Острие

      К кислому Брэдфорду, заражавшему своим простым американским унынием, они подъехали к четырем часам дня. С перекура не общались и не взаимодействовали; Билли смотрел на дорогу, Джон — на благие вермонтские земли, которые им было суждено покинуть, и иногда на Билли. Тот чувствовал, но никогда не поворачивался, чтобы посмотреть в ответ. Так и ехали. В пять грузовичок Рено смело пересек границу Вермонта и Нью-Хэмпшира, будто ему было не впервой укрывать в своем отцовском чреве два преступных кожаных футляра, наделенных необычайной сыростью мысли и жестокостью болезненно бледной психики. Билли позволил себе выдохнуть, выдохнуть по-настоящему и с мягким облегчением, когда они оказались по правую сторону реки Коннектикут. Бутчер вел по Двадцать пятому шоссе «С». Тишина, возникшая сейчас, и тишина, образовавшаяся на несколько минут между ними на заправке, имела совершенно разный род. Во время ведения машины молчанка ни капли не смущала Билли. А вот Джон, разговорчивый щеголь и франт Джон, стал украдкой поглядывать на Бутчера почаще, пытаясь спровоцировать разговор. — Не шурши, — бросил ему кость беседы Билли, устав наблюдать мельтешение светлой шевелюры. — Мы едем наугад? — Нет. Мы едем в Бостон. У меня там имеется база или типа того, — Билли нахмурился, будто нюхая гнилых моллюсков. — По крайней мере, есть знакомая. — Знакомая? — теперь уже Хоумлендер выглядел так, будто гнилых моллюсков он просто пожирал. — Зайка, ревнуешь? — Билли наконец удостоил его ироничным взглядом. — Иу, Уильям, — Джон скривился еще больше. — Как низко. Билли безрадостно хмыкнул и снова замолчал. Еще десять минут скучающей дороги они ехали в соевой тишине, в которую Хоумлендер опускал роллы своего недовольства. — Когда привал? — спросил он и демонстративно зевнул. — Когда кукушка стрельнет. — Это что? — Снайпер в дереве, — Бутчер позволил себе смешок. Армейская молодость. — Пускай стреляет быстрее, — с каким-то королевским укором Марии-Антуанетты произнес Хоумлендер. — Погляди, — тихо сказал Билли, смотря в сторону. Джон проследил за его взглядом. По одной из сторон шоссе тянулось озеро Тарлтон. Чистое, сильное и стеклянное, оно отражало хвойные деревья на берегу, облака на небе и холмы вдалеке. Казалось, что это озеро — единственный водоем во всем мире, и поэтому наделен он такой могущественной энергией, что никакой амбал не позволит себе вылить туда нефть или даже хотя бы порыскать по прибрежным землям в поисках золота. Тарлтон отдавал добротой, безразличной к людям и любящей ко Вселенной. Всему есть свой предел и цена, однако вода казалась бесконечной, разливаемой по всей планете, окружающей каждую думу, которая на этой планете рождается в ручейке индивидуальности, что мчится прочь от человека в великое коллективное бессознательное. — Красиво, — изрек Джон. Билли оторвался от созерцания, поглядел на дорогу, потом на Джона. — Не думал, что у тебя есть чувство настоящей эстетики, — уничижительно заявил Бутчер. — Я люблю Америку, — обиженно ответил Хоумлендер. Билли фыркнул. — Зря нации забирают себе красоту природы. Она должна быть вне флагов и гимнов, — он задумчиво постучал по рулю. — Не заслуга американцев, что это озеро такое красивое. — Все в мире имеет хозяина, — загадочно проронил Джон. — И что это значит? Какой хозяин у природы? — Тот, кто ее отвоевал, — ответил Джон. Он говорил так, будто разделывал на операционном столе самый очевидный концепт на свете и показывал его органы бестолковому Билли. — Это все на словах или на гнилых поступках, в общем — на очковтирательстве, — Бутчер повел головой, словно стараясь скинуть с себя раздражение, рвущее его всегда, когда дело касалось вопросов национальности, глобальной политики или войны. — Природа властвует сама над собой и над нами. — Смешно, — язвительно отчеканил Джон. — Человечество в разы сильнее природы. Как же она властвует, если