Тому, кто научил меня смеяться

Никогда не думала, что смерть может быть приятной. Я лежала на чём‑то невероятно мягком — будто утопала в облаке, окутанная теплом и покоем. Тело больше не чувствовало ни тяжести, ни боли, ни тоски, что так долго давила на плечи. Дыхание стало лёгким, почти незаметным. Я вдыхала запах свежести — словно после весеннего дождя, когда воздух наполнен ароматами пробуждающейся земли и первых цветов, — и уюта, напоминавшего о доме: едва уловимые ноты корицы, тёплого молока и чего‑то ещё, родного и забытого. Мне было так хорошо, как никогда раньше. В сознании не осталось тревог, сожалений, вопросов — только безмятежность, бесконечная и всеобъемлющая. Возможно, это и было правильным решением: отпустить всё, раствориться в этом покое… И вот неожиданно раздался грохот — резкий, оглушительный, будто рухнула стена или с полки посыпались тяжёлые книги. Он ворвался в моё безмолвное блаженство, заставил вздрогнуть и раскрыть глаза. Я моргнула, привыкая к свету. Постепенно очертания вокруг стали чётче, и я поняла, что лежу вовсе не в невесомости вечного покоя — а в спальне девушек Пуффендуя. Комната встретила меня мягким золотистым светом, льющимся из маленьких круглых окошек под потолком. За стёклами виднелись клочья травы и одуванчиков — будто кто‑то специально расположил спальню так, чтобы даже под землёй чувствовать дыхание природы. Под спиной ощущалось не облако, а матрас широкой кровати с нежно‑жёлтым покрывалом. Балдахин из лёгкой золотистой ткани слегка колыхался от сквозняка, пробиравшегося сквозь щели. Рядом, на тумбочке из светлого дерева, стояла чашка с остывшим чаем — судя по аромату, с мятой и мёдом, — а рядом лежал раскрытый учебник по зельеварению: страница с описанием успокаивающих составов была загнута. Вдоль стен выстроились ещё четыре такие же кровати с бархатными золотистыми балдахинами, аккуратно застеленные. Под каждой — вместительные сундуки для личных вещей. На полу раскинулся мягкий бежевый ковёр, приглушавший шаги. На стене напротив, в центре, висел герб Пуффендуя — барсук на жёлто‑чёрном фоне, спокойный и надёжный, словно напоминание: здесь тебя защитят. Где‑то вдалеке слышались голоса — смех, шёпот, звон чашек. Кто‑то напевал себе под нос весёлую мелодию, кто‑то спорил о домашнем задании. В воздухе витал запах свежеиспечённого печенья, доносившийся, видимо, из общей гостиной. Я глубоко вздохнула, и на этот раз в лёгких оказался не абстрактный аромат покоя, а вполне реальные запахи: дерева, ткани, чая, печенья и чего‑то неуловимо домашнего. Ощущение вечного покоя растаяло, оставив после себя странное чувство — смесь облегчения и лёгкой растерянности. Что это было? Сон? Миг слабости? Или просто усталость, на мгновение унесшая меня туда, где не было боли? Я села на кровати, сжала пальцами край покрывала и посмотрела в окно. За стеклом покачивались травинки, а по стеклу пробежала капля дождя — совсем как та свежесть, что я вдыхала мгновение назад. И тут неожиданно раздался голос с другой кровати: — Ты долго спала, соня, пропустила завтрак. Я резко обернулась на звук — и опешила. На соседней кровати, небрежно откинув набок толстое вязаное одеяло цвета спелого мёда, сидела девушка с россыпью веснушек на носу и копной непослушных каштановых кудрей. Она улыбалась так открыто и беззаботно, что это само по себе казалось чем‑то чуждым, почти невероятным. В голове замелькали обрывки мыслей: «Кто она? Где я? Почему она обращается ко мне так, будто мы знакомы сто лет?» — Э‑э… — я запнулась, пытаясь собраться с мыслями. — Прости, я… плохо себя чувствовала. — Да ладно, — махнула рукой девушка, спрыгивая с кровати. — У тебя это бывает. Главное, что проснулась. А то я уже начала волноваться — ты так крепко спала, что даже не услышала, как мы все уходили. Я медленно огляделась, впитывая каждую деталь. Комната выглядела так, словно её создали для тех, кто ценит тепло и уют больше, чем строгие правила и безупречный порядок. На подоконнике стояли горшки с цветущими примулами и маленькими папоротниками. Над каждой кроватью висели самодельные гирлянды из сухих цветов и разноцветных ленточек. На стене напротив — большая пробковая доска, утыканная записками, рисунками и фотографиями: студенты Пуффендуя в обнимку у озера, кто‑то кормит гиппогрифа, группа ребят смеётся над дымящимся котлом. Постепенно до меня начало доходить: это не сон. И я… совсем не я. Не Элиана Морган, сдержанная и замкнутая слизеринка с аристократической холодностью в каждом жесте. Здесь меня знали под другим именем — Миранда Холл, ученица седьмого курса факультета Пуффендуй, добродушная, немного рассеянная, обожающая травяные чаи и коллекционирующая забавные камешки с берега Чёрного озера. Я осторожно потрогала покрывало — мягкое, с лёгким ворсом, цвета сливочного крема. Поднесла руку к лицу: пальцы были чуть более пухлыми, чем мои, с короткими, аккуратно подстриженными ногтями без единого следа лака. Даже кожа казалась другой — теплее, с лёгким румянцем, а не бледная, как у меня. — Миранда? — окликнула меня девушка. — Ты точно в порядке? Выглядишь какой‑то… растерянной. — Да, всё хорошо, — я заставила себя улыбнуться, стараясь скопировать ту лёгкость, с которой, видимо, обычно улыбалась Миранда. — Просто… странный сон приснился. Будто я кто‑то другой. — О, такое бывает перед экзаменами! — понимающе кивнула она. — Особенно с этой новой директрисой… Как её там? Амбридж? Говорят, она уже составила какой‑то безумный список правил. Представляешь, хочет запретить «несогласованные кружки» — даже наш клуб любителей гербариев! Она вздохнула, закатила глаза и принялась заплетать косу, болтая без умолку. А я слушала её, всё ещё не веря своим ушам. «Амбридж… Значит, это тот год, когда она только появилась в Хогвартсе», — пронеслось в голове. Я встала, подошла к зеркалу в резной дубовой раме. Из него на меня смотрела совершенно незнакомая девушка: круглое лицо, веснушки, лучистые карие глаза и каштановые локоны до плеч. Никакой ледяной отстранённости. Никакой боли. Только живая, настоящая жизнь — с её суетой, заботами и… надеждой. Глубоко вдохнув аромат примул и свежего хлеба, доносившийся из коридора, я вдруг подумала: «Может, это шанс? Начать заново — хотя бы здесь?» — Пойдём, — сказала я, поворачиваясь к девушке. — Расскажешь мне всё про эту Амбридж. И про клуб любителей гербариев. Звучит… очень по‑пуффендуйски. Она радостно подхватила меня под руку, и мы вышли в коридор, залитый солнечным светом. Где‑то внизу звенели голоса, пахло тыквенным соком и корицей. И впервые за долгое время мне показалось, что мир не такой уж тёмный. Что в нём ещё есть место для тепла.