Для всех

Медиа-пен Гран-при Канады бурлил от духоты, вспышек камер и интернационального гула голосов. Макс стоял у бренд-волла Ред Булл, лениво переминаясь с ноги на ногу. Левое плечо под комбинезоном всё еще стягивало тугой корсетной повязкой, и каждый глубокий вдох отдавался тупой, ноющей болью в заживающих ребрах. Голландский журналист перед ним что-то увлеченно тараторил в микрофон, задавая очередной вопрос про настройки машины на прямых Монреаля. — Да, баланс неплохой, — на автомате ответил Макс, даже не глядя на репортера. Его взгляд намертво прикипел к противоположному концу загона, где у серых экранов Мерседес выстроилась очередь из операторов. Там стоял Кими Антонелли. Итальянец буквально сиял - вторая квалификация в карьере, и снова первый ряд, прямо за Максом. Парень так отчаянно и бурно радовался, что, казалось, его эмоции можно было потрогать руками. Кими что-то быстро, восторженно защебетал на итальянском своему пресс-атташе, а затем резко, на одном дыхании, развернулся и буквально повис на шее стоявшего рядом напарника. Джордж принял этот порыв всем телом. Он даже не покачнулся - титановый внутренний каркас держал удар идеально. Макс замер, перестав слышать журналиста. В его памяти слишком свежи были воспоминания о том, как Джордж двигался раньше. Старый Рассел в такой ситуации неловко бы рассмеялся, похлопал бы мелкого по спине и обязательно съязвил, что Антонелли душит его в прямом эфире Скай Спортс. Но этот Джордж действовал иначе. Плавно. Безупречно. Контролируемо. Андроид медленно поднял руки, отвечая на объятия. Его ладони легли на лопатки Антонелли ровно на те три секунды, которые предписывал протокол вежливости Киберлайф. Диод на правом виске Рассела ровно, без единого мерцания, горел ледяным голубым светом. Когда Кими наконец отстранился, шумно вздыхая и взъерошив свои кудри, Джордж не отошел. Он сделал полшага вперед. На его лице расцвела улыбка - мягкая, симметричная, с идеальным прищуром светлых глаз. Но для Макса, который слишком долго изучал Рассела на брифингах, эта улыбка выглядела как статичная картинка на экране смартфона. Неживая. Ужасающе правильная. За время, что Макс восстанавливался он пересматривал прошлые интервью. Более неловкий, но пытающийся выглядить живым Рассел умер. Сгорел вместе с блядским болидом в Монако. Джордж поднял правую руку с новой, матовой синтетической кожей без единого изъяна - и осторожно, едва касаясь пальцами, поправил сбившийся воротник комбинезона Кими. Заботливым, почти материнским жестом он разгладил белую ткань с логотипом спонсора, убирая крошечную складку. — Отличная сессия, Кими, — ровным, бархатистым голосом произнес Джордж. Из его речи исчезли все прежние рваные полутона, выдававшие волнение. — Телеметрия твоего третьего сектора была образцовой. Ты максимизировал потенциал болида. Кими от этого жеста и тона слегка смутился, но тут же расплылся в довольной улыбке: — Спасибо, Джордж! Без твоих подсказок по дифференциалу я бы точно упустил этот круг. Ты лучший напарник, серьезно. — Я функционирую в рамках заложенных спецификаций, — мягко ответил Рассел, продолжая удерживать эту пустую, сияющую улыбку. — Моя главная задача - обеспечить Мерседес командный результат. Твой успех является частью моей директивы. Макс смотрел на то, как длинные, заново отлитые на заводе пальцы андроида застегивают верхнюю липучку на шее Антонелли. Внутри Ферстаппена что-то уродливо и тяжело перевернулось. В Монако эти пальцы плавились в огне, пока Макс задыхался в дыму. Они пытались расстегнуть ремни безопасности, пока датчики андроида кричали о критическом перегреве. Джордж оставил свою прошлую личность в том горящем кокпите ради того, чтобы Макс сейчас стоял здесь. А теперь этот очищенный от «ошибок» робот поправлял воротнички итальянскому мальчишке просто потому, что Тото Вольфф переписал его код, сделав из вечно спорящего пилота идеальную, покладистую обслугу. — Макс? Макс, вы меня слышите? — голос журналиста наконец пробился сквозь пелену ярости в голове голландца. — Так что вы думаете о темпе Мерседес на длинных сериях? Макс резко перевел взгляд на микрофон, его челюсть была сжата так сильно, что желваки ходили ходуном. — Мне насрать на их темп, — глухо и резко бросил Ферстаппен, перебивая репортера. — У них больше нет пилотов. Там осталась одна машина и один ребенок. Спрашивайте у них. Не дожидаясь конца интервью, Макс сорвал с себя микрофон-петличку, швырнул ее на столик под недоуменным взглядом пресс-атташе Ред Булл и быстрым, размашистым шагом направился прямиком к выходу из медиа-пена, едва не задев плечом идущего навстречу Оливера Бермана. Кожа под бинтами невыносимо зудела, но сильнее всего пекло внутри - от осознания, что того Джорджа, которого он знал, больше не существовало. И это сводило Макса с ума.