мы можем ее уничтожить, и если мы каждый день это делаем? — Ты додик, — фыркнул Бутчер. — Смотри фигуральный смысл. Власть природы в том, что если мы обнулим ее, мы обнулимся сами и сляжем в цинку. Без природы нет самой жизни, которая волей-неволей разрешает нам строить всякую бурду. Мы подчиняемся законам природы, мы подчиняемся природе наших мозгов. Ты книгу за жизнь в руки брал? Цитируешь Гессе, а не понимаешь, что нас таких создала природа? Что, по-твоему, сначала было, курица или яйцо, колотить его в рот? Природой в нас заложено наше насилие и жажда строить железных птиц. Вот и все… Получилось криво, и Билли был ужасно недоволен, но его угрюмый метафизический трактат заставил Джона задуматься. Он поменялся в лице, стал суровее и серьезнее, будто действительно обрабатывал информацию, взвешивал, щупал ее, поил водой, пустынную и заброшенную, чтобы она жила в его сознании как можно дольше. А потом он спросил: — Это тебя так озеро задело? — Урод, — сказал Билли. Дальше ехали молча. Стемнело. Бутчер вел до полуночи, а у Хоумлендера слипались глаза. В нынешнем формате суперспособностей он уставал быстрее и в целом по-прежнему чувствовал себя довольно слабо в сравнении со своей обычной мощью. — Четырехногий друг солдата или машина? — бессмысленно спросил Билли, когда они приблизились к билборду, указавшему на близлежащий мотель «Келби». Грузовичок чуть замедлился, затихарился, будто крокодил в засаде, готовый выпрыгнуть на сушу и танцевать фанданго с антилопой. — Чего? — внезапно осипшим голосом прошептал Хоумлендер, отрываясь от стекла. — В целом, — Билли хмыкнул, прикидывая масштабы их удач и неудач, — можем перекантоваться в мотеле. В Нью-Хэмпшире мы еще не нагрешили. — Ты хотел спать в машине? — Сахарный? Надо будет — заснешь в проруби. Разговор выгорел. Келби был одноэтажным темно-серым зданием с увесистой крышей. Билли оставил грузовичок в десяти метрах от мотеля, взял уже дорогую психоэмоциональному состоянию сумку, закурил и шагом бывшего военного с примесью движений криминального авторитета, растерзанного тяжелой жизнью, двинулся к фасаду. Джон, не отрываясь, следовал за ним. Перед мотелем стояло огромное озеро Ньюфаунд. К воде выходил маленький деревянный мостик, сильный в своем одиночестве. — Опять озеро, — сказал Джон. — Нет, это гроб с музыкой, — огрызнулся Билли. — У тебя какая-то проблема с водоемами? — почти искренне спросил Джон. — У меня проблема с тобой. — Реши ее, Уильям, пока мы не поругались. — Вот че ты строишь из себя? — Билли резко повернулся и накрыл своей тенью Хоумлендера. — Ты шутник? Ты комик? Кто-то шутил, мы в цирке? — Ты очень злой в последнее время, — Джон сделал щенячьи глазки. — Спроси, есть ли тут массаж. Билли ударил его в живот. Джон согнулся, его волосы скользнули по груди Билли. Он не смеялся, не фыркал и больше не шутил. Снова встав ровно, он только смерил Бутчера нечитаемым взглядом и сам пошел ко входу. Внутри горел приятный рыжеватый свет, граничащий с темно-розовым. Это освещение успокаивало, должно быть, всех гостей, и оно нежно подействовало даже на Билли, вояку Билли, пса Билли, бесчувственного чудовища Билли. И так далее. — Лампово, — сказал он, обращаясь к портье, и нацепил на маску своего лица добродушную улыбку. — У вас тут мило. Портье ласково улыбнулась и заявила: — А скоро будет еще милее. Планируем превратить Келби в мотель-бутик. — Это как? — задорно поинтересовался Билли. Джон позади рассматривал ухоженный интерьер. — Скажу по секрету: ничего в корне не меняется, просто мы что-нибудь продаем, живем красивее и подаем не пиво, а вино и виски, — портье подмигнула Билли. — Вино и виски — в одном стакане, что ли? — кокетничал. — Ну что вы! — она рассмеялась. На щеках выскочили ямочки, маленькие лунные кратеры, по-людски симпатичные. — Я за свою жизнь много перепробовал, — поведал Билли тоном наигранно-серьезным. — Но