Острие

      Это было почти странно, что никто из них не думал о Райане. Хоумлендер за призмой эгоизма, эготизма и грандиозного мышления, спрямованого сейчас на выживание, просто забыл, что у него есть сын, о котором тоже стоит волноваться, хотя бы время от времени, хотя бы для зеленой галочки. Билли не думал о Райане потому, что его мозг воспринимал его как угрозу, как бурлящее русло тревоги и негатива, да и к тому же Райан, особо не стараясь, был для Билли тяжелым, человечным напоминанием о поступке Хоумлендера. Но ведь этот маленький грачонок сейчас сидел себе сам и, должно быть, ждал кого-то из них. Склони же голову передо мной, судьба, и будь ко мне добра, и очисти путь мой, и вселись в меня в наилучшем своем проявлении. Судьба, заставь меня верить, что ты существуешь, и будь для меня хорошей, и напомни мне, что даже из темных зеркальных лабиринтов есть выход. Почему ты молчишь и не являешься на зов мой безрадостный, на мою терпкую мольбу, почему не приходишь ты? Неужели нет тебя, и я сам все это сделал, сам решил, сам разрушил, а все остальные пытались чинить или разрушали тоже, и все мы погрузились в ход событий столь естественный, что начали желать и грезить о Доле? И мы не просим прощения, мы всего лишь требуем, чтобы ты искупила нас, искупала в волнах своего целомудрия, чтобы ты отдала нам все свое явление, всю свою сущность, чтобы ты вырвала свое сердце и отдала его нам, а когда мы вкусим этот плод, кровавый, сосудистый, мы снова станем дикими зверями, зубастыми чудовищами, мы пойдем вспарывать опять животы и головы, и шить новые проклятые идеи, и выживать ценой жизней других. Мы… Уже в сумерках они пересекли границу Нью-Хэмпшира и Массачусетс. До Бостона оставался час езды. — Дожмем, — сказал Бутчер, когда поймал взгляд Джона, брошенный на приборную панель в поисках значка бензина. Километр они проехали в тишине. Джон, казалось, засыпал, оперевшись на согнутую в локте руку. Поза была неудобная, в такой легко затекала шея, но он не мог расслабиться и лечь сзади из-за чувства дорожной тревоги. Несмотря на то, что Бутчер водил отменно, нахождение рядом с ним само по себе оказывало деструктивную опасность. Билли думал о Бекке. В основном о том, как она притягивала его, как ее глаза светились посреди тысяч тусклых в любом зале, на любой улице, во всяких кварталах, центрах городов и даже прокуренных подворотнях. Как она тонко смотрелась рядом с остальными, и как еще тоньше становилась рядом с Билли. И как они, конечно, любили друг друга, но когда наступает смерть, кончается бесконечное Рождество, и самое простое, как и одновременно самое сложное в смерти — ее неотвратимость и естественность, и ни пилой не отрезать, ни напором воды не смыть. Хоумлендер резко встрепенулся, дернулся всем телом. В лунном свете его лоб и открытые руки заблестели от пота. Он в ужасе смотрел на дорогу, и чем больше осознавал, что находится в движении, тем больше пугался. Его настиг второй шок, отсоединенный от того, что был во сне. Билли глянул в его сторону. — Высади меня, — попросил Джон. Его глаза превратились в куски дерева. Он тяжело дышал и сипел. — Фазу пробило? — Высади. — Тошнит? — Да. Билли посмотрел на дорогу. — Куда я тебя здесь высажу, — раздраженно ворчал он, но все таки подъехал к забору у шоссе и остановил Рено. Другим автомобилям пришлось круто объезжать тушу белого грузовичка. Они сигналили и ревели, с уничижительным шумом пробегая мимо. — О Боже, — шептал Хоумлендер, выбираясь из машины. Билли остался сидеть на водительском кресле. Дверь с пассажирского была