всё меньше нравилась. Илья почти не останавливался. Вообще. Сначала он помогал настраивать камеры – показывал, где лучше поставить свет, куда не должна падать тень, как закрепить микрофон так, чтобы он не шуршал. Потом проверял сценарий – не свой, а общий, хотя никто его об этом не просил. Потом обсуждал что-то с Кокошкой – быстро, на ходу, жестикулируя так, будто пытался удержать в воздухе сразу десять мыслей. Потом снова возвращался к технике – проверял батарейки, менял карты памяти, протирал объективы. Будто существовал сразу в нескольких местах одновременно. Саша нахмурился. Он стоял в тени навеса, прислонившись плечом к столбу, и наблюдал за Ильёй – не навязчиво, не так, чтобы это бросалось в глаза, а просто потому, что взгляд сам собой к нему возвращался. И с каждой минутой это беспокойство становилось всё ощутимее, как камешек в ботинке – сначала ты его почти не замечаешь, а потом он начинает мешать при каждом шаге. В какой-то момент все разошлись на короткий перерыв – не по расписанию, а просто потому, что жара и усталость взяли своё. Данила первым плюхнулся на шезлонг возле бассейна, вытянул ноги и застонал: «Я больше не могу. Я расплавлюсь». Сатир исчез в доме, скорее всего, пошёл искать что-нибудь холодное. Кореш и Парадеевич ушли за водой, громко споря, кто быстрее добежит до кухни. Даже Кокошка, который обычно держался до последнего, наконец сел отдохнуть – устроился в кресле, закрыл глаза и пробормотал: «Пять минут. Только пять минут, и я снова в строю». Только Илья продолжал стоять возле стола с оборудованием. Что-то проверял – не спеша, но и не расслабленно, будто боялся, что если остановится, то всё развалится. Что-то переписывал в телефоне – короткие, рубленые фразы, которые, наверное, сам потом не смог бы расшифровать. Что-то пересматривал – кадры, заметки, списки. Словно перерыва для него просто не существовало. Саша ещё немного постоял, глядя на него, потом оттолкнулся от столба и пошёл вперёд. Так, чтобы не выглядеть так, будто он спешит на выручку. Просто шёл, будто ему по пути. – Перерыв, – сказал он, остановившись рядом с Ильёй. Голос прозвучал спокойно, без напора – не приказ, а констатация факта. – Все отдыхают. И ты тоже. Илья на секунду замер, будто только сейчас услышал его, будто до этого был в каком-то другом измерении, где существовали только камеры, свет и дедлайны. Он поднял голову, посмотрел на Сашу – в глазах мелькнуло что–то вроде растерянности, как у человека, которого разбудили посреди важного сна. – Ещё пять минут, – привычно бросил он, уже снова склоняясь над экраном. – Нет, – спокойно ответил Саша, накрывая ладонью экран телефона. Не грубо, но твёрдо. – Сейчас. Илья снова поднял взгляд. Теперь в нём было не только удивление – там мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью. – Я должен.. – начал он. – Ничего ты не должен, – перебил Саша, чуть мягче. – По крайней мере прямо сейчас. На секунду повисла тишина. Такая, в которой слышно, как далеко жужжит пчела и как ветер шевелит листья. Илья смотрел на него, будто пытался найти в этих словах подвох. Будто ждал, что сейчас последует какая-нибудь шутка или упрёк. Но ничего такого не было. Только спокойный взгляд и чуть нахмуренные брови – не от злости, а от того, что он просто не умел смотреть на уставших людей и ничего не делать. – Ладно, – наконец выдохнул Илья, закрывая крышку ноутбука с тихим щелчком. – Пять минут. – Десять, – поправил Саша. – И без ноутбука. Он кивнул в сторону шезлонгов – туда, где Данила уже почти спал, приоткрыв рот и слегка похрапывая, а Кокошка делал вид, что читает что-то в телефоне, но глаза у него были полуприкрыты. Илья хотел что–то возразить. Саша видел это по тому, как он чуть поджал губы, как пальцы сжались в кулак и тут же разжались. Но вместо этого он просто кивнул. Они дошли до шезлонгов. Илья сел, вытянул ноги, откинулся назад и закрыл глаза. На несколько секунд он замер, будто прислушивался к себе, к тому, как напряжение медленно отпускает плечи, как жар солнца становится не врагом, а просто теплом, которое можно принять. – Спасибо, – тихо сказал он, не открывая глаз. – Не за что, – ответил Саша, усаживаясь рядом. И в этот момент, когда вокруг снова шумели голоса, смеялись, спорили, когда день продолжал жить своей обычной, шумной жизнью, в этом маленьком уголке вдруг стало удивительно спокойно. Как будто весь этот бесконечный список дел, который Илья таскал на себе, на десять минут перестал существовать. И этого было достаточно. – Ты хотя бы воду пил? – Неожиданно Саша прервал тишину. – Пил, – уверенно ответил Илья, не отводя взгляда. – Когда? Яцкевич задумался. Ненадолго – буквально на пару секунд. Но достаточно долго, чтобы в этой паузе повисла неловкость. Он приоткрыл рот, будто хотел выдать что‑то убедительное, потом снова закрыл, нахмурился и наконец честно признался: – Не помню. – Понятно, – Саша слегка прищурился, но в глазах мелькнула не злость, а скорее усталое понимание. – Всё нормально, – поспешно добавил Илья, будто пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. – Конечно, – Саша кивнул, но так, что это «конечно» прозвучало не как согласие, а как «я тебе не верю, но пока не буду давить». Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. В этом молчании уместилось больше слов, чем в любом споре: тут была и усталость Ильи, и упрямое беспокойство Саши, и эта старая, проверенная годами привычка друг друга не бросать. – Ты сейчас как психолог спрашиваешь или как друг? – вопрос прозвучал легко, почти шутливо, с этой его фирменной интонацией, которая всегда немного сбивала градус серьёзности. Но почему‑то сердце Саши пропустило один удар. Совсем незаметно. Будто внутри что‑то дёрнулось от того, насколько хрупким вдруг стало это равновесие между «я о тебе забочусь» и «не лезь». – Как человек, который не хочет потом тащить тебя в больницу от обезвоживания, – Саша скрестил руки на груди, стараясь выглядеть максимально невозмутимым, хотя внутри всё ещё слегка дрожало от этого короткого сбоя ритма. Илья тихо рассмеялся. И почему‑то Ермолаев почувствовал странное удовлетворение. Будто только что выиграл какой‑то очень маленький, совершенно незначительный спор. Но при этом – самый важный из всех. – Вы где потерялись? Голос Кореша раздался раньше, чем кто‑либо успел ответить, – резкий, бодрый, будто он специально подгадал момент, когда в воздухе повисла эта короткая пауза. Деревяшкин появился на террасе с двумя бутылками воды в руках – одна чуть потевшая от холода, другая зажата между пальцами так, будто её собирались метнуть, если вдруг кто-то начнёт спорить. Он подозрительно