лучше симпатичных американок никого не нашел. Джон позади закатил глаза два раза, мол, какой дешевый прием, Билли, а ведь со мной ты так изворачиваешься. Наверное, ты умеешь только колоть, Билли, такой ты человек… Портье по имени Лана и Билли дофлиртовались до ночлега без предъявления документов (мы так, проездом всего лишь и ненадолго, забыли в машине, очень устали и так далее) и до совместной выпивки после смены. К тому моменту и Джон успел вклиниться в разговор, поменяв свой голос со властного и горделивого на более мягкий и законопослушный. Билли в который раз убедился, что люди запоминают общий образ, а не черты лица: Лана, конечно, не узнала в мужчине Хоумлендера. В Келби было всего восемь номеров для гостей и несколько комнат для персонала. Билли и Джона любезно поселили в крайнюю берлогу под номером восемь. Скромная бесконечность. — От тебя воняет, — известил Хоумлендер, как только Билли закрыл за ними красную дверь. Но Билли был окрылен своей маленькой социальной победой и не обратил на врага никакого внимания. Раздеваясь на ходу, он поспешил принять душ. Ему было все равно на участливый интерьер комнаты, когда впереди его ждала интимная выпивка с живой женщиной. А ведь это вполне уместное уточнение: Билли присутствовал однажды на ужине с мертвецом. Когда он вышел из душевой, уже одетый и пахнущий отельным яблочным шампунем и мятным гелем для душа, Джон сидел на сером шенилловом диване и смотрел на настенную картину, изображавшую маяк на мысе и спокойное светлое море. Билли равнодушно прошел в прихожую и обулся. — Не скучай, — саркастично бросил он и вышел из комнаты. С Ланой было хорошо и довольно просто. Они обсудили отельный бизнес в Нью-Хэмпшире, тонкости интерьера (в основном говорила Лана) и армейские мудрости (говорил Билли). Пили хорошее красное вино, одно из тех сортов, что били в голову смутной болью, приятной только в том случае, если она оказывалась с кем-то разделена. Щелкали орешки, и когда начали целоваться, пахло миндалем и кунжутом. Билли уложил Лану на диван, с жадностью охватывая ее женское тело, и водил носом и губами по ключицам, груди, животу. Лана иногда хихикала, говорила, что еще никогда не была с бородатым мужчиной. Он ее слушал и отвечал какими-то нежными колкостями. Руки его не отрывались, находя все новые и новые пути наступления на кожу и мышцы. С Ланой было хорошо и просто, но Билли смыл это наваждение и, конечно, не остался с ней на всю ночь. — Не привык, — сказал он и пожал плечами. Лана была расстроена. Напоследок они бесшумно, но глубоко поцеловались. Она осталась одна. Он оделся и ушел. В восьмом номере горел свет. На Билли покрывалом опустилась шелковистая усталость. Хотелось залечь на бок, да так, чтобы никакие волки-домовята не спускались с потолков. Билли вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Провернул замок. Посмотрел на Хоумлендера. Он сидел на том же месте, но в руках у него нарисовалась увесистая книга. — Это че? — кивнул на него Билли. — Сам же говорил про книги, — фыркнул Хоумлендер. Глаза его выглядели странно и устало, будто он сильно напрягался при чтении. — Ты очкастый? — догадался Билли, но сам своим словам всецело поверить не мог. Джон поднял на него взгляд и ничего не сказал. — Ты очкастый, — Билли был на грани хохота. — А ты ребенок. Билли пропустил парочку рассеянных смешков и пошел за сумкой. — Будем пировать, — бесцветно известил он и выложил продукты на соломенный столик у стены. Джон пришел без особенного приглашения. Как-то получилось, что сели они синхронно, и головы их одинаково клонило к столу в сонной мольбе. Они ели бутерброды с маслом, копченой колбасой и сыром, и запивали это простой водой. Закончив с соленой прелюдией, перешли к сладким круассанам, запакованным в цветастые обертки. Джон сказал: — От тебя пахнет сексом. — Думал, тебе не знакомо такое душьё, — усмехнулся Билли. — Ты