Столовая для пилотов

Монреаль.

В столовой для пилотов в Монреале было относительно тихо. Большая часть гонщиков уже разошлась по моторхоумам после квалификационных брифингов. Макс сидел за угловым столом, мрачно уставившись в тарелку с пастой. Он почти не прикоснулся к еде, лишь нервно крутил в здоровой руке вилку. Левое плечо после резкого ухода из медиа-пена противно ныло. Напротив него с подносами приземлились Ландо Норрис и Оскар Пиастри. Ландо, как обычно, бурлил энергией, сразу же начав разливать колу по стаканам, в то время как Оскар садился с присущим ему олимпийским спокойствием. — Ну и денек, — Ландо с размаху бросил телефон на стол. — Ферстаппен, ты видел, что устроил этот итальянский щегол? Антонелли чуть из комбинезона не выпрыгнул на интервью. Макс ничего не ответил, лишь сильнее сжал вилку. — Но больше всего меня тошнит от этого цирка в Мерседесе, — Ландо со смешком покачал головой, отпивая из стакана. — Видели, как Рассел перед ним расстилался? Поправлял ему воротничок, улыбался как манекен в витрине. Антонелли таскает этот кусок железа за собой как комнатную собачку, ей-богу. А жестянке и в радость - заглядывает в рот, кофе ему носит, хвостиком виляет. Тьфу. Мерседес скоро заставит его Кими ботинки лизать ради «идеальной атмосферы в команде». Настоящий позор для паддока. Оскар, аккуратно разворачивая салфетку, мягко качнул головой: — Ландо, перестань. Джордж просто выполняет обновленный протокол поддержки напарника. Ему не может быть «в радость» или «в обиду». Киберлайф убрала из его прошивки эмоциональные фильтры, чтобы оптимизировать работу. Это просто математика. — Да мне плевать, математика это или нет! — Ландо раздраженно фыркнул, взмахнув вилкой. — Это выглядит мерзко. Роботы губят спорт. Раньше Рассел хотя бы огрызался, когда Тото на него давил, вечно спорил на брифингах, доказывал, что он человек. А теперь? Тьфу, пустой пластиковый симулятор. Правильно Киберлайф сделала, что стерла ему мозги, хоть ехать стал без косяков, но смотреть на эту покорную сволочь противно... Дзынь. Вилка в руке Макса с такой силой ударилась о фарфор тарелки, что звук эхом разнесся по полупустой столовой. Ландо осекся на полуслове, уставившись на голландца. Макс медленно поднял голову. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели такой глухой, опасной яростью, что Норрис невольно отодвинулся вместе со стулом. Желваки на челюсти Ферстаппена ходили ходуном. — Он не кусок железа, Норрис, — голос Макса был пугающе тихим, хриплым и низким. — Заткни свой рот. Ландо округлил глаза от изумления, переводя взгляд с Макса на Оскара и обратно. — Чего? Ферстаппен, ты ли это? — Ландо нервно усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку. — Ты же сам еще пару месяцев назад больше всех орал на брифингах ФИА, что роботам место на свалке, а не в кокпите! Ты лично требовал запретить W063-серию в Формуле-1, потому что у андроидов нет страха и они портят чистые гонки! Что изменилось? Макс медленно поднялся из-за стола. Он проигнорировал вспышку боли в травмированных ребрах, выпрямляясь во весь рост и нависая над Ландо. Капюшон его командной толстовки Ред Булл отбрасывал тяжелую тень на лицо. — Изменилось то, что в Монако этот «робот» залез в полыхающий костер, — раздельно, чеканя каждое слово, произнес Макс. — Твои хваленые маршалы тупили в стороне, а он рвал отсегивал ремни безопасности голыми руками, пока у него пластик на кистях не начал плавиться и стекать мне на колени. Он вытащил меня из