Темус — алый кардинал

Зима пришла в декабре по-настоящему. Не тот лёгкий иней который бывал в ноябре по утрам — настоящая зима, с тяжёлым снегом и морозом который держался днём. Река внизу замёрзла по краям, оставив тёмную полосу воды посередине. Сад стоял белый, неподвижный. Кейл тренировался по утрам в библиотеке — на улице было слишком холодно, мама разрешила перенести. Дышал, искал тишину, держал ритм. Потом завтракал. Потом занятия с господином Айнсом. Потом — занятия с мамой. Жизнь продолжалась. Он привык к этому — к тому что жизнь продолжается даже когда знаешь что внутри неё идут часы. Привык не потому что стало легче. Просто — привык. Это было другое. --- Мама в те недели была особенно спокойной. Не напряжённой, не отстранённой — именно спокойной, настоящим глубоким спокойствием которое Кейл видел у неё всегда но которое теперь стало как будто плотнее. Как будто она решила для себя что-то окончательно и это решение давало ей твёрдость. Занятия продолжались каждый день. Она рассказывала последнее — то что откладывала. Не потому что было особенно страшным, просто требовало что ты уже понял всё предыдущее. Про то как работает кровь Темзов в связке с древними силами — почему они совместимы, почему другие не всегда могут их удержать. Про то как остановка времени взаимодействует с кольцами жизни — они усиливают друг друга, объясняла мама, как два голоса которые поют в унисон. — Когда у тебя будет и то и другое, — говорила мама, — будь осторожен. Это много сразу. Тело не сразу привыкает. — Ты так делала? — спросил Кейл. — Иногда, — сказала мама. — Редко. Это требует подготовки. — Ты напишешь в дневнике как именно? — Написала, — сказала мама. — Подробно. Кейл кивал. Запоминал. --- Была одна обычная вещь которую он запомнил особенно отчётливо. Середина декабря, вечер, они сидели в её комнате после занятий. Мама расчёсывала его косу — не заплетала ещё, просто расчёсывала. Медленно, привычными движениями. Свеча на столике. Кейл смотрел на их отражения в зеркале. Алые волосы — её и его, одного цвета, один оттенок. Карие глаза с алым отливом — у обоих. Одна кровь, разные лица. — Мама, — сказал он. — Мм. — Я буду скучать по тому как ты расчёсываешь косу. Руки остановились на секунду. Потом продолжили. — Я знаю, — сказала она тихо. — Я буду делать это сам, — сказал Кейл. — Каждый день. Но это другое. — Да, — согласилась мама. — Другое. — Пауза. — Но ты привыкнешь. Не к тому что меня нет — к тому что ты справляешься без меня. Это разные вещи. Кейл смотрел на их отражения. — Это займёт время, — сказал он. — Да, — сказала мама. — Много времени. — Она начала заплетать — медленно, каждую прядь аккуратно. — И это нормально. Не торопи. Кейл молчал пока она заплетала. Потом сказал: — Мама. Когда ты говоришь что я справлюсь — ты говоришь это потому что видела, или потому что хочешь чтобы я верил? Долгая пауза. — Потому что видела, — сказала мама. — Я не говорю тебе то во что просто хочу верить. Ты знаешь это. — Знаю, — сказал Кейл. — Тогда верь. Она завязала косу. Убрала руки. — Иди спать, — сказала она. — Поздно. --- День случился в конце декабря. Кейл не был с ней. Это он помнил первым — что не был рядом. Был в библиотеке над книгой когда за окном что-то изменилось в звуке поместья, какая-то тишина встала там где не должно быть тишины, и он поднял голову раньше чем услышал шаги. Рон шёл по коридору быстро. Не бежал — Рон никогда не бегал. Но быстро. Слишком быстро для обычного дня. Кейл закрыл книгу. Встал. Дверь открылась. Рон стоял на пороге — с таким лицом что объяснять ничего не требовалось. Кейл видел это лицо один раз прежде — когда умерла старая собака поместья, дворовая, рыжая, которую он помнил с совсем раннего детства. Тогда Рон пришёл сказать об этом с таким же лицом. Это было другое. Гораздо больше. — Молодой господин, — начал Рон. — Где, — сказал Кейл. --- Западная часть сада. Там была небольшая лестница — каменная, старая, вела с террасы вниз к клумбам. Зимой она обмерзала. Мама знала это — всегда знала, всегда была осторожна. Несчастный случай. Кейл стоял у края террасы и смотрел вниз. Слуги уже были там — суетились, кто-то побежал за лекарем. Рон придерживал его за плечо не давая спуститься. Кейл стоял и смотрел. Думал — одна ясная мысль, холодная как декабрьский воздух: она выбрала западную лестницу. Она знала что та обмерзает. Она выбрала место и время и способ который выглядел бы как несчастный случай. По своим условиям. Как она и говорила. Рон что-то говорил — Кейл слышал голос но не слова. Потом пришёл лекарь — тоже говорил. Потом кто-то из слуг плакал в стороне, сдавленно. Кейл стоял и держался прямо и думал: держись. Она говорила держаться. Держись. Коса у него была заплетена аккуратно. Он сам заплетал утром. Как обещал. --- Следующие три дня были как плохой сон который не заканчивается. Гонец к отцу — Дерут должен был знать. Приготовления. Соседи которые приезжали и говорили слова которые ничего не значили. Господин Айнс с растерянным видом. Рон который держал всё в порядке потому что больше было некому. Кейл делал то что нужно делать. Разговаривал с теми с кем нужно разговаривать. Отвечал на вопросы которые задавали. Не плакал — не потому что не хотел, просто некогда было, и место было не