посмотрел сначала на Илью, потом на Сашу, словно подозревал их в тайном заговоре против рабочего графика. – Работали, – ответил Яцкевич раньше, чем Саша успел придумать что‑нибудь остроумное. – Страшные люди, – хмыкнул Деревяшкин и одну бутылку протянул Илье. – Держи. – Спасибо, – Илья взял её, пальцы скользнули по холодному пластику. – Не благодари. Меня заставили. – Кто? – Илья чуть приподнял бровь. – Считай что моя совесть, – серьёзно ответил Кореш. На секунду во дворе повисла тишина – такая, в которую обычно влезает какой‑нибудь неловкий смешок, но тут никто не засмеялся. Все будто пытались осознать, что у Деревяшкина вообще есть совесть. – Никогда бы не подумал, что она у тебя есть, – заметил Ермолаев, и в его голосе скользнула привычная насмешливая нотка. – Я тоже, – так же серьёзно ответил Деревяшкин. А потом сам же рассмеялся – громко, заразительно, запрокинув голову, и ушёл обратно к остальным, оставив после себя только лёгкий шлейф этого смеха и две капли воды, скатившиеся с бутылки на доски террасы. Илья покачал головой, будто всё ещё не верил, но наконец открыл бутылку. Сделал первый глоток – медленный, жадный, как будто только сейчас понял, насколько хотел пить. Саша невольно отметил это. Заметил и тут же разозлился на себя. Нормальные люди не радуются тому, что кто‑то просто выпил воды. Абсолютно ненормальная реакция. Но почему‑то стало спокойнее. Будто он действительно переживал из‑за этой ерунды, и теперь хотя бы эта маленькая тревога могла улечься. Остальная часть съёмок пошла заметно легче. Команда наконец втянулась в рабочий ритм, движения стали слаженнее, реплики – короче и точнее. Примерно через час со стороны бассейна послышался громкий всплеск – такой, будто кто‑то уронил в воду бетонную плиту. Все одновременно повернули головы. Сатир стоял по колено в воде. Мокрый, довольный и совершенно не раскаивающийся. Капли стекали с его волос, с футболки, с носа, а он стоял и смотрел на всех с видом человека, который только что совершил великое открытие. – Даже не спрашивайте, – бросил он, подняв ладонь. – Я всё‑таки спрошу, – медленно произнёс Влад, глядя на него так, будто пытался вычислить, сколько времени уйдёт на то, чтобы всё это расхлебать. – Это произошло случайно. Влад закрыл глаза. Словно мысленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом просто развернулся и ушёл в другую сторону, бормоча что‑то про «я не нанимался быть нянькой». Илья рассмеялся. Искренне, не сдерживаясь, запрокинув голову и даже чуть подавшись вперёд, будто этот смех был ему нужен как воздух. И Саша снова поймал себя на том, что смотрит не на Сатира и не на остальных. На него. На то, как он смеётся. На то, как щурится от солнца, как морщинки собираются у глаз, как в такие моменты он становится совсем другим – намного легче, намного счастливее. Словно ненадолго забывает обо всех своих бесконечных списках, планах и ответственности, которые он таскал на себе, как тяжёлый рюкзак. И именно тогда Ермолаев понял одну неприятную вещь. Ему нравилось видеть Илью таким. Слишком нравилось. Намного больше, чем следовало бы. От этой мысли внутри что‑то слегка ёкнуло, ощутимо, как от внезапного сквозняка. К тому моменту, когда съёмки решили поставить на паузу, солнце уже стояло высоко над деревьями, заливая двор золотистым светом, и тени стали короткими и резкими. Устали все. Компания постепенно перебралась на террасу. Кто‑то растянулся на диване, кто‑то занял кресла, кто‑то просто сел прямо на ступеньки, вытянув ноги и подставив лицо солнцу. Во дворе наконец стало тихо. Илья опустился на край шезлонга и впервые за несколько часов позволил себе ничего не делать. Ни камер, ни сценариев, ни организационных вопросов. Редкое удовольствие, почти роскошь. Он прикрыл глаза, чувствуя, как тёплый ветер касается лица, шевелит волосы, как солнце греет кожу. Кажется, отпуск всё‑таки начинал ощущаться как отпуск. Ненадолго. – Держи. Илья открыл глаза. Рядом стоял Ермолаев. В руках у него была банка холодной газировки – запотевшая, с капельками воды, стекающими по металлу. – Спасибо, – Илья потянулся за банкой, пальцы коснулись пальцев Саши – на долю секунды, просто чтобы передать, но почему‑то это прикосновение осталось в памяти. – Не за что, – Саша сел рядом. Не слишком близко. Но и не далеко. На таком расстоянии, которое почему‑то казалось правильным: не слишком личным, но и не чужим. Несколько секунд оба молчали. Где‑то неподалёку смеялся Парадеевич, Данила что‑то рассказывал, размахивая руками, Кореш снимал очередное видео, бормоча себе под нос. Обычный шум компании. Привычный, родной. – Мы сегодня хорошо поработали, – наконец произнёс Саша, глядя вперёд, на сад, на деревья, на блики солнца на воде. Илья повернул голову. – Согласен. – Ты в особенности, – добавил Саша, чуть улыбнувшись. Илья кивнул, откручивая крышку банки. Металл тихо щёлкнул. Ермолаев покачал головой. Иногда разговаривать с Яцкевичем было удивительно сложно, будто каждое слово приходилось подбирать, как деталь в тесном механизме. Иногда удивительно легко, они понимали друг друга по полувзгляду, по одному движению брови. Середины для них практически не существовало. Илья сделал глоток. Прохладный металл приятно холодил пальцы, газировка шипела, щекоча горло. – Спасибо, кстати, – вдруг сказал он, не глядя на Сашу. – За что? – тот чуть наклонил голову, будто не расслышал. – За воду и за это, – Илья улыбнулся и чуть приподнял банку. Ермолаев замер буквально на секунду. Совсем чуть‑чуть, но Илья это заметил. – Пожалуйста, – тихо ответил Саша. И после этого ответа отвёл взгляд, уставившись куда‑то в сторону, будто смутился собственной заботы. Илья поймал себя на мысли, что улыбается. Потом посмотрел вперёд: на друзей, на дом, на залитый солнцем двор, – и неожиданно подумал, что давно не видел Ермолаева таким спокойным. Обычно вокруг него всегда что‑то происходило: шутки, разговоры, люди тянулись к нему, как к источнику света. А сейчас он просто сидел рядом. Молчал. И этого почему‑то было достаточно. Настолько достаточно, что Илья даже не заметил, как начал привыкать к его присутствию. Как это тихое «рядом» стало чем‑то важным. Чем‑то, без чего день казался чуть менее правильным. Тишина продлилась недолго. Буквально пару минут – ровно до того момента, пока со стороны бассейна не раздался голос Лёши, звонкий и бодрый, будто он только и ждал этой паузы, чтобы ворваться в неё со всей своей энергией. – У меня есть идея! – провозгласил он, вытирая мокрые руки о шорты и уже сияя предвкушением. Илья медленно закрыл глаза, будто пытался мысленно отгородиться от грядущего безумия. Рядом тихо