широко открыта, и он мог видеть согнутое тело Джона, пробивающееся, словно по льду шли трещины, конвульсиями. Его не тошнило, но он отчаянно совал себе два пальца в глотку, надеясь освободиться от угнетающего камня посреди груди. Билли знал это чувство. Знал слишком хорошо, а потому и не думал помогать. Пускай враг мучается. Пускай знает. Ох, как же многое он впервые услышит, увидит и ощутит вместе с Билли; как много новых усилий он приложит, чтобы когда-нибудь из этой новой клетки, Новой Жизни выбраться. — Ты долго, — безжалостно бросил ему Билли и постучал по торпеде. Джон снова затрясся. Он пытался совладать с собой, но его только больше распирало дрожью. Кожа слилась с цветом луны. Он выглядел как страдающий оборотень перед превращением. Медленно повернувшись к Билли, он посмотрел на него странным, одичалым взглядом, что вмещал в себе боль сознательную, боль бессознательную, ненависть, жажду власти и кривую насмешку. Билли смотрел на него в ответ с одной эмоцией: со злобой. Через какое-то время Хоумлендер успокоился, его тело перестало содрогаться. Он попросился на заднее сидение, не в силах больше находиться перед фронтовым окном и принимать какие-то скрюченные сидячие позы ради секундного комфорта. Минут десять после приступа они ехали в тишине. Билли снова сосредоточился на дороге и ни о чем не думал. — Это, должно быть, реакция организма на долгую регенерацию привычных сил, — внезапно поведал Джон хлипким голосом. — Мне плевать, — отозвался Билли. Джон уперся ногами в дверь машины. Ему снова было жутко неудобно. — Если бы не взрыв… — Закрой рот! — рявкнул Билли. — Мне твои оправдания не всрались. Если ты контуженный — таким и будешь, и ниче тут не попишешь. — Я не, — Джон запнулся, во рту у него пересохло. Следом он проговорил, выделяя слова: — Я не такой. — Просто ненормальный, — буркнул Билли. — Один хер. — Ты как раз среди ненормальных и выбираешь себе друзей и соратников, — прошипел Джон, насилуя затылок Билли взглядом. — Твои слова ничего не значат. Ты их сказал ради того, чтобы сказать. В салоне поселилась кучерявая тишина. Каждому было что добавить, и это неудачным узлом закручивалось вокруг горла. — И я не вижу в тебе ни друга, ни соратника, — проронил Билли. Джон хмыкнул и коряво улыбнулся, его сжатые губы стали тонким суком дерева. — Тогда кто я, Уильям? Билли рванул на него взглядом в зеркало заднего вида. И ничего не ответил. Бостон был лаконично прост и индустриально красив. Его цельнометаллическая бережливость, квадратные и прямые постройки, возникающие между церквями и офисами темно-зеленые деревья и клумбы, отсутствие кричащего неона — все приводило в какое-то рабочее, рутинное спокойствие, безопасное величие, систематическое послушание. В ночи он казался гармоничным городом-трудоголиком, не позволяющим себе ни разврат Лос-Анджелеса, ни суровость Вашингтона. — Надо сжечь машину, — осведомился Бутчер, когда они проезжали пригородный район Вобурн. — Или разобрать ее к чертям. — Лучше… — Я тебя не спрашивал, — он пошевелил пальцем в отказе и несколько раз цокнул языком. — Думать можно и про себя, — фыркнул Хоумлендер и отвернулся. К двум часам ночи они оказались в Арлингтоне, северо-западном пригороде Бостона. Он был совершенно не рабочим и не забитым: стоял себе расслабленно, будто осторонь ото всех, хотя находился в разгаре дорог и границ других пригородов и поселков, и ниже идущих районов Бостона. При этом Арлингтон не осторожничал; просто казался более спящим, тихим, будто лежащим себе на диване ландшафта, отдыхающим… Ночь разбивалась на