шлюха, — Джон резко посмотрел ему в глаза. — Еще раз? — Ты шлюха. Ты флиртовал с портье, чтобы не показывать документы, и довел ее до секса, чтобы она ничего не подозревала. Билли понимал, что бить по морде уже нельзя — будет видно. К тому же он не доел. — Слушай, акробат, — Билли дожевал кусок круассана. — Твоя моральная оценка — последнее, в чем я нуждаюсь. Джон кивнул вверх. Что это была за манера — Билли не понимал. То-ли это был жест гордости, то-ли защитная реакция, то-ли агрессия. К этой особенности мимики специальные подразделения Вооруженных Сил Великобритании не готовили. Какое-то время они снова молчали. Билли стал отчаливать от стола. Закрыв стекла окон шторами, он погасил свет. Его шаг по привычке сделался тихим. Он беззвучно дошел до своей кровати и лег на спину. Джон сверкнул лазерами в темноте. Свое медленное приближение к Билли он отмечал периодическим красным свечением. Жуть. — У меня нож, собака, — предупредил Билли, когда Джон встал у подножия его кровати. — Что ты собираешься делать со мной? — Иди дави на массу, — Билли отмахнулся. — Нет, — Хоумлендер снова блеснул глазами. — Что ты собираешься делать со мной, когда мы остановимся? Билли сел в постели. Все это вводило его в физически ощутимое нервное состояние. В животе поселилась примитивная боль. Тяжело вздохнув, он сказал: — Буду тебе мстить. — Думаешь, я недостаточно натерпелся? — Думаю, нет. — Ты больной, Уильям, и к тому же не очень умный. К тому моменту, как мы где-то заляжем, я обрету всю свою мощь опять. — И что? — В смысле? — Я тебя спрашиваю: и что мне с этого? — Ты не сможешь меня мучить. — Дело не в том, кто будет физически сильнее, а в том, кто не будет иметь выбора. Я смогу вернуться к Пацанам, и они возьмут меня обратно. Я смогу остаться жить в Бостоне и нормально есть, спать и багрить. Черт, я смогу уехать хоть в Камбоджу, я приживусь и там. Ты же, как цепной пес, будешь навечно привязан ко мне. Одного тебя растерзает мир, а Вот использует твою кровь для нового сосуда. Так что мне плевать на твои силы. В моих глазах ты слабак. В густой темноте Билли не видел лица Джона, и какое-то время ничего не слышал. Он не жалел о раскрытии плана: он жалел, что не мог видеть истый страх в глазах врага. Морозная тишина длилась еще пять минут. Зная, что Хоумлендер все также стоит у кровати, Билли не смел ложиться. Они молчали. Подул ночной ветер и со стуком воткнулся в закрытое окно комнаты. — Ты недалеко ушел от меня, Уильям, — сказал Джон. Сделав несколько шагов, он сел на свою кровать, а затем и лег. Еще час он не спал. Билли тоже, хотя ему сильно хотелось закрыть глаза и заснуть. Так получилось, что оба они думали, но совершенно неясно было, о чем. Бессвязный, непропорциональный ветер мыслей прерывал их покой, бесстыдно рвал скальпелем пределы их нервных систем. Над озером Ньюфаунд светились маленькие звезды. Во сне Ленни показывал Билли пустое зеркало, которое ничего не отражало. Это было просто зеркало — как с детского рисунка. Билли встал в двенадцать. Легли они поздно, и нужно было позволить телу отдохнуть. К тому же погоня в Нью-Хэмпшире за ними начнется нескоро, если начнется вообще. Над озером Ньюфаунд горело яркое солнце. Билли, жмурясь, подошел к мостику и положил на него полотенце. Потом скинул джинсы и ботинки (выходил он без футболки) и зашел по колено в воду. Вода была теплая и приятная, и он ощутил себя героем-сказочником, который бредет по душистому, нескончаемому лавандовому полю, и пурпурные ростки гладили его тело, закаленное ужасами и печалями службы, тревогами алчной войны и переживаниями изредка возникающих рутинных событий. Окунувшись с головой, Билли проплыл кролем до середины озера. Он нырнул в гущу пресной воды и открыл глаза. Чувство было не из приятных, но он заставлял себя мучаться. Вынырнув на поверхность, он огляделся. Холмы бездумно смотрели на его мокрую голову. Он