вздохнул Ермолаев – такой короткий, почти беззвучный выдох, в котором уместилось всё: и усталость, и смирение, и молчаливое согласие с тем, что сейчас начнётся очередной виток креатива. Кажется, они подумали об одном и том же: «Только не это». – Нет, – громко и чётко ответил Влад, даже не поднимая головы от планшета. – Ты даже не выслушал! – возмутился Кореш, делая шаг вперёд и разводя руки в стороны, как ведущий шоу. – И не собираюсь. Деревяшкин выглядел искренне оскорблённым ровно три секунды, потому что уже через несколько мгновений его внимание переключилось на кого‑то другого, и он умчался дальше, размахивая руками и что‑то эмоционально объясняя. Илья невольно усмехнулся. Иногда Лёша напоминал ребёнка с бесконечным запасом энергии. Очень шумного ребёнка, который умудрялся одновременно быть и раздражающим, и невероятно обаятельным. – Ты чего улыбаешься? – голос Ермолаева раздался совсем рядом, низкий, чуть хрипловатый от дневного солнца и ветра. – Просто подумал что он как маленький ребенок, которому всегда скучно, – Илья пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. Они оба тихо рассмеялись – негромко, так, что этот смех будто принадлежал только им двоим, не смешиваясь с общим гамом. И почему‑то этот смех снова заставил Илью посмотреть на него чуть дольше обычного. Ермолаев сидел, слегка запрокинув голову назад и щурясь от солнца. На его майке остались едва заметные следы от травы после съёмок – такие мелкие детали, которые обычно не замечаешь, а тут вдруг врезаются в память. Волосы растрепались от ветра, выбились из причёски и падали на лоб. Совершенно обычный вид, но взгляд почему‑то задержался. Всего на секунду. Хотя может и на десять. Потом Яцкевич резко отвернулся, чуть дёрнув плечом, словно его поймали за чем‑то неправильным. «Глупость какая‑то», – мелькнуло в голове. – Работаем дальше! – крикнул он слишком быстро, резко поднимаясь с места и делая вид, что ему срочно нужно проверить настройки камеры. На террасе тут же раздалось недовольное гудение: – Мы требуем отпуск! – Вы и так в отпуске, – буркнул Илья, уже склоняясь над техникой и стараясь не смотреть по сторонам. – Тогда двойной отпуск! – не сдавался Сатир. Илья покачал головой и направился к столу с техникой, чувствуя, как привычный рабочий ритм снова начинает затягивать. Только почему‑то, пока он проверял настройки камеры, взгляд сам собой скользнул в сторону террасы. Ермолаев всё ещё сидел на прежнем месте. И смотрел прямо на него. Когда их взгляды встретились, Саша первым отвернулся – легко, будто ничего не произошло, будто последние несколько секунд вообще не существовали. Будто он просто смотрел в ту сторону, а не на Илью. Илья нахмурился, сам не понимая, почему это его задело. А потом неожиданно поймал себя на том, что пытается понять причину. И это уже было намного опаснее любого взгляда. Челлендж придумал Сатир. Никто не удивился. Удивило только то, что на этот раз идея оказалась не настолько ужасной, как обычно. Даже Раговский после долгих уговоров лишь тяжело вздохнул и махнул рукой. – Короче, – объявил Сатир, усаживаясь на край дивана на террасе и хлопая ладонью по столу, – игра простая. – Каждый пишет на бумажке задание, – продолжил Сатир. – Нет, – снова начал Раговский. – Влад, я ещё не закончил! Остальные уже смеялись, Кокошка просто откинулся на спинку стула и хохотал в голос. Сатир выглядел глубоко оскорблённым, но всё равно продолжил объяснять правила, размахивая руками, как дирижёр. Через десять минут вся компания уже сидела вокруг небольшого столика. Бумажки перемешали в старой жестяной коробке из‑под печенья, которую кто‑то нашёл в кладовке. Задания оказались на удивление безобидными. Почти. Корешу выпало пять минут разговаривать исключительно шёпотом и он тут же начал строить из себя шпиона, наклоняясь к собеседникам и таинственно шептать им на ухо. Сатир должен был сказать три искренних комплимента Раговскому и первые две попытки закончились тем, что Влад закатил глаза и буркнул: «Не надо». Парадеевичу досталось изображать из себя серьёзного человека – с этим заданием он провалился меньше чем за минуту, когда не выдержал и прыснул, увидев, как Кокошка строит ему рожицы. Илья наблюдал за происходящим, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. Смех разносился по всему двору, смешиваясь с криками чаек и шелестом листвы. Где‑то рядом Андрей безуспешно пытался объяснить Корешу правила ещё одной придуманной на ходу игры. Сатир уже придумывал способы обойти собственное задание, шепча что‑то Даниле и показывая ему какие‑то жесты. Обычный день, но в то же время какой‑то особенный. Для каждого по-своему. – Твоя очередь, – Андрей неожиданно толкнул его плечом, улыбаясь во весь рот. Илья поднял голову. – Что? – Бумажку тяни, – Кокошка кивнул на коробку, которая уже перекочевала к нему в руки. – А, – Илья протянул руку и сунул её в коробку, нащупав одну из бумажек. Достал, развернул, прочитал. И замер. – Ну? – нетерпеливо подначивал Сатир, подаваясь вперёд. – Что там? – Кореш уже пытался заглянуть через плечо. Илья закрыл бумажку ладонью, но было уже слишком поздно. – Расскажи о человеке, который тебе нравится, не называя его имени, – прочитал Данила вслух, и его голос прозвучал неожиданно громко посреди внезапно наступившего молчания. На несколько секунд воцарилась подозрительная тишина – такая, в которой слышно, как скрипит стул и как где‑то далеко лает собака. Потом кто‑то прыснул, кажется, всё‑таки Сатир. – ООО! – протянул он, растягивая гласные. – Заткнись, – буркнул Илья, чувствуя, как щёки предательски краснеют. – Нет, подожди, – не унимался Сатир. – Мне интересно. – Сатир. – Нет, мне правда интересно. Илья закатил глаза, мысленно проклиная эту игру, Сатира и вообще всё, что привело его к этому моменту. – Давай, – поддержал Кокошка с откровенно довольной улыбкой. Это ему не понравилось ещё больше. Слишком уж понимающей была эта улыбка. Слишком наблюдательным был Кокошка. Илья вздохнул. Задумался. Взгляд скользнул по компании – по Даниле, по Корешу, по Владу, который смотрел на него с выражением человека, который уже пожалел, что согласился на эту игру. На секунду задержался на Ермолаеве. Буквально на секунду. – Этот человек очень много думает, – начал Илья, стараясь говорить спокойно и ровно. – Это половина людей здесь, – заметил Кореш шёпотом, но все всё равно услышали и рассмеялись. – Не перебивай, – строго сказал Илья, подняв бровь. – Молчу, – Кореш прижал палец к губам, но в глазах плясали черти. – Ещё он постоянно берёт на себя слишком много, – продолжил Илья, и в этот момент Саша, сидевший напротив, неожиданно нахмурился, сам