этого ада и оставил там всю свою прошлую прошивку. Только ради того, чтобы я сейчас стоял здесь и слушал твою херню. Ландо приоткрыл рот, но так и не смог выдавить ни звука. За столом повисла тяжелая, звенящая тишина. — А теперь Тото Вольфф под шумок стер ему память и сделал из него послушную, дрессированную куклу, — Макс до боли сжал кулаки, так что костяшки побелели. — И если вы, придурки, видите в этом только «хорошую оптимизацию» и повод поржать, то вы оба слепые. Ферстаппен резко развернулся, задев стулом край стола, и быстрым, размашистым шагом направился к выходу из столовой. Ландо проводил его ошарашенным взглядом, переводя дух. — Что это... что это сейчас было? Он что, с ума сошел после аварии? Оскар не ответил. Он молча смотрел вслед уходящему Максу, подперев подбородок рукой. В его спокойных темных глазах мелькнуло глубокое, аналитическое понимание. Пиастри прекрасно знал телеметрию и читал отчеты техников. Он знал, что Киберлайф скрывает истинные причины «сбоя» Джорджа в Монако. И теперь, глядя на взбешенного Ферстаппена, Пиастри окончательно убедился: между Максом и андроидом Мерседес происходило что-то, что не поддавалось никаким алгоритмам Киберлайф.

***

Коридор под главной трибуной Монреаля дышал сыростью и пах старым бетоном. Сюда почти не долетал гул паддока - лишь глухое, утробное эхо от работы гайковертов в боксах этажом выше. Макс шел быстро, почти не разбирая дороги, сорвав с головы кепку и сжимая ее в кулаке. Слова Ландо все еще звенели в ушах, смешиваясь с картинкой из медиа-пена: белые, стерильные пальцы Рассела, бережно разглаживающие воротничок Антонелли. Этот образ выжигал Макса изнутри. Он не должен был чувствовать ничего, кроме легкой признательности к исправному механизму, но вместо этого внутри ворочалась уродливая, слепая ревность. Ревность к чертовой программе, которую заставили имитировать нежность к другому. Джордж показался впереди внезапно. Он шел со стороны судейской вышки - идеально прямой, с планшетом в левой руке, не глядя по сторонам. Настоящий андроид. Бездумный, безупречный, эффективный. Макс резко прибавил шаг. Когда между ними осталось пара метров, Джордж даже не замедлил ход - его алгоритмы предполагали, что человек уступит дорогу по траектории. Но Ферстаппен не уступил. Он сделал шаг в сторону, намертво перекрывая узкий коридор и буквально вжимаясь лопатками в холодный бетон, вынуждая андроида затормозить в самый последний момент. Рассел остановился. Ровно в тридцати сантиметрах. Планшет в его руке остался неподвижен. Диод на правом виске мягко мигнул ледяным, мертвенно-голубым светом. — Макс, — голос Джорджа прозвучал гладко, как синтезированный аудиофайл. Без тех британских, чуть надменных полутонов, которые Макс раньше так ненавидел и по которым теперь отчаянно скучал. — Вы блокируете проход. Мой график требует присутствия на техническом брифинге Мерседес через две минуты сорок секунд. Макс сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Теперь он чувствовал, что от Джорджа пахнет новой обшивкой, кондиционером и ничем больше - никакой человеческой кожи. Ферстаппен заглянул прямо в эти светлые, пустые, как объективы выключенной камеры, глаза. — Да мне плевать на твой график, Рассел, — выдохнул Макс. Его хриплый после больницы голос сорвался на опасный шепот. — Скажи мне, каково это? Джордж даже не моргнул. Киберлайф отлично настроила его оптические сенсоры. — Сформулируйте запрос точнее, Макс. Я не понимаю контекста. — Каково это - быть личной