смотрел в их хвойные глаза. Доплыв до берега, Билли обтерся полотенцем, напялил на себя одежду и пошел обратно в номер. Джон сидел возле домашнего телефона старой модели. — Ты никому не звонил? — встрепенулся Билли. — Нет. — И не вздумай. — Ты планируешь связаться с Пацанами? — Не знаю, — уклонился Билли. — Они тебя ищут? — Даже если ищут — не найдут. Джон помолчал, смотря на кнопки с цифрами. Билли одел футболку. Джон спросил: — Они тебе близки? — Что за дроч пошла? — Билли злобно зыркнул на Хоумлендера. — Если близки, то почему ты не звонишь им? — Как раз потому и не звоню. — Так все же близки? — Как приходится. — Для спецагента ты как-то не очень удачно уходишь от вопросов. — Тебе показать всю мою сноровку? — Билли через один рывок оказался рядом с Джоном и схватил его загривок. Он задрал его голову до боли. Джон все также пусто смотрел на него, хотя губы его дрогнули. Однако глаза словно совсем ничего не выражали. Они находились в таком положении еще пару мгновений, а потом Билли, скорчившись в отвращении, грубо откинул от себя Хоумлендера. Встав у входной двери, он сказал: — Мы идем есть. — Я не голоден, — сухо ответил Джон. — Мне плевать. Выходи. Джон выглядел как-то особенно апатично, и его волосы, будто реагирующие на состояния психики, невесело потускнели. Тем не менее по пришествии в небольшое кафе при Келби он заставил себя улыбаться и вести себя буднично, жизнерадостно и светло. Они держались осторожно, но с поддельной радостью заговаривали с другими гостями, пившими кофе и поедавшими брауни. Билли всем рассказывал, что искупался в озере. Один мужчина спортивного телосложения по имени Дональд (а его девушка называла его «Донни, ну хватит») хвалился тем, что уже испробовал воду в шесть утра. — В шесть утра я еще храпел, Джон может подтвердить, — фамильярно сказал на это Билли. Джон участливо улыбнулся и добавил на тему озер: — А мы проезжали Тарлтон. — Тарлтон! Это очень хорошо, — энергично заверил Донни. — Я там рыбу ловил. Анджела вовсе не любит рыбалку, но мы с другом тогда знатно кайфанули. А вы рыбачите? — Нет, я неусидчивый, — со смешком признался Джон, и Донни с Анджелой приятно улыбнулись ему, добавив что-то о прелестях разговоров во время рыбалки. — А я рыбачил, бывало, — сказал Билли. — Но это в Америке занятие на пару дней, а у меня очень мало свободного времени. Вы тут на фишинг-трипе? — Можно и так сказать, — ответил Донни. — Мой друг Кевин поехал в Портленд, у них там целый профессиональный клуб рыбаков. Анджела не захотела с ними, хотя звали. Ну короче. Мы пока тут кантуемся, потом поедем южнее. И до Мэна я все таки доберусь… — Заметано, — отметил Билли и усмехнулся. Они с Джоном допивали кофе и доедали булочки. Донни и Анджела уже давно перекусили, но остались из естественного желания простой беседы. — А вы здесь какими судьбами? — наконец поинтересовалась Анджела. Ее губы нетерпеливо сминали друг друга. — Разгрузочный роуд-трип, — поведал Джон. — Оставили принцесс в замках. Донни и Анджела засмеялись. Донни сказал: — Важно иногда пуститься в путешествие и забыть о рутине. — Но и в путешествии своя рутина появляется, — мудро заметил Билли. — Неизбежность. — Не нагнетай, — Джон по-дружески толкнул его локтем в предплечье. — Все наше знакомство пытаюсь избавить его от этого британского пессимизма. Все пропустили безрассудные смешки. — Патрик, а почему же вы переехали в Штаты? — обратилась к Билли Анджела. — Встретил любовь, — пафосно высказался он и сыграл мечтательное лицо. — Пришлось все бросить. Да и мне, как всякому писателю, приходилось мечтать о Новом Свете. — Глубоко, глубоко, — кивал Донни. — Джон, а вы же отсюда родом, правда, ну, я имею ввиду, вы американец? — С голландскими корнями, — фешенебельно наплел он, ни капли не смущаясь от фальши. — Я, кстати, вырос в Яблоке. — А по вам и не скажешь! — воскликнула Анджела и улыбнулась. — Вы