того не заметив. Но Кокошка заметил. И, кажется, Гориллыч тоже. – Он постоянно заботится о других, но про себя забывает. И ещё.. – Илья запнулся. Потому что внезапно понял, что продолжать опасно. Слова, которые просились на язык, были слишком личными, слишком настоящими, чтобы произносить их вслух перед всей компанией. – Всё, – твёрдо закончил он, складывая бумажку и кладя её обратно в коробку. – Это всё? – возмутился Сатир. – Ужасный рассказчик! – Спасибо, – сухо ответил Илья. Смех снова разлетелся по террасе, лёгкий и непринуждённый, смывая неловкость. Только Кокошка почему‑то продолжал задумчиво смотреть то на Илью, то на Ермолаева. Будто складывал в голове какую‑то очень интересную головоломку. И судя по едва заметной улыбке, некоторые ответы он уже начинал находить. Следующая бумажка досталась Сатиру, и внимание компании моментально переключилось на него. К счастью. Или к сожалению. Илья ещё сам не определился – ему одновременно хотелось, чтобы все забыли про ту бумажку с заданием, и чтобы кто‑нибудь наконец отвлёк его от собственных мыслей. – Так, – Шабельников развернул листок, пробежал глазами по строчкам и тут же театрально побледнел. – «Расскажи про свой самый стыдный момент». По террасе прокатился дружный смех – кто‑то даже хлопнул ладонью по столу, будто это была лучшая новость за день. – Всё, я ухожу, – Сатир резко поднялся, но тут же был схвачен за футболку Корешом. – Нет. Сатир обречённо откинул голову назад, уставился в небо, словно искал там спасения, а потом тяжело вздохнул и сел обратно. История действительно оказалась настолько позорной, что к её концу даже Раговский смеялся – сдержанно, прикрывая рот ладонью, но всё же смеялся. Это было редкое явление, почти историческое. Илья тоже смеялся – громко, искренне, до слёз, до того момента, пока не почувствовал на себе чей‑то взгляд. Кокошка. Андрей сидел напротив и смотрел на него с таким выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего: смесь любопытства, хитрости и той самой уверенности, с которой люди лезут туда, куда их не просят. Заметив, что его поймали, он невинно улыбнулся. Слишком невинно. Илья сразу понял: он что‑то задумал. Через несколько минут игра окончательно развалилась. Кто‑то ушёл за водой, громко обещая вернуться через минуту. Кто‑то растянулся на шезлонгах, подставив лицо солнцу. Сатир и Кореш снова начали спорить о какой‑то ерунде – на этот раз о том, можно ли считать прыжок в бассейн «спортивным достижением». Жизнь вернулась в привычное русло. – Илюх. Вот и началось. Яцкевич поднял голову. Кокошка стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел так, будто собирался попросить о чём‑то совершенно обыденном. – Пойдём, надо поговорить. – О чем? – Илья нахмурился. – Узнаешь. Это было подозрительно, но отказаться уже не получилось – Андрей просто развернулся и пошёл вперёд, явно рассчитывая, что Илья последует за ним. Они отошли немного в сторону, ближе к саду, туда, где кусты сирени почти смыкались над узкой дорожкой и голоса с террасы звучали уже приглушённо, как сквозь вату. Достаточно далеко, чтобы не слышать остальных. Андрей остановился возле дорожки, пнул носком ботинка камешек и засунул руки глубже в карманы. Несколько секунд молчал. – Ну? – не выдержал Илья. – Ничего. – Кокош.., – начал было Илья, но Андрей оборвал его на полуслове. – Он тебе нравится? Повисла тишина. Та самая, после которой хочется притвориться глухим, слепым и вообще несуществующим. – Кто? – Илья сделал вид, что не понял. – Илюх. – Кто? – Господи, – Кокошка закрыл лицо рукой, потом опустил её и посмотрел на Илью так, будто тот был самым упрямым человеком на свете. – Ермолаев. – Я не понимаю, о чём ты, – твёрдо произнёс Илья, глядя куда угодно, только не в глаза другу. – Конечно. – Правда. – Ещё сильнее верю, – Андрей хмыкнул, и в этом звуке не было насмешки, скорее какое‑то странное, почти бережное терпение. Илья почувствовал, как начинает раздражаться. Не из‑за вопроса, а из‑за того, что ответа на него у самого не было. Точнее, был. Но слишком расплывчатый, слишком неудобный, слишком новый. Такой, который пока не хотелось облекать в слова. – Ты себе придумал, – наконец буркнул он, скрещивая руки на груди. – Возможно, – легко согласился Андрей, пожав плечами. – Тогда забудь. И неожиданно действительно перевёл тему – заговорил про какой‑то старый объектив, который они когда‑то вместе чинили, про то, как он тогда чуть не уронил его в лужу, про дурацкую шутку, которую никто тогда не понял. Будто ничего не произошло. Только уходя обратно к дому, он всё равно едва заметно улыбнулся – так, что Илья понял: Андрей всё запомнил. И, возможно, ещё вернётся к этому разговору. А Илья ещё долго смотрел себе под ноги. Слишком долго для человека, которому совершенно нечего было скрывать. Обратно к дому он шёл медленнее обычного. Слова Кокошки продолжали крутиться где‑то на краю сознания – не мешали, но и не исчезали. Раздражало, очень, потому что думать об этом сейчас совершенно не хотелось. К счастью, стоило вернуться на террасу, как времени на размышления не осталось. Сатир уже пытался организовать очередную активность – размахивал руками и кричал, что «это будет легендарно». Кореш снимал кружочек, комментируя всё подряд. Данила что‑то увлечённо рассказывал Парадеевичу, активно жестикулируя. Всё снова стало привычным и это было хорошо. – Илюх. Он обернулся. Ермолаев стоял в нескольких шагах от него – в тени навеса, так что лицо было частично скрыто, но глаза всё равно были видны. Спокойные, чуть прищуренные. – М? – Поможешь? – С чем? – Пойдём. Ответ был настолько содержательным, что спорить не имело смысла. Саша просто развернулся и направился в сторону дома, уверенный, что Илья пойдёт следом. И Илья пошёл, вопреки всему. Только внутри выяснилось, что никакой срочной проблемы не существовало. Нужно было просто достать какую‑то коробку с верхней полки кладовки. – Серьёзно? – Илья остановился посреди тесной кладовки, где пахло старым деревом и лавандой, и посмотрел на Сашу. – Что? – Саша невозмутимо потянулся к полке, но явно не доставал. Он даже не встал на цыпочки, просто сделал вид, что пытается. – Ты позвал меня ради этого? – Не могу дотянуться, – спокойно соврал Саша. – Врёшь. Я ниже тебя, и вообще, ты мог взять стул, вон он стоит, – он кивнул в угол, где действительно виднелся складной табурет, спрятавшийся между ведром и коробкой с инструментами. Саша проследил за его взглядом, потом снова посмотрел на Илью. Уголок его губ чуть дёрнулся. – Возможно, – сказал он тем же спокойным тоном, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти виноватое. Будто его поймали на месте преступления, но он ни капли не сожалел. Илья покачал головой. Внутри, вопреки всему, разлилось что-то странное. Раздражение? Нет. Скорее удивление – такое тихое, что он сам его почти не заметил. Он всё ещё не понимал, зачем Саша его позвал, но почему-то не хотелось спрашивать ещё раз. Вместо этого Илья вздохнул, развернулся и подошёл к табурету. Тот оказался неожиданно лёгким и немного шатким. Деревянные ножки чуть болтались. Илья придвинул его к стеллажу, проверил, насколько он устойчивый, и встал на него. До коробки оставалось всего несколько сантиметров. Илья потянулся слишком резко, табурет под ним жалобно скрипнул и качнулся. В ту же секунду он почувствовал тёплые руки на своей талии. Твёрдые, но при этом до странного осторожные, будто Саша боялся сжать сильнее, чем нужно. Словно он держал не просто человека, а фарфоровую куклу – одно неверное движение и она разобьётся. Илья замер. Сердце глухо стукнуло, а потом пропустило удар. Коробка в его руках вдруг стала невесомой, а воздух в тесной кладовке слишком густым. – Осторожнее, – голос Саши раздался почти у самого уха. Тихий, немного хрипловатый, без привычной насмешки. Илья медленно повернул голову. Саша стоял рядом совсем близко. Так, что Илья чувствовал тепло его рук сквозь тонкую ткань футболки. Саша смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни шутки, ни привычной лёгкости. Только тревога и щемящая внимательность. – Я в порядке, – выдохнул Илья, но голос прозвучал слишком тихо, почти хрипло. – Я вижу, – тихо ответил Саша. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Руки Саши всё ещё лежали на его талии. Не сжимали, но и не отпускали. Илья чувствовал каждое место их касания и это было.. странно? Тепло. Слишком тепло для маленькой кладовки. – Слезай, – наконец сказал Саша. Голос прозвучал ровно, но в нём проскользнула едва заметная хрипотца. – Я подержу. Илья моргнул, будто только что вернулся из какого-то забытья. Он снова посмотрел на коробку в своих руках, потом на табурет под ногами, который угрожающе покачивался при каждом движении. – Я сам, – попытался возразить он, но Саша только опустил руки ниже и чуть сжал пальцы на его бедрах. – Илюх, не спорь. В его словах не было приказа, просто усталая, почти ласковая просьба, от которой почему-то перехватило дыхание. Илья кивнул. Осторожно, держа коробку одной рукой, он начал опускать ногу вниз. Табурет снова качнулся и Саша тут же придержал его крепче. Когда ноги коснулись пола, он не сразу отступил. Стоял, чувствуя тепло чужих ладоней. Это было неправильно. Слишком близко, слишком интимно для двух друзей, которые просто доставали коробку. Саша не убирал руки, Илья не отодвигался. В кладовке было тихо. Так тихо, что они слышали дыхание друг друга. Откуда-то из-за стены доносился смех, голос Лёши, звон посуды, но здесь, внутри этого маленького пространства, всё остальное казалось далёким и неважным. Саша смотрел на него. Взгляд спокойный, тёплый. Как будто он что-то искал в лице Ильи. Что-то, что сам не мог объяснить. Илье показалось – всего на мгновение, что Саша хочет что-то сказать. Заметно, как дрогнули его губы, как он чуть приоткрыл рот, будто готовясь произнести слова, но потом он просто моргнул, и это выражение исчезло, спряталось за привычной лёгкой усмешкой. – Видишь, – тихо сказал Саша, – а ты говорил, что я вру. – Ты и врал, – выдохнул Илья, но голос вышел слишком мягким, чтобы это звучало как обвинение. Саша усмехнулся. Совсем легко, чуть заметно. И только потом, нехотя, очень медленно, убрал руки. Сначала одну, потом другую. Каждое движение было взвешенным, осторожным. Могло показаться, будто он и вовсе не хотел отпускать чужое тело. Илья почувствовал, как на его коже, там, где только что лежали пальцы Саши, стало прохладно. – Спасибо, что не дал упасть, – тихо сказал он. – Не за что, – Саша пожал плечами, но в этом движении было столько тепла, что Илье вдруг стало спокойно. Как будто весь этот день, все эти разговоры, все эти недоговорённости наконец нашли своё место. Ермолаев смотрел на Илью, не нарушая воцарившейся тишины. – Что? – не выдержал Илья, чувствуя, как в груди начинает шевелиться раздражение – не на Сашу, а на эту тишину, которая вдруг стала слишком тяжёлой. – Ничего, – Саша чуть пожал плечами, но взгляд не отвёл. – Саш. – Ничего. Илья прищурился. Он слишком давно его знал. Слишком хорошо. Так обычно выглядел человек, который о чём‑то думал – и явно не хотел этим делиться, потому что боялся, что его неправильно поймут. Или, наоборот, поймут слишком хорошо. – Ты устал, – наконец произнёс Саша, негромко, без нажима, будто просто констатировал факт, вроде «на улице идёт дождь» или «сегодня жарко». Илья моргнул. – Что? – Устал, – повторил Саша, чуть наклонив голову, и в этом жесте не было ни осуждения, ни жалости – только спокойное, упрямое внимание. – С чего ты взял? – Илья попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, неестественной. Он скрестил руки на груди, будто пытался спрятаться за этой позой. Ермолаев пожал плечами. – Вижу, – ответил он так просто, будто речь шла о чём‑то очевидном. Будто усталость Ильи была написана у него на лбу крупными буквами, и только он один её не замечал. Ответ прозвучал слишком просто и именно поэтому почему‑то бил точно в цель. Илья отвёл взгляд. Посмотрел сначала на коробку, потом на полку, потом на пятно солнечного света на полу – куда угодно, только не на Сашу. Почему‑то стало неуютно. Не потому что Саша ошибался, наоборот, потому что попал слишком точно. Прямо в ту самую точку, которую Илья весь день старательно прятал за «всё нормально», «я справлюсь», «ещё немного». – Всё нормально, – пробормотал он, сам не веря собственным словам. – Я знаю, – спокойно ответил Саша. И это было хуже всего. Потому что в его голосе не было ни жалости, ни нравоучений, ни попыток заставить Илью «поговорить о чувствах». Только спокойная уверенность. Словно он действительно понимал – не потому что Илья что‑то рассказал, а потому что просто видел его. Видел насквозь, до самых уставших, стёртых краёв. Илья вдруг поймал себя на том, что впервые за день не знает, что ответить. Все заготовленные фразы – «да я в порядке», «просто много работы», «потом отдохну» – рассыпались, как сухие листья, стоило только встретиться с этим спокойным взглядом. Саша ещё секунду постоял и сделал шаг ближе – не вплотную, но достаточно, чтобы между ними исчезло это неловкое расстояние. – Ну что, – сказал Саша, делая полшага назад, – пойдём, пока нас не хватились? Илья кивнул. Он не мог выдавить из себя ни слова, потому что внутри всё ещё гудело