земле светом желтых, как карпы, фонарей. Бутчер и Хоумлендер подъехали к дому, стоявшему недалеко от парка Роббинс Фарм. Дом насчитывал два этажа, был покрыт кремовыми досками и имел серо-коричневую крышу, у которой родился такой же кирпичный соратник снизу, сразу над первым этажом. Билли счел это бесполезным, но когда представил этот же фасад без нижней крыши, он удивился тому, насколько голо и несуразно выглядел и без того скупой домик. Равномерно посаженные деревья на улице, эмеральдовые от лета, создавали ощущение утопии. Все людские поселения и машины были идеально выстираны, выглажены, очищены от гнета мусора, старости и строительской тоски. Билли никогда не находил ничего брутального или красивого в убогих, неуютных зданиях: они для него оставались убогими и неуютными, а не превращались в гордость, найденную в унынии. Но и эти правильные арлингтонские дома, окрашенные в спокойную гамму цветов, не вызывали у него желания остаться. Не угодишь и не обрадуешь. Бутчер припарковал Рено у тротуара, забрал сумку и вышел. Джон настороженно осматривал улицу через окно. Не слыша за собой шагов, Бутчер медленно обернулся к грузовичку и смерил его раздраженным, усталым взглядом. Его так проняло этим маленьким казусом, что он в миг пожалел, что родился, или что они с Ленни не могли поменяться местами, и тогда Ленни выполнял бы функцию сбежавшего и предавшего всех матерого мужика, а Билли играл бы роль закрытого, хлипкого мальчика, покончившего жизнь самоубийством. Подумаешь, вроде бы ничего сложного. Джон все же соизволил выйти из машины. Рядом с домом, к портику которого они отправлялись с видом бывалых капитанов кораблей, тоже росло дерево. Его ствол расходился в разные стороны. На левой части висело бумажное привидение, забытый дух Хэллоуина. Почему не сняли? Билли даже нахмурился. Он не мог позволить себе так просчитаться перед Хоумлендером. Дом не должен был пустовать в ожидании новых хозяев. Джон стал перекатываться с пяток на носки. Он как-то слился с улицей, стал похож на типичного ее обывателя. Как легко оказалось замаскировать самого популярного супергероя Америки. Билли похвалил себя. Хвалить врага не хотелось, даже если это было мысленно и на один раз. Ступив к входной двери, Билли вжал звонок. Хотелось, чтобы не удивлялись и не задавали вопросов. Хотелось жить и никому ничего не объяснять, и уж тем более не говорить о жизни, это вообще ни в коем случае. Какое-то время дом молчал и будто бы насторожился. Билли не стал звонить еще раз: он знал, что тот, кого он звал, его услышал. Джон облокотился на перила справа от двери, гуляя скучающим взглядом по Билли. Вскоре дверь открылась. Билли увидел женщину с короткими белыми волосами, чуть вьющимися на концах. Она была с ним одного возраста и одной службы. Она узнала его по звонку в дверь среди ночи и по молчаливому ожиданию лучше, чем по внешнему виду. Спросила: — Ты один? — Нет, — признался он и взял Джона за плечо, притягивая его к проему. Тот пошатнулся от неожиданности и без слов встал рядом с Билли. Глаза ее округлились: — Это он? Билли тихо кивнул. Какое-то время все трое молчали. — Нет, — женщина помотала головой, не резко и не злобно, просто устало. — Я не могу пустить вас, Билли. — Ты мне должна, — напомнил он, не робея, хотя голос его остался мягок, и вообще говорили они проникновенно. Любой бы понял, что объединяли их вещи столь жестокие, что друг с другом они хотели быть нежными. — Я должна тебе, — произнесла она и посмотрела на Хоумлендера, — не ему. — В долге нет таких уточнений, Фиби, — сказал