подходите именно крайнему северо-востоку. Вермонт, вот, как раз, Нью-Хэмпшир… — Прижился и мимикрировал, — легко ответил Джон. Они беседовали еще с десять минут, а потом разошлись по номерам. Хоумлендер, упивающийся ложью и гордыней, превратил свою простодушную улыбку в плазменную усмешку. Билли бегло посоветовал ему помыться, ибо настало время выселения и выезда. — Зачем ты сказал им, что ты писатель? — спросил Джон, смотря на Билли с едкой насмешкой. — А ты думаешь, им не все равно, кто я? Это простой мирняк, желающий держать базар о себе, о нас они спрашивали не из интереса, а из тупой американской вежливости. — Ясно. А если бы они спросили о твоих книгах? — Ага, и попросили бы выудить одну из задницы. Джон улыбнулся и тут же скрыл это ладонью. Билли, впрочем, было все равно: он уже занялся организацией их выселения. Оставив все на своих местах, он резко глянул на книгу, которую ночью читал Хоумлендер. «Проблемы психологии народов» Вундта. Билли зачем-то запомнил это и поставил ее обратно на полку с несколькими книгами, среди которых была еще Библия и «Марсианские хроники» Брэдбери. Джон быстро помылся, и они вышли из номера. Билли сдал ключи. На рецепции уже была не Лана. Оседлав грузовичок-колесницу, они понеслись вниз по шоссе «3А». Всю дорогу до следующей автозаправки они провели в тишине. Каждому было о чем подумать: о себе и об их ситуации, к примеру. Но думалось не о насущном, а о прошлом и будущем, и Хоумлендер, погрузившись в тяжелые размышления, периодически мелко вздрагивал, будто вспоминая что-то тяжелое. Билли это игнорировал. Они остановились у белой заправки «Мобиль», увешанной синими, красными и белыми треугольными флажками, будто по случаю светского праздника. Кирпичное здание рядом с бензоколонками представляло из себя типичный штатный магазин. Три колонки уже были заняты другими машинами, и почему-то Билли особенно ярко ощутил исходящую от водителей враждебность. Все они были мужчинами тусклого внешнего вида, и ему показалось, будто это грачи посреди леса, наблюдающие за его медленной гибелью и разложением. Расплатившись с автоматом, Бутчер заученным движением вставил топливозаправочный рукав в горловину топливного бака. Бензин пошел с характерным звуком. Они встали у Рено и уставились на счетчик, который постепенно набирал обороты. Бутчер достал пачку сигарет и зажигалку. Закурил. Не предлагая Хоумлендеру и находясь в ожидании, пока он сам попросит, Бутчер вальяжно пошевелил сигаретой между зубами. Изо рта его вырывался скверный дым. — Поделись, — сказал Джон. — А что случится, если ты скажешь волшебное слово? — Ничего, а если точнее, то слоны, держащие Землю, упадут, — додумал Джон, злобно расчленяя Билли взглядом. Тот усмехнулся и дал ему другую сигарету. Были бы они в близких отношениях — Билли отдал бы свою, и они бы застыли в этом маленьком восковом ритуале, но так, конечно, нет: брезговал. Джон тоже закурил. На этот раз у него получилось лучше, но в основном он просто набирал в рот и выдыхал толстую струю дыма. Билли не судил его: если бы он мог так получать должный эффект, он бы поступал точно также. Курили долго, каждый убил по три сигареты. Джон уронил последний бычок на горячий асфальт и раздавил его кроссовком. — Мне нужна новая обувь, — известил он. — В Бостоне, — безразлично ответил Билли. Джон теперь изучал взглядом свое перебинтованное предплечье. — Надо сменить бинт, — губа его дернулась в снисходительном отвращении к самому себе. Билли как-то и забыл об этом. Ощутив, как Джон ищет на его лице что-нибудь вроде сожаления или внимательности к его здоровью, Билли повернулся к нему и оценил состояние бинта. — Сделаем, — бросил он и утопил свой бычок в лучах солнца. Мобиль покидали без привычной спешки. По крайней мере на какое-то время они точно отбились от сине-красного хвоста. Бутчер уверенно вел грузовичок и следил за дорогой. Мысли