то странное тепло от прикосновений, которые длились слишком долго, чтобы быть случайными. Он вышел из кладовки первым. Саша вышел следом, придерживая дверь. И только когда они оказались на свету, среди голосов и смеха, Илья понял, что до сих пор сжимает коробку в руках так, что побелели костяшки. Он разжал пальцы, поставил коробку на стол и почувствовал, как ладони немного дрожат. Он посмотрел на свои руки, потом перевёл взгляд на Сашу. Тот уже стоял у стола и что-то обсуждал с Данилой, будто ничего не произошло, будто последние несколько минут в кладовке не существовали. Будто он не прикасался к Илье так осторожно, так долго, что это отпечаталось на коже до синяков, как казалось Яцкевичу. Илья отвернулся и сделал вид, что проверяет настройки камеры, но кожа всё ещё помнила тепло и это было самое странное ощущение, ведь он не хотел, чтобы это чувство уходило. – Господи, он упал! После секундной паузы послышался голос Кореша: – Я не упал! – Но почти! Все вышли на террасу, Ермолаев снова посмотрел на него. Всего на секунду. С тем же непонятным беспокойством, которое в последние дни появлялось всё чаще, будто он каждый раз проверял: «Ты тут? Ты в порядке?» А Илья неожиданно поймал себя на мысли, что это беспокойство ему совсем не неприятно, даже наоборот, оно почему-то ощущалось как что-то надёжное. Как страховка, которую ты не замечаешь, пока не поскользнешься. Во дворе действительно оказался Кореш. Живой, почти невредимый и крайне возмущённый. – Я не падал, – твёрдо заявил он, отряхивая грязные шорты. – Ты лежал на земле, – заметил Андрей, скрестив руки и глядя на него с видом судьи, выносящего приговор. – Это разные вещи, – не сдавался Кореш. – Не особо. – Особо. Сатир уже смеялся так, что едва держался на ногах, хватаясь за живот и вытирая слёзы. Парадеевич сидел на бортике бассейна и пытался отдышаться, будто сам только что пробежал марафон. – Я просто споткнулся, – буркнул Кореш, глядя куда угодно, только не на остальных. – Об ровную поверхность? – уточнил Кокошка, приподняв бровь. – Она появилась неожиданно. – Понятно, – протянул Кокошка с таким видом, будто только что разгадал величайшую тайну вселенной. Илья покачал головой. Иногда ему казалось, что он работает не с блогерами, а с детьми. Очень шумными, очень упрямыми детьми, которые умудряются превратить обычный день в приключение. На несколько минут весь двор снова превратился в один большой спор. Кореш доказывал свою невиновность, остальные доказывали обратное. Смех накатывал волнами, то затихая, то вспыхивая с новой силой. Ермолаев устроился на шезлонге чуть в стороне и наблюдал за происходящим. Точнее, пытался. Потому что его взгляд постоянно возвращался к Илье. Тот стоял возле бассейна и что–то объяснял Сатиру, попутно жестикулируя так энергично, будто пытался нарисовать в воздухе схему. Обычная картина, но Саша вдруг поймал себя на мысли, что почти никогда не видел его со стороны. Обычно они находились внутри одной ситуации – в одном разговоре, в одной компании, плечом к плечу, разбирая проблемы по косточкам, а сейчас появилась возможность просто смотреть и наблюдать. Как он улыбается не широкой, показной улыбкой, а такой, что появляется только на секунду, когда ему по-настоящему смешно. Как хмурится, когда пытается что-то доказать, сдвигая брови так, будто от этого слова станут убедительнее. Как машинально поправляет волосы, когда задумывается. Какие-то мелочи, совершенно незначительные детали из которых складывался целый человек. – Брат. Ермолаев вздрогнул. Рядом уже стоял Данила. – А? – Ты куда улетел? – Никуда, – Саша пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. – Конечно, – протянул Данила, усаживаясь рядом. Несколько секунд помолчал. Потом перевёл взгляд на Илью. Потом снова на Сашу. У него на лице появилось то самое выражение – смесь любопытства и хитрой улыбки, от которой обычно не происходило ничего хорошего. Ермолаеву это сразу не понравилось. Слишком знакомое выражение. Слишком многообещающее. – Даже не начинай, – предупредил он, не дожидаясь, пока Данила откроет рот. – Я ещё ничего не сказал, – спокойно ответил тот. – Именно поэтому. Гориллыч усмехнулся. – Ладно, – легко согласился он. И неожиданно действительно замолчал. Только улыбка никуда не делась. Та самая, от которой обычно не происходило ничего хорошего. Саша мысленно пообещал себе держаться от него подальше до конца дня. Желательно и до конца недели тоже. Учитывая наблюдательность Данилы, это было вопросом выживания. День постепенно становился ленивее. Основную часть съёмок они уже закончили. Оставались какие-то мелочи, которые решили перенести на завтра. Никто особо не возражал. Солнце медленно клонилось к горизонту. Длинные тени ложились на траву, вытягиваясь, как усталые кошки. Двор уже не казался таким шумным, как утром. Парадеевич с Корешем сидел у бассейна, болтая ногами в воде. Андрей завис в телефоне, пролистывая ленту. Сатир ушёл в дом «на пять минут прилечь». Илья устроился на ступеньках террасы с ноутбуком на коленях. Надо было хотя бы примерно разобрать отснятый материал. Хотя бы немного, иначе завтра он сам себе спасибо не скажет. Вокруг было на удивление спокойно. Настолько спокойно, что он даже успел увлечься работой: щёлкал по кадрам, отмечал удачные ракурсы, делал пометки в блокноте. До тех пор, пока рядом не появилась чужая тень, заслонившая часть экрана. – Ты издеваешься? Илья поднял голову. Ермолаев. – Что опять? – он нахмурился, но во взгляде не было настоящей злости. – Мы закончили, – спокойно сказал Саша, упираясь рукой в ступеньку рядом. – Знаю. – Тогда почему ты работаешь? – Потому что потом.. – начал Илья, привычно собираясь выдать своё любимое оправдание. – Забудешь, – закончил за него Саша. Яцкевич замер. Потом невольно усмехнулся – криво, но искренне. – Ладно, это было справедливо, – признал он, закрывая ноутбук с тихим щелчком. – Спасибо, – Саша слегка наклонил голову, будто принимая этот маленький жест. Он опустился рядом на ступеньку. На этот раз без приглашения. Будто так и надо, будто он всегда здесь сидел, будто это место было зарезервировано специально для него, будто это его привычное место – быть рядом с Ильёй. Несколько секунд оба молчали. Где-то возле бассейна снова раздался смех Парадеевича. Кореш что-то рассказывал, размахивая руками. Данила снимал очередное видео, тихо комментируя происходящее. Обычная жизнь продолжалась своим чередом. – Знаешь, что самое страшное? – неожиданно спросил Саша, глядя вперёд, на сад, где тени становились всё длиннее, а воздух – прохладнее. – Что? – Илья тоже смотрел вперёд, не на Сашу, но чувствовал его