Билли, смотря ей прямо в глаза. Они были светло-серыми и словно светились в темноте. Глаза Билли были темными и, наоборот, казались разлитым в ночи Черным морем. Она молчала. — От этого зависит моя жизнь, — серьезно заявил Билли. — Твоя жизнь всегда зависела только от тебя самого, Билли. Такой ты человек. — Я изменился. — Не лги мне. — Ты должна помочь, — настоял он. — Мы клялись кровью. — Кровь не имеет значения. — Хорошо, Фиби. Впусти хотя бы на час. Дай мне все объяснить. Фиби смотрела на него еще с минуту, а потом отступила, подавая им путь в дом. Джон молчал и старался сделать свое лицо безразличным, но отблески эмоций начали мерцать в его глазах и изгибе бровей, и Фиби с Билли понимали, что он чувствует себя неудобно, неуместно, странно, пристыженно. Ведь к нему не обратились, с ним не посчитались, его сочли угрозой, однако его не боялись, и это для Хоумлендера было явлением наихудшей степени: он не мог добиться от этих людей ни уважения, ни ужаса, ни симпатии. Он мигом эмоционально ослаб и стал с собой бороться, и это все отражалось в маленьких скачках его губ, зрачков и пальцев. Фиби не стала делать чай, но Билли попросил о холодной воде. Джон старался держаться гордо. Шаг Фиби был такой же тихий, как у Билли, практически беззвучный. В темноте казалось, будто воду из фильтра наливает тень, а не человек, и стакан ко столу несет призрак. Все трое сели за кухонный стол. Лунная молчанка. Билли внезапно осознал, что не может начать говорить. Он мало в своей жизни рефлексировал вслух и так часто предавался импульсам, что люди, окружавшие его, просто перестали спрашивать. Способность разговаривать о мотивах, чувствах и мыслях превратилась в перегнивший рудимент. Полное осознание своих действий, по которому он прежде усердно елозил абразивной губкой, а потом запихивал маленькие комочки оставшейся сферы в сточную трубу, ударило его по лицу, а потом вселилось в него, в его сущность, да так, что казалось, будто рациональное озарение нагрянуло извне. Его организм, а в особенности мозг, воспринимал этот дух как нечто настолько чужеродное, что Билли съежился, скукожился, сжался, сжал стакан обеими руками, вцепился в стекло пальцами, нащупал маленькое пятнышко, застывшее на его поверхности навсегда. Джон изучал Билли сосредоточенным взглядом, но тот находился в абсолютном неведении. Его внутренний мир превратился в бушующие Помпеи. Фиби положила свою ладонь на широкое запястье Билли. Сжала совсем чуть-чуть. Они оба были сломанными клапанами, но Билли умел только ненавидеть; Фиби же научилась любить. — Завтра соберешься с мыслями, — тихо сказала она. На ней не было и ошметка улыбки, но голос казался прощающим. Билли благодарно посмотрел на нее. Он ждал этого касания. Фиби рассталась с его рукой и поднялась. — Мы с Робом спим наверху, — сказала она, и Джон удивился. — Малышка Шелли тоже. Не шумите. Теперь уже удивился Билли. Они не виделись и не разговаривали много лет, последний раз связывались открытками. Он никогда не думал, что Амфибия, служившая с ним в Особой воздушной службе Британии, сможет завести ребенка. Один только муж и простая жизнь в американском пригороде были для нее большим достижением. Билли тоже встал. Он пошел за Фиби, которая невидимым для Джона жестом пригласила его с собой. Джон не понимал, что ему делать. Разговоры и повадки этих людей казались непроницаемыми, и подступиться к их крепостям не представлялось возможным. Он не имел над ними, теперь сплоченными, никакой силы. Изначальная версия Бутчера показалась ему не такой опасной, как Билли, имевший при