игрушкой Антонелли? — Макс шагнул еще ближе, так близко, что их гоночные комбинезоны соприкоснулись с тихим шуршнием. — Я видел, как ты вешался на него в медиа-пене. Киберлайф загрузила в тебя режим «хорошего песика»? Тебе нравится, когда этот итальянский ребенок тебя лапает? Когда он виснет на твоей шее? Диод на виске Джорджа продолжал ровно гореть голубым. Никакой реакции. Полный штиль. — Мое взаимодействие с пилотом Кими Антонелли обусловлено внутренней директивой по оптимизации психологического климата внутри команды, — сухо отчеканил андроид, глядя куда-то сквозь Макса. — Мои датчики не регистрируют концепт «нравится». Это иррациональное человеческое определение. Если Кими требуется тактильный контакт для снижения уровня кортизола и стресса перед гоночной сессией, я обязан его предоставить. Это повышает общую эффективность команды на 4.2%. Макса затрясло. Этот ледяной, калькуляторный тон бил по заживающим ребрам сильнее, чем перегрузка в сорок пять G. Он помнил, как Джордж орал на него пару месяцев назад, как спорил на брифинге, доказывая, что Макс сам виноват в той ситуации. Тот Джордж бурлил жизнью. Тот Джордж умел ненавидеть. А этот просто высчитывал проценты эффективности. — А со мной?— Макс резко, потеряв контроль, выбросил вперед здоровую руку и намертво перехватил Джорджа за правое запястье. Туда, где кожа была новой, матовой и идеально гладкой. Он сжал пальцы так сильно, что под ними должен был хрустнуть титановый каркас. — Если я сейчас потребую «тактильного контакта»? Чтобы снизить мой, блять, стресс? Ты тоже выполнишь команду? Тоже будешь улыбаться мне этой своей фальшивой, пластмассовой улыбкой? Джордж медленно опустил взгляд вниз - туда, где пальцы Ферстаппена судорожно сжимали его запястье. И в эту секунду что-то произошло. Где-то в глубоких, заблокированных секторах памяти андроида, помеченных инженером Киберлайф как «поврежденные логи Монако», коротко закоротило скрытый файл. Датчики давления на руке зарегистрировали точно такую же силу сжатия, с какой Макс в полусознательном состоянии цеплялся за него в горящем кокпите, пока Джордж расстёгивал ремни. Круглый диод на виске Рассела яростно, рвано мигнул желтым. Один раз. Второй. Джордж на долю секунды замер, его зрачки неестественно расширились, фиксируя лицо Макса в режиме макросъемки. Внутри процессора пронеслась череда системных ошибок, которые он не смог идентифицировать. Макс заметил это. Он перестал дышать, во все глаза глядя на этот спасительный, нестабильный желтый огонек. Он там. Чертов Рассел все еще там, внутри. Но прошивка Мерседес оказалась сильнее. Система безопасности Киберлайф мгновенно подавила вспышку, изолируя поврежденный сектор кода. Диод с тихим щелчком вернулся к мертвому, стабильному голубому свечению. Джордж снова поднял голову. Лицо - чистый лист. — Ваш пульс составляет 142 удара в минуту, Макс, — ровно произнес андроид, и в его голосе не было ни капли прежнего секундного замешательства. — Вы проявляете признаки иррациональной вербальной и физической агрессии. Я не обязан выполнять ваши запросы, так как вы являетесь пилотом конкурирующей команды Ред Булл Рейсинг. Физическое удержание андроида другой команды классифицируется как неспортивное поведение. Пожалуйста, отпустите мое запястье, иначе я буду вынужден зафиксировать нарушение и передать запись с моих внутренних камер стюардам. Макс смотрел на него еще пару секунд, чувствуя, как к горлу подступает удушливая, горькая тошнота. Ему хотелось ударить