куда-то запропастились, теперь он сосредоточился на шоссе, бегущем по лезвию колес, и в голове его летал бриз успокоительной пустоты. Незримое убеждение в том, что у них есть временная цель, и они не просто слоняются по штатам, помогало дышать ровнее. Билли трудно было жить и ничего не делать. Он не представлял себя зажиточным семьянином, довольствующимся короткими планами и детскими путешествиями. Он не смог представить таким и Хоумлендера, которого в мужья хотела каждая консервативная американка. В них обоих было что-то настолько ржавое, что очистить это от гнета и налета было достаточно тяжело, да так, что никакие скобы и средства не справятся. Билли отнюдь не считал себя неустойчивым и поломанным психом, не заслуживающим любви; он скорее просто не думал больше о себе в ключе человека, способного жить спокойно и осмотрительно, в радости и заботе. Послеполуденный мир казался глубоким и искренним. Захотелось быть честным и совестливым. В семь вечера они остановились у придорожной забегаловки «Смоук Шэк Барбекю». Билли вышел из машины и перебрался на задние сидения к Хоумлендеру. Тот сидел и ковырял пальцем кончик бинта, высунувшийся из под общего пласта. Казалось, что он достиг некого успокоения, и какая-то сокровенная, омытая любовью к жизни ниша его сознания утоляла жажду ругаться и доказывать свою принадлежность к пьедесталу под солнцем. Билли достал аптечку и продезинфицировал свои ладони, а потом снял старый пожелтевший бинт. Рана выглядела многим лучше. Отбросив ее прошлую кольчугу, он снова обработал глубокий красный порез, уже успевший обрести вокруг себя забор неприятной бурой корочки. Исправив ситуацию, Билли потянулся за новым мотком бинтов. Хоумлендер молчал и не двигался. — Спасибо, — робко, еле слышно пролепетал он, когда Билли закончил и уже собирался выходить из машины. — А? Хоумлендер вернул свой привычный, по-хрупкому самоуверенный вид и поджал губы в манере «Нет, придурок, не угадал». Дальше все пошло по стандартной процедуре: Бутчер парковался, забирал дорожную сумку с деньгами, ножами, проволокой и аптечкой, расплачивался за еду и ставил ее на стол. Потом они ели, по-прежнему ненавидя друг друга, в восторженной тишине, предвестнице насилия. Хоумлендер заканчивал с запеченным луком в майонезе. Бутчер голодными глотками допивал Пепси. На его большой грязной тарелке ничего не осталось. У Джона лежали недоеденные куриные крылышки в панировке. — Ты не будешь? — спросил Бутчер. — Нет, — Джон почему-то без вопросов и яда придвинул к нему тарелку. Билли взялся за еду с жадным остервенением. Он ел как ненасытный титан, а Джон странно наблюдал за ним, склонив голову в бок и будто пытаясь угадать, не представляет ли Бутчер его самого как свою трапезу. — Ты животное, — выразился Джон. Бутчер поднял на него взгляд. В его бороде застыли капли желтого сырного соуса. — А ты жрешь как баба. — Это как? — Аккуратно, будто ты в сраном Версале. — Что в этом плохого? — Делай что хочешь, — сказал Билли интонацией рассерженной Мадонны и продолжил есть. — И кто из нас баба? — усмехнулся Джон. — Ты хочешь проверить? — поглядев снова на собеседника, он захотел в него плюнуть. — Зависит от твоих методов, — спокойно ответил Хоумлендер. Билли потерял всякий интерес к этому бессмысленному словесному обмену и макнул последнее луковое кольцо в остатки майонеза. Закончив дело порывистым глотком газировки, он вытер рот рукой под брезгливым надзором Джона и поднялся. — Схожу в Нарнию, — сообщил он и направился к туалету. Маленькое зеркало, висевшее на кафельной стене, отображало уставшую и напряженную рожу Билли. Веки его опустились на грозовой фронт темных глаз. Волосы казались сальными, хотя он не так давно мылся. Билли провел рукой подмышкой и поднес к ноздрям: успел вспотеть за дорогу. Сняв с себя футболку, он шустро обмыл живот, грудь и руки холодной водой из под крана, немного