себе человека настолько же сломанного и ржавого. — Роб не проснулся? — спросил Билли. — Мне повезло выйти замуж за человека, который крепко спит, — Фиби наконец бесшумно усмехнулась. — Но вы не включайте душ, ложитесь спать. Шелли проснется. — Как давно это случилось? — Ей двенадцать. — Ясно. Билли понимал: сейчас не время для расспросов. К тому же он не знал, подслушивает ли Хоумлендер, вернулась ли к нему эта частица суперспособностей. Пообщавшись служебными жестами про его опасность, Билли убедил Фиби, что ей не стоит сидеть настороже, и что все под контролем. Он не исключал, конечно, что Хоумлендер в порыве возрождения сил может внезапно решить сжечь все к чертям, но ведь и в нем гулял иногда какой-то здравый смысл, и Билли делал ставку, что сейчас ничего не случится. Фиби показала на диван с коричневой обивкой. — Будете спать здесь. Билли кивнул. — Или он может спать на полу, — предложила Фиби с укором. — Он не согласится. — Это для тебя когда-то было препятствием? — Не хочу драться в твоем доме, — Билли с наигранным страхом зыркнул вверх. — Шелли проснется. Фиби вздохнула и разложила диван. — Вы же на машине, — это не было вопросом. — Да, — Билли чуть дернул головой. — Украл? — Да. — Опасно. — Знаю. — Ладно. Планируешь разбирать или что? — Да, деньги нужны. — У меня связей нет. Я все обрубила. — Ладно. И сам справлюсь. — Смотри мне, Билли. Большая опасность не в нем, а в тебе. Ты влечешь за собой угрозу. Угрозу и ненависть. Не можешь жить по-другому, наверное. — Не могу. — Почему Бекка не изменила тебя? — Изменила. — Лишь на время. — Хватит, — в Билли снова нарастала желчь. — Акула остается акулой, — вздохнула Фиби. — Мне тебя не жаль, Билли, но я люблю тебя. — Я знаю. Ты хороший друг. Фиби слабо улыбнулась. Билли спросил: — Что ты скажешь Робу? — Я не хочу врать ему, но и втягивать его во всю эту ситуацию не хочу, — с тяжестью ответила Фиби. — Но он узнает Хоумлендера. — Сколько он вообще знает о тебе? — Немного. А о тебе — вообще ничего. — Фиби, — Билли склонил голову в намеке на сожаление. — Ты не проблема. Проблема в том, что у нас в доме национальный супер. Я так понимаю, вы немного на птичьих правах. Я знаю, что Роб будет молчать, но Шелли еще ребенок. — Думаю, ты хорошо ее воспитала. — Иисус, — Фиби приложила ладонь к щеке. — Я все разрушу. Билли не нашел подходящий ответ, а шутить и язвить здесь было настолько неуместно, что даже он не стал. — Ладно, — Фиби уставилась на диван. — Он размыто знает о службе. Я скажу, что приютила свое прошлое, скажу, что это операция, что меня снова призвали… Господи, я не знаю, Билли. Это бред. — Нас этому учили. — Шелли надо увезти… Я все организую с утра пораньше. К десяти вы уже должны сидеть в своей клятой машине за пару сотен метров отсюда. Мы вывезем ребенка, и вы вернетесь. — Ясно. Фиби обеспокоенно скрестила руки на груди. — Спать, — сказала она Билли. Он провел рукой по лицу. — Ночи. — Ночи. Они разошлись. Билли вернулся на кухню, покончил с водой в стакане. Хоумлендер сидел и не двигался. Акула остается акулой. — Идем, — бросил ему Билли. — Кончай маячить. Джон поднялся и пошел за ним. Они сели на диван. Не столько тяжелы были их тела, сколько мысли. Снова в дом просочилась тишина. Ветра не было. — Надо поменять бинт, — прошептал Джон. — Завтра, — отозвался Билли. Никто не хотел ложиться первым. Это словно означало капитуляцию. — Ладно, — прохрипел Билли, когда поймал себя на том, что его голова наклоняется вперед. — Я ложусь. Сиди себе, куколка. Джон поморщился. Билли растянулся на диване, закинув одну