рядом, как чувствуешь тепло от костра, даже если не смотришь на пламя. – Если тебя оставить одного, ты весь отпуск будешь работать, – серьёзно и с ноткой грусти произнёс Саша. – Неправда, – тут же возразил Илья. – Правда, – повторил Саша с той спокойной уверенностью, которая всегда немного бесила, но в то же время почему-то успокаивала. Илья закатил глаза совсем как ребёнок, которого поймали на том, что он тайком доедает печенье перед ужином, и почему-то от этой параллели Ермолаеву захотелось улыбнуться. – Ты ужасный психолог, – буркнул Илья, но уголки губ всё равно дрогнули. – Зато красивый, – невозмутимо ответил Саша. – Господи, – простонал Илья, пряча лицо в ладони, но из под пальцев всё равно пробивалась улыбка. Саша рассмеялся и этот смех был таким тёплым, таким настоящим, что Илья тоже не смог сдержать улыбку. И в какой–то момент вдруг поймал себя на странной мысли. Ему нравилось сидеть вот так. Просто рядом. Без съёмок, без споров, без десятка людей вокруг, требующих внимания. Нравилось настолько, что он даже не сразу заметил эту мысль, а когда заметил, предпочёл сделать вид, что её не существует. Так было проще. Но где-то в глубине души он знал: сегодня вечером, когда солнце окончательно сядет, а голоса во дворе затихнут, эта мысль всё равно вернётся. И, возможно, в следующий раз он не станет от неё прятаться. К ужину в доме снова стало шумно, будто кто-то выкрутил громкость на максимум. День незаметно скатился в вечер: солнце уже почти спряталось за деревьями, оставив после себя только розово‑фиолетовые разводы на небе, а на кухне постепенно собиралась вся компания. Кто-то накрывал на стол, кто-то мешался под ногами, кто-то делал и то, и другое одновременно. Сатир, например. – Если ты ещё раз откроешь холодильник просто посмотреть, я тебе руки оторву, – процедил Раговский, не поднимая глаз от тарелки. – Я ищу вдохновение, – невозмутимо ответил Сатир, снова приоткрывая дверцу. – Там только йогурт и сыр. – Вдохновение бывает разным. Раговский тяжело вздохнул – так, будто на его плечах лежала тяжесть всего мира, а не один только неугомонный Шабельников. Илья наблюдал за этим, прислонившись к кухонному островку. Внутри было тепло и уютно, воздух пах жареным хлебом и чем-то пряным, что Данила успел добавить «просто чтобы было повкуснее». Из колонок тихо играла музыка, не та, что для съёмок, не выверенная до секунды, а просто любимая, старая, знакомая до каждой ноты. Парадеевич что-то рассказывал Кокошке, активно размахивая руками так, что чудом не задел стакан. Кореш снимал происходящее на телефон, комментируя шёпотом, будто вёл прямой эфир только для себя. Данила уже успел устроиться за столом и теперь комментировал абсолютно всё вокруг: «Этот стул стоит не так, эта вилка лежит не так, этот мир устроен не так». На нём сказывалась общая усталость от сегодняшнего дня. Яцкевич поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя настолько спокойно. Словно мир ненадолго перестал куда-то торопиться, сбросил скорость и позволил себе просто быть. – Задумался? Илья повернул голову. Ермолаев стоял рядом. Слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. И слишком естественно, чтобы обращать на это внимание. – Возможно. – Опасно. – Это моя фраза. – Теперь моя. Илья усмехнулся. Саша тоже. Разговор закончился почти сразу. Но почему-то никто из них не отошёл. Будто обоих это устраивало. Будто стоять вот так, в двух шагах от суеты, было самым правильным местом на свете. Через несколько минут все наконец расселись за столом. Места заняли как попало – без какого-либо порядка. Илья оказался между Кокошкой и Парадеевичем. Ермолаев сидел напротив. И это почему-то стало заметно сразу. Во время разговора взгляд то и дело цеплялся за него. Совершенно случайно, конечно же. Саша смеялся над какой-то историей Кореша – негромко, но искренне, так, что в уголках глаз собирались тонкие морщинки. Что-то отвечал Даниле. Иногда просто молчал и слушал остальных, будто ему было достаточно просто быть здесь, среди голосов и смеха. Только почему-то Илья всё чаще замечал такие мелочи и это начинало немного беспокоить. – Илюх. Он поднял голову. – А? – Я тебя уже третий раз спрашиваю, – Кокошка смотрел на него с откровенно подозрительным выражением лица. – Извини. – Ты где летаешь? – Здесь. – Врёшь, – Андрей прищурился. А потом неожиданно перевёл взгляд через стол – на Ермолаева. И обратно. Илья едва не подавился водой. Нет, только не это, только не Кокошка. Потому что если Кокошка что-то заметил, то рано или поздно заметят и остальные. А этого совершенно не хотелось. Поэтому остаток ужина Яцкевич старательно избегал смотреть в сторону Ермолаева. Проблема заключалась только в том, что каждый раз, когда он случайно поднимал глаза, взгляд всё равно находил его первым, будто глаза работали назло мозгу. После ужина никто никуда не торопился. Грязную посуду убрали довольно быстро – не потому что кто-то приказал, а потому что в такой компании даже мытьё тарелок становилось коллективным делом. Часть компании переместилась в гостиную, часть осталась на террасе. Вечер выдался тёплым. Из открытых окон доносилась музыка, где-то стрекотали сверчки, в саду уже загорелись фонари, заливая дорожки мягким жёлтым светом. Кореш с Парадеевичем ушли в другую часть двора поговорить без лишних глаз. Сатир пытался уговорить кого-нибудь искупаться. Раговский сидел в кресле и листал что-то в телефоне. Гориллыч помогал Кокошке настраивать свет для какой-то фотографии. Илья стоял возле перил террасы и смотрел во двор. Редкий момент, когда никто ничего от него не хотел. – Прячешься? – Голос раздался совсем рядом. Илья даже не обернулся. – Отдыхаю. Ермолаев усмехнулся и остановился рядом. На этот раз между ними оставалось чуть больше пространства. Но почему-то присутствие Саши всё равно ощущалось слишком отчётливо – как тепло от нагретого за день камня, которое чувствуешь даже на расстоянии. Несколько секунд оба молчали. Мысли Ильи неожиданно вернулись к разговору с Кокошкой: «Он тебе нравится?» Глупый вопрос. Настолько глупый, что он до сих пор о нём думал. Раздражало. Илья незаметно покосился в сторону Ермолаева. Тот стоял, облокотившись на перила, и смотрел куда-то во двор. Спокойный, задумчивый, не такой, каким его обычно видели зрители и не такой, каким его чаще всего видели друзья. Будто существовал ещё какой-то Саша, которого замечали только в редкие моменты вроде этого. Почему-то именно эта мысль заставила Илью задержать взгляд чуть дольше. Совсем немного, но этого хватило. Словно почувствовав его взгляд, Ермолаев повернул голову. Их глаза встретились и снова произошло это