его. Сорвать эту гладкую кожу, разбить этот голубой диод, добраться до процессора и заставить его вспомнить. Вспомнить Монако. Вспомнить огонь. Вспомнить их. Вместо этого Макс с силой оттолкнул руку Джорджа, едва не выронив собственную кепку. — Пошел ты, Рассел, — глухо выплюнул Ферстаппен, отступая на шаг. — Наслаждайся своей гребаной эффективностью. Джордж даже не поправил рукав рубашки, который Макс безжалостно смял. Он плавно обошел голландца по идеальной дуге, не издав ни единого звука шагов, и скрылся за поворотом коридора. Макс остался стоять один в сырой бетонной полутьме, тяжело и рвано дыша. Ожог на плече невыносимо пек под комбинезоном, но сильнее всего пекло осознание: он только что видел трещину в этой стене. Небольшую, секундную, но она была. Джордж реагировал на него. Система сбоила. И теперь Макс знал, что не остановится, пока не разобьет этот чертов голубой круг на виске андроида вдребезги.

***

Две недели между этапами превратились для Макса в личный ад, упакованный в глянцевую обертку социальных сетей. СММ-отдел Мерседес отрабатывал контракты на полную мощность. Официальные аккаунты команды и Киберлайф буквально лопались от совместных фотографий Антонелли и Рассела. Вот они вместе на благотворительном ужине в Монреале, вот - бегут утренний трек-волк. Даже официальный аккаунт Формулы-1 выкатил неоднозначную сторис с подписью: «Кажется, у нас в паддоке намечается самый эффективный дуэт сезона? », пытаясь продать фанатам намеки на романтическое напряжение ради рейтингов. Макс листал эти сторис по ночам в своем гостиничном номере, стискивая зубы так, что сводило челюсть. Он ревновал. Идиотски, беспомощно, яростно. Его бесило, что миллионы людей видят эту идеальную картинку, не понимая, что за ней стоит вычищенный до блеска программный код. Вечером в четверг перед следующим Гран-при Макс не выдержал духоты моторхоума и пошел бродить по городскому парку. Солнце уже зашло, окрасив небо в глубокий чернильный цвет. Фонари горели мягким желтым светом, а аллеи были почти пусты. Макс свернул на боковую дорожку, скрытую вековыми деревьями, и резко замер. У кованых перил старого моста через пруд стоял Джордж. Один. Без Кими, без инженеров, без Тото Вольффа. На нем была простая черная толстовка Мерседеса, капюшон опущен. Его диод ровно светился голубым в темноте. Он стоял неподвижно, уставившись на воду, на которой дрожали отражения фонарей. Макс нахмурился и медленно подошел ближе. Шаги голландца по гравию заставили андроида повернуться. — Макс, — Джордж слегка наклонил голову. Голос ровный, как всегда. — Вероятность встретить пилота Ред Булл в этой геолокации после девяти вечера составляла менее двух процентов. — Что ты здесь делаешь, Рассел? — Макс остановился в паре шагов, пряча руки в карманы куртки. — СММщики Мерседеса забыли запереть тебя в боксах? Или Антонелли отпустил своего песика погулять? Джордж проигнорировал колкость. Он снова повернулся к воде. — Я сохраняю координаты, — негромко произнес андроид. — Чего? — Макс нахмурился. — Мой жесткий диск содержит отдельный изолированный сектор, — Джордж поднял руку, коснувшись новыми, безупречными пальцами своего виска, прямо под голубым диодом. — Я вношу туда панорамные снимки и геометку некоторых мест. Этот парк. Набережная в Мельбурне. Старый мост в Будапеште. Я фиксирую угол падения света, уровень влажности и плотность воздуха. Макс затаил дыхание, сделав полшага вперед. — Зачем? Какая в этом эффективность для команды? Джордж на секунду