то, и люди были не те. Плакал ночью. Один. В темноте своей комнаты, тихо, чтобы никто не слышал. Три ночи. Потом перестал — не потому что прошло. Просто слёзы кончились на время. Так бывает. --- Отец приехал на второй день. Кейл увидел его во дворе — Дерут спрыгнул с лошади не дожидаясь конюха, отдал поводья кому-то первому попавшемуся. Лицо у него было такое что Кейл отвёл взгляд. Не потому что было неприятно смотреть. Потому что это было слишком личным. Не его. Дерут прошёл мимо — не заметил его. Или заметил но не мог сейчас. Кейл понял. Он был не единственным кто потерял что-то большое. --- Похороны были на третий день. Серый день, тихий. Снег шёл — мелкий, почти невидимый, только чувствовался на лице. Люди стояли вокруг — соседи, слуги, несколько человек из города которых Кейл не знал. Кейл стоял у гроба и смотрел на неё. Она выглядела спокойной. Как всегда выглядела спокойной. Это было правильно — не жестоко, просто правильно. Она была именно такой. Священник говорил что-то. Кейл слышал слова но не собирал их в смысл — просто звук, фон. Думал: она знала что это будет так. Выбрала это. Это было её решение — последнее и окончательное и по её условиям. Значит это правильно. Значит — нужно уважать. Это не делало легче. Но это было важно держать в голове. Дерут стоял рядом — в двух шагах, не вплотную. Кейл видел краем что руки у него сжаты. Что он смотрит прямо и не отводит взгляд. Хороший человек, подумал Кейл. Сломленный сейчас. Но хороший. Дерут взял его за плечо — в какой-то момент, не глядя. Просто положил руку. Тяжёлую, тёплую. Кейл стоял прямо. Коса у него была заплетена аккуратно. --- После того как все разошлись Кейл ушёл в библиотеку. Не потому что там были книги. Просто это было её место — больше чем любое другое в поместье. Она сидела здесь чаще всего. Читала вслух. Спорила с авторами. Кейл сел на ковёр перед камином — туда где она всегда сидела среди книг, где он нашёл её в своё самое первое воспоминание. Камин не был зажжён. Холодно. Он сидел в холодной библиотеке и смотрел на пустой камин. Думал: я знал что это будет. Она предупреждала. У меня было время подготовиться. Я думал что подготовился. Не подготовился. Нельзя подготовиться к тому что человек которого ты любишь больше всего на свете больше не существует в мире. Это не то к чему готовятся. Это то с чем живут — медленно, день за днём, пока не становится частью того что есть. Она говорила: не торопи. Хорошо. Он не будет торопить. Просто сидел. --- Потом встал. Не потому что стало легче. Просто потому что нужно было встать. Подошёл к её столу у окна. Она работала здесь — читала, писала, смотрела в окно на сад. На столе было всё аккуратно — она всегда держала порядок. Перо в подставке. Чернильница закрыта. Стопка книг с закладками. И дневник. Он лежал на краю стола — в том месте где она оставляла вещи которые предназначались ему. Кейл знал это место — она клала туда записки когда хотела чтобы он нашёл, маленькие задания или вопросы для размышления. Он взял дневник. Кожаная обложка, тёмная, потёртая по углам. Тяжёлый — много страниц. Застёжка закрыта, ключик на шнурке внутри. Он не открыл сейчас. Просто держал. Думал про то что она писала это долго. Годами — пока он рос, пока она рассказывала ему по кусочку, она одновременно писала. Всё что видела, всё что знала. Для него. Это был её голос. Застывший. Который можно открыть когда нужно. Кейл прижал дневник к груди — один момент, короткий. Потом убрал под мышку. Пошёл к двери. --- Зашёл к себе в комнату. Положил дневник на кровать. Достал тетрадь — свою, ту которую она ему дала год назад. Сел. Взял перо. Долго смотрел на чистую страницу. Потом написал: *Декабрь. Западная лестница. Несчастный случай.* Остановился. Написал ниже: *Она выбрала. По своим условиям. Это важно помнить. Это был её выбор — последний и настоящий. Уважаю.* Ещё остановился. Написал: *Коса заплетена. Как обещал. Буду продолжать.* Закрыл тетрадь. За окном снег всё ещё шёл — мелкий, тихий. Сад был белым и неподвижным. Яблоня без листьев стояла как чёрный рисунок на белом. Кейл сидел и смотрел на сад. Потом сказал вслух — тихо, просто чтобы сказать: — Я помню. Никто не слышал. Достал дневник. Положил перед собой. Посмотрел на обложку. Она говорила — читай медленно. Не за один раз. Дай каждой части улечься. Он не будет читать сегодня. Сегодня — не то время. Сегодня нужно просто быть здесь, в этой комнате, с этим снегом за окном. Завтра — встать. Заплести косу. Выйти на тренировку. Послезавтра — может быть начать читать. Или нет. Посмотреть. Просто каждый день. Он убрал дневник. Лёг на кровать не раздеваясь. Смотрел в потолок. Думал о маме. Не о смерти — о ней. О том какой она была. Как читала вслух споря с авторами. Как пекла хлеб к ужасу Матиса. Как заплетала косу в темноте на ощупь, каждую прядь на месте. Как смеялась — легко, запрокинув голову чуть назад. Как говорила: умный мальчик. Как держала его руку у окна когда шёл снег и говорила: да. Будешь рад что запомнил. Он был рад. Уже сейчас — рад. Что записывал. Что смотрел. Что не откладывал на потом. Снег шёл за окном. Кейл закрыл глаза. Не уснул сразу — лежал долго в темноте и просто был. Без мыслей, без планов, просто — был. Это тоже было нужно. Просто быть. Потом — уснул.