руку за голову. Джон сидел с кривым лицом, смотря в стену. — Я не могу спать рядом с тобой, — прошептал он голосом, близким к отчаянию. — Извини, хозяин-барин сказал пока не мыться, — саркастично дал Билли. — Я тебя презираю, — давил Джон. — Ты жалкое создание. — Спи на полу. — Ты просто омерзителен. — Иди, кыш отсюда, — Билли помахал рукой, нехотя оторвав ее от дивана. Джон молчал в смятении. Прошло еще десять минут, и он лег рядом с Билли, сильно толкнув того между ребер, чтобы он подвинул свою тушу ближе к спинке. Билли быстро и рефлекторно ответил: одной рукой схватил его за плечо, вторую согнул в лодочку и врезал по кости позвоночника. Прежде чем Джон успел вскрикнуть, Билли закрыл ему рот ладонью. Он держал ее и дальше, а второй рукой стал давить на точку удара в спине. Джон тихо заскулил. Он не мог выбраться из захвата, не мог использовать лазеры, не мог дать отпор. Билли был профессионалом и в равной степени безумцем, а Джон потерял почти все, что отличало его от человека. Изо рта начала выделяться слюна. Билли давил дальше, его пальцы нажали так сильно, что любое стекло бы треснуло. Треснул и Джон, и впился зубами в ладонь. Билли с внезапным тупым отвращением, сменившим острую ненависть, отпустил Джона и вытер слюнявую ладонь о его волосы. Он не видел лица врага, да больше и не хотел его видеть. Билли вскоре заснул. Джон еще долго лежал с открытыми глазами и не шевелился. Они спали так, что соприкасались от неизбежности только ноги. В семь утра поднялся незначительный шум: подтянутый, атлетичный Роб, муж Амфибии, спустился на первый этаж и стал быстро собирать вещи. Билли проснулся. Сны его были настолько холодные, что от жары, нашедшей после пробуждения, он вздрогнул всем телом. Он аккуратно встал и слез с дивана не задев Джона. Роб застыл посреди гостиной, как вода в стакане. Взгляд его засох. Билли попробовал поздороваться, но при первом же движении губ его прервали: — Убирайся как можно скорее. По невербальным признакам он боялся, но старался убедить и себя, и Бутчера в обратном. — Надеюсь, ты винишь меня не больше, чем Фиби, — изъявил Бутчер. Моральным уродом он оказался не впервые. — Моя жена ни в чем не виновата, — с подавляемой яростью говорил Роб. — Была бы ее воля… — Роб, была бы моя воля, я бы здесь не оказался. У всех есть свой долг. Ты понимаешь, что мы с Фиби заложники одной ситуации, и я не виноват, что так получилось. Но если тебе хочется найти виновных, если тебе так легче — пускай это будем мы с Фиби в одинаковой степени. Или пускай это будет Вот. На них лежит вся ответственность. Из-за них это все случилось. Билли гипнотизировал значащими изречениями, и несмотря на то, что они с Фиби в корне перевернули всю ситуацию и предоставили ее Робу как вынужденную героическую миссию, ему было относительно легко врать об этом. На самом деле эта ложь нравилась ему больше, чем реальность. С действительностью всегда труднее совладать, чем со враньем, сотканным и подбитым специально под все нужды. Роб стал спокойнее, но по-прежнему сочился недоверием и тревогой. — А Хоумлендер? — несмело спросил он и словно попытался найти его взглядом. — Такой же заложник, — многозначительно ответил Билли. Роб прикрыл глаза и покачал головой. Потом стал тихо паковать большую дорожную сумку дочери. Спустилась Фиби. Роб пошел наверх. Рокировка. — Буди его, — попросила Фиби. — Уезжайте на время. У тебя есть телефон? — Нет. — Я куплю тебе дешак на барахолке. Возвращайтесь через несколько часов. — Принято, — Билли кивнул. — Где тут секонд? Фиби объяснила, как добраться до