грязной от строительных работ, но все же подходящей для его примитивной цели; обтерся салфетками, вытащенными на скорую руку из диспенсера с заметными вмятинами. Потом Билли снова водрузил на себя светло-голубую футболку, сходил в туалет, помыл руки и вышел из ванной. Хоумлендера внутри не было. Билли нахмурился и пошел на улицу. Какая-то женщина стояла рядом с Джоном и разговаривала с ним. Джон с вежливой улыбкой что-то коротко отвечал. Иногда они смеялись. Билли подошел к ним и с усмешкой спросил: — Встреча выпускников? — Почти, — ответила женщина, проходясь по лицу Билли колким взглядом. — Я только заехала, и как-то познакомились. Меня зовут Наоми. Она безрассудно засмеялась, плечо ее неосознанно потянулось к плечу Джона. Повисла неловкая пауза, которую Билли не собирался чинить. — Не хотите поесть мороженного? — предложила она, погладив свои волосы. — Мы торопимся, — заикнулся Билли. — Я не против, — ехидно произнес Хоумлендер и повернулся к Наоми: — Веди. Будто награжденная редким призом, Наоми, продолжая щебетать об их прерванной теме, пошла к оранжевой пристройке с мороженым. Билли слушал, но не приплетал себя к разговору. Он был насторожен и сделался абсолютно чужим. Вот это вот знакомство было очень некстати, и не служило для них ничем полезным. Джон и Наоми общались о телевизионных программах и легендарных героях МТВ. Иногда Джону удавалось пошутить четко и удачно, и тогда Наоми смеялась. Но в целом все это было довольно притворно, и Хоумлендер будто бы специально изводил Бутчера, пытаясь отомстить ему за секс с портье. Тот понимал, что это всего лишь очередной прием смены сцены, перевешивания контроля и влияния: Джон пытался негласно доказать, что тоже может управлять их судьбами и успешно цеплять женщин. Но Бутчера такая конкуренция не интересовала. Он полностью отключился от разговора и стал смотреть на деревья, застывшие под безжалостным солнцем и ярким небом. Великий враг, которого он так сильно ненавидел, внезапно превратился в недруга по военному училищу. Может быть, им и была нужна такая разгрузка, некое переключение клавиш тревоги и сложности. Когда Билли незаметно боднул ногу Хоумлендера под столом, тот намекнул Наоми, что пора расходиться, и им еще долго ехать, и хотелось бы проделать большую часть пути до полуночи. Она согласилась и обняла их на прощание, проводив к Рено. Бутчер сел за потресканный штурвал. Джон занял место рядом. Отъехав от тротуара, они помчались по Третьему шоссе. — Ты что-то украл у нее, — догадался Хоумлендер. На губах Бутчера появилась воровская ухмылка. Уже по девяносто третьему шоссе они проехали Конкорд и Хуксетт. Темнело медленно, и звезды пришли на еще голубое небо. — Тут есть кондиционер? — спросил Хоумлендер, когда они пересекали приземистый Манчестер. Билли посмотрел на приборную панель. — Есть. — Тогда включи. Нет, Билли, ты никогда не остынешь. Злоба, успевшая скрыться за портьерами, вернулась сполна и грянула в голову Билли, мигом ужесточая его восприятие. Лицо Хоумлендера показалось ему уродливой звериной мордой, зубы его превратились в острые сабли, он был вымершим тигром, трупом эволюции, и он хотел укусить, хотел съесть, обглодать, растерзать сами кости, и не оставить ничего, ни капли крови, ни сгустка слюны, ни миллилитра лимфы. Это он был животным. Не Билли. Билли был самым лучшим, последним человеком на земле. Они ехали в жаркой тишине, потому что кондиционер в грузовичке давно отказал в обслуживании, ушел на пенсию, демобилизовался и так далее. Считывая чернильную ненависть Билли, Джон начал давить в себе улыбку. Он чувствовал, и не тратил на эти чувства, совершенно далекие от эмпатии, ни капли себялюбия или внутренней силы. Он просто наслаждался терзаниями Билли, упивался нелюбовью; он знал, что любви и уважения здесь не достанет, а значит можно погрызть и ненависть. Мы, супергерои, на самом деле не брезгливые.