странное ощущение – будто они оба хотели что-то сказать, но не знали, что именно. Первым отвернулся Илья. – О чём думаешь? – спросил он. Просто чтобы заполнить тишину. – О тебе, – ответ прозвучал настолько спокойно, что Яцкевич не сразу осознал услышанное. Моргнул, повернул голову. Ермолаев уже улыбался. – Испугался? – Придурок. Саша рассмеялся. И напряжение сразу исчезло, будто его никогда и не было. Только сердце почему-то успокоилось далеко не сразу. А хуже всего было то, что Ермолаев, кажется, этого даже не заметил. К счастью для Ильи, долго оставаться наедине им не дали. Из глубины двора раздался громкий всплеск. Потом крик. Потом ещё один. – САТИР! – ЧТО?! – ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ?! Илья прикрыл глаза. – Никогда не был, – пробормотал Ермолаев. Они одновременно повернули головы в сторону бассейна. Сатир стоял по пояс в воде – довольный, как человек, который только что совершил величайшее преступление своей жизни. Рядом мокрый и крайне недовольный Кореш пытался выбраться обратно на бортик. – Я тебя убью. – Не убьёшь. – Убью. – Доказательства? – Я сейчас тебе их предоставлю. Данила уже согнулся пополам от смеха, Парадеевич держался за плечо друга и тоже едва стоял на ногах. Настолько обычная картина, что никто даже не удивлялся. Вечер постепенно снова превратился в хаос. Кто-то включил музыку, кто-то притащил колонку ближе к бассейну, кто-то достал настолку. Компания окончательно разделилась на небольшие группы. Илья в какой-то момент оказался рядом с Кокошкой. Андрей сидел на шезлонге и листал телефон. – Чего такой задумчивый? – спросил он, даже не поднимая головы. – Кто? – Ты. – Тебе кажется. Кокошка усмехнулся слишком понимающе. Илье сразу захотелось уйти. Желательно подальше. – Серьёзно, Илюх, – Андрей наконец убрал телефон. – Расслабься. – Я расслаблен. – Вот это меня и пугает. Яцкевич закатил глаза. Иногда Кокошка был невыносим, особенно когда начинал что-то замечать, а замечал он обычно слишком много. – Ничего не говори. – Я ещё ничего не сказал, – Андрей рассмеялся, а потом неожиданно перевёл тему. И за это Илья был ему искренне благодарен. Остаток вечера прошёл спокойно. Настолько спокойно, насколько это вообще было возможно в их компании. Ближе к полуночи люди постепенно начали расходиться. Первым сдался Парадеевич, следом ушёл Кокошка, потом Данила. Даже Сатир начал зевать каждые несколько минут. Дом медленно затихал, словно кто-то постепенно убавлял громкость. Илья поднялся наверх одним из последних. В коридоре было темно, только из-под некоторых дверей пробивался свет. Он уже почти дошёл до кровати, когда заметил открытую дверь балкона. Снаружи горел небольшой фонарь, а возле перил снова стояла знакомая фигура. Снова он. Илья сам не понял, почему остановился. Всего на секунду или на две, просто посмотрел и неожиданно поймал себя на мысли, что за сегодняшний день это происходит слишком часто. Намного чаще, чем раньше. От этой мысли почему-то стало не по себе. Он быстро отвернулся и направился к своей кровати, но уже закрывая шторы, Илья всё равно посмотрел в сторону балкона ещё раз. Будто хотел убедиться, что Саша всё ещё там. И это уже было плохим. Или, наоборот, самым правильным, что случалось с ним за долгое время. Он сам пока не знал. Он откинулся на подушку, уставившись в потолок. Мысли ворочались медленно, тягуче, как патока. Илья попытался разложить сегодняшний день по полочкам – как он делал всегда, когда что-то шло не по плану. Вот утро, вот завтрак, вот съёмки. Вот Сатир с его вечным хаосом. Вот Кокошка с его странными вопросами. Илья поморщился. «Он тебе нравится?» – дурацкий вопрос. Неуместный. Абсолютно ни к чему. Почему тогда он до сих пор крутится в голове? Потому что Андрей смотрел так, будто знал что-то. «Глупости, – сказал себе Илья. – Кокошка просто любит докапываться. Ему скучно, вот он и придумывает». Но внутри, где-то глубоко, шевельнулась непривычная тревога. Совсем маленькая, едва заметная, как камешек, который незаметно попал в кроссовок и теперь чувствуется при каждом шаге. Илья перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Сегодня было что-то не так. Он не мог понять, что именно. Просто иногда, когда он смотрел на Ермолаева, у него внутри что-то сжималось. Не больно, нет. Скорее – как перед прыжком в воду или когда ветер меняется и ты чувствуешь его кожей до того, как увидишь. «Это просто усталость, – подумал он. – Я переработал. Надо было раньше лечь спать». Но он знал, что это неправда. Потому что усталость не заставляет тебя запоминать, как падает свет на чьи-то плечи. Усталость не заставляет тебя ждать, что кто-то выйдет на балкон, чтобы ты мог на него посмотреть. Усталость не заставляет твоё сердце биться быстрее, когда ты слышишь чьи-то шаги в коридоре. Илья резко открыл глаза, будто его поймали на чём-то постыдном. «Что за чушь?» Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу. Пальцы чуть дрожали. От чего? Он не знал. И это «не знаю» раздражало больше всего. Илья всегда всё контролировал. Всегда знал, что происходит. Что делать. Как поступить. А сейчас он чувствовал, что почва под ногами становится чуть менее надёжной. Будто он стоит на краю чего-то, но не может разглядеть, что там внизу. И виноват в этом был Ермолаев. Вернее, даже не он сам, а то, как Илья реагировал на него сегодня. Слишком остро, слишком заметно для самого себя. «Ты устал», – сказал Саша. Илья снова услышал этот голос. Спокойный, без напора, без попытки пожалеть или надавить. Просто констатация факта, будто он видел Илью насквозь. И почему-то в груди снова стало тепло. От одного только воспоминания, от одного только голоса. Илья замер. Прислушался к себе, к этому странному теплу, которое разливалось где-то под рёбрами. – Что это? – прошептал он в тишину. Ответа не было. Он лёг обратно, закрыл глаза. В комнате было тихо, только где-то за окном шелестели листья. Илья попытался представить завтрашний день: съёмки, споры, снова этот же двор, снова эти же люди. Снова Саша. При этой мысли внутри снова шевельнулось что-то странное. Небольшое. Едва заметное. Словно кто-то провёл пальцем по струне, и та зазвенела. Тихо, но отчётливо. «Спокойно, – сказал он себе. – Это просто день был долгий. Завтра всё пройдёт». Он почти поверил в это. . Но засыпая, уже на грани сна, Илья вдруг поймал себя на мысли, что ему почему-то хочется, чтобы завтра наступило быстрее. Просто чтобы снова увидеть его. Просто чтобы убедиться, что вчерашнее тепло ему не показалось. Он уснул с этим чувством – смутным, неоформленным, как первый луч солнца, который ещё не знает, станет ли он рассветом.