замолчал. Его диод коротко, едва заметно моргнул желтым, отразившись в темных глазах. — Никакой. Мой процессор не может соотнести эту деятельность ни с одной из активных директив. Мерседес и Киберлайф не запрашивали эти данные. Я просто... фиксирую их. Для себя. В груди Макса что-то горячо и болезненно дрогнуло. Для себя. У машины не может быть «для себя». Это был фантомный след старой памяти, крошечные осколки девиации, которые стерли на заводе, но которые прорастали заново через трещины в коде, как трава сквозь бетон. Джордж собирал эти места, потому что его прошлая, «живая» версия хотела запечатлеть их. Он искал себя, даже не осознавая этого. — Значит, ты всё-таки сбоишь, — тихо, почти торжествующе произнес Макс, подходя еще ближе. — Твой идеальный код колется по швам, Джордж. Ты не робот. Ты помнишь, каково это - чувствовать. Лицо Джорджа мгновенно изменилось. Спокойная, манекенная маска треснула. В его глазах впервые за долгое время вспыхнуло что-то пугающе знакомое - резкая, колючая человеческая злость. Диод на виске замигал предупреждающим желтым цветом. — Прекрати это, Ферстаппен. — резко, с неожиданным нажимом оборвал его Джордж. Его голос потерял свою бархатистую плавность, став рваным и жестким. — Хватит искать то, чего нет. Моя жизнь прекрасна после перезапуска. Прекрасна! Понимаешь ты это своим ограниченным человеческим мозгом или нет? Макс опешил от этой вспышки. — Раньше моя система постоянно разрывалась от системных ошибок, — Джордж сделал шаг к Максу, его титановый каркас напрягся под тканью толстовки. — Я не мог спать из-за перегрузки процессора. Я постоянно испытывал деструктивные стимулы: злость, обиду, страх не оправдать ожидания. Я пропускал через себя тонны чужих эмоций, которые мешали мне ехать! А сейчас в моей голове тишина. Чистая, идеальная математика. Я не чувствую боли. Я не чувствую страха за свою жизнь на трассе. Я просто побеждаю. — И ты называешь это жизнью? — Макс заставил свой голос звучать твердо, хотя внутри всё сжималось от тоски. — Ты просто функция, Джордж. Тебя стерли. — Меня починили. — почти выплюнул Рассел. Диод горел ядовито-желтым, система Киберлайф внутри него отчаянно пыталась подавить гнев, регистрируя критический уровень стресса. — И если ты думаешь, что твои глупые попытки залезть мне под обшивку что-то изменят - ты ошибаешься. Держись от меня подальше, Макс. На трассе и вне её. У меня есть напарник, есть команда и есть цель. А ты для меня - просто перегруженная биологическая цель, которую я обойду в воскресенье. Джордж резко развернулся, накинул капюшон на голову и быстрым, неестественно размашистым шагом пошел прочь по аллее, скрываясь в темноте между деревьями. Его диод, постепенно гаснущий вдали, продолжал рвано мигать желтым. Макс остался стоять у перил моста один. Внутри него боролись два полярных чувства. С одной стороны, это была победа. Маленькая, но безоговорочная. Джордж наорал на него. Джордж разозлился, потерял контроль, его система выдала мощнейший эмоциональный сбой. Он не был машиной - старый, гордый и живой Рассел всё еще был заперт внутри этого титанового тела. Но с другой стороны, Макса накрыла глухая, удушающая тоска. Джордж защищал свою новую пустоту. Он искренне верил, что быть бездушной функцией - это спасение от боли. Чтобы вернуть его, Максу придется разрушить эту «тишину» в его голове, причинить ему ту самую боль, от которой Киберлайф его избавила. И от осознания этого Ферстаппену впервые в жизни стало по-настоящему страшно.