подходящего им дешевого магазина одежды, и поднялась обратно наверх. Билли отправился будить Джона. Будить не пришлось: он сидел на диване с открытыми глазами с ногами под прямым углом. Руки лежали на коленях. Он выглядел так, будто собирался с силами перед питч-деком, и являлся всего лишь очередным бизнесменом, одним из тысячи, что ежедневно общаются с замурованными в дорогие костюмы инвесторами. — Поехали, — без объяснений бросил ему Билли. Джон его проигнорировал. Его взгляд, опустошенный и тяжелый, сконцентрировался на какой-то точке в гостиной. По щекам ходили желваки. — Поднимайся! — низко рыкнул Билли. В волосах Хоумлендера плесневела застывшая с ночи слюна. Он выглядел непроницаемо холодным. Когда Билли опасно приблизился, Джон встал сам и пошел искать ванную, даже не смотря в его сторону. — Чтоб на второй этаж ни ногой, — приказал Билли и сел на опустевший диван, чуть помятый в том месте, где только что сидел Джон. В ожидании прошло десять минут. Джон вернулся с влагой на кончиках светлых прядей. Он по-прежнему смотрел мимо Бутчера. Тот встал и вышел на улицу. Грузовичок поднимался по Маунт-Вернон-стрит и миновал дома и хозяев, выходивших в лето, чтобы начать свою рутину, разработанную годами жизни в простом поселении. Одна семья, чье бунгало они проехали особенно медленно, собиралась в отпуск. Сын-подросток с недовольным лицом тащил сдутого винилового фламинго. Маленькая девочка игралась с терьером. Родители укладывали увесистые разноцветные сумки в багажник просторного семейного автомобиля. Между банком и барбер-шопом, что знаменовали конец их улицы, Бутчер свернул на просторную Массачусетс-авеню, по которой уже активно двигались другие водители. Рассеянные лучи солнца кипятили машину. Внутри стояла бурлящая жара. На улице было многим прохладнее, ходил летний ветер, но в салоне образовалась засуха. Хоумлендер в порывах обезвоживания яростно облизывал губы, будто ящерица. Бутчер просто пережевывал их, пытаясь поймать упоительную влагу, но даже слюна казалась ему горячей. Меньше чем за полчаса они добрались до Дэвис Скуэр. Пробки еще не появились. Оставив гретый Рено у Боуэрс-авеню, Бутчер и Хоумлендер вышли из машины. Они не говорили и не смотрели друг на друга. Бутчер мысленно играл с собой в конские скачки: как долго пробежит лошадка Хоумлендера, как долго он будет отчаянно демонстрировать свою обиду, уязвленность и неуважение? Возле магазина одежды расположилась забегаловка «Такерия Анны». Табло было окрашено в желтый, а буквы были написаны розовым, и выглядело это довольно неудачно и химерно, но Бутчер сразу оценил место: поесть можно дешево. Хоумлендер тоскливо поглядел на стоящую напротив пиццерию. — Самое ужасное, что придумало человечество, — зачем-то поделился Бутчер. — Пицца. Джон поджал губы. Даже оскорбление вкуса не заставило его заговорить снова, хотя Бутчер не поставил это себе как цель: про пиццу сказал ради того чтобы сказать. Внутри пришлось вести себя как друзья. Оба сделали заказ, Билли достал деньги из кармана и заплатил. Когда они сели за зеленый металлический стол у стены, на лице Джона снова появился ментальный иней. Билли изучал его взглядом. Когда им принесли еду, он нахально спросил: — Хреново, когда тебе все дерьмо возвращается, скажи? — Хреново, когда твоя жена мертва, правда? И когда ты бросаешь своих друзей — это тоже несладко. Билли несколько секунд просто смотрел на Джона, давя в себе немедленное желание перевернуть стол, добраться до его морды и уничтожить его глаза, просто выдрать их, выдрать глазные яблоки, заставить их обезвожено кататься по линиям его ладони, как по рельсам. В итоге он бросил в него картошкой в сырном соусе. Лицо Джона стало суровым, но ситуация была настолько абсурдной, что Билли рассмеялся. Он рассмеялся с болью, с ужасом, с усталостью. На него накатила такая волна грусти и разочарования, что он не мог сдержать смешки, которые выкатывались из него, как броненосцы. — Смешно ты пошутил, Джонни, — опомнился Билли, когда мимо них прошла официантка. — Спасибо, — с фальшивой улыбкой ответил он. По лицу ползло змеиное отвращение, и он вмиг стал уродливым от этой эмоции. — Но, — Билли медленно убрал улыбку, — я тебя урою. — Конечно. Не изменяй себе, Уильям. Они смерили друг друга угрожающими взглядами и вернулись к еде. Магазин использованной одежды «Баффало Эксчендж» находился сразу справа от такерии. Внутри не было никакого кондиционера, только старый вентилятор на стойке, который омерзительно звенел и трещал, будто вполне воодушевленно желая прогнать посетителей. Между рядов ходили подростки и бабушки. Кассирша поздоровалась с Джоном и Билли и поведала, что у них был завоз, и они должны закупаться побыстрее, ведь самая алмазная одежда попросту закончится, убежит от них в костлявые (или жирные) руки старушек и в дырявые (или хорошие) сумки молодежи. Билли включил свой социальный режим и пообщался с кассиршей о жизни магазина. Джон уже дрейфовал по рейлам и напольным стойкам с одеждой, смотря на все с видом прескверным, будто он вспорол чье-то брюхо и содержимое ему по какой-то причине не понравилось. Билли вскоре присоединился к нему, но ходили они раздельно, чтобы не выглядеть как парочка. — Тут вещи надо брать, а не просто смотреть, — нервно объяснил Билли, сжимая в руке стопку вешалок и обращаясь к Джону, когда они пересеклись у островка с мужскими джинсами. Джон чуть придвинулся к нему и прошептал: — Это все очень мерзко. Билли хохотнул: — Так ты же у нас любишь американский народ. Пожалуйста, раздели с ним и шмот. Джон фыркнул. Билли добавил удаляясь: — И давай быстрее, ревизор. Одежды Бутчер набрал нехило и на все случаи: не знал, как долго они пробудут в Бостоне. Он почти ничего не мерил у зеркала, потому что доверял решениям, принятым на глаз. В его арсенале теперь появились майки-алкоголички, новые джинсы темных цветов, несколько футболок, черная кофта на замке на случай внезапных похолоданий, да и на случай заменителя подушки, и, конечно, гавайские рубашки, потому что он не мог изменить себе настолько. Отказался он только от затеи шорт. Шорты он ненавидел, причем любые, самых разных цветов и фасонов: сам вид этой нижней одежды раздражал его настолько, что он был готов с большим рвением и удовольствием одеть костюм Санта-Клауса и пройти в нем половину Мексики. Взвесив свой набор, Бутчер спокойно кивнул: денег хватало. Он поснимал все вешалки и сложил груз в пластиковую корзинку. Джон скрылся в примерочной и не выходил уже двадцать минут. Билли встал с ней рядом и позвал: — Слышишь, Вивьен Вествуд, ты маме фотки скидываешь? — Закрой рот. — Наяриваешь? — Успокойся! — Давай шустрее. Джон вскоре вышел со стопкой чрезвычайно простой одежды. Во второй руке он держал бело-синие спортивные кроссовки. Он уже собирался невозмутимо идти куда-то, но Билли остановил его рукой. — Сначала ментура вкуса, — заявил он и начал инспектировать груз Джона. — Тогда дай мне свое. — Губа не треснет? Хоумлендер специально сложил губы в поцелуй. — Фу, перестань, — гаркнул Билли и закончил смотреть его одежду. — Ладно, нормально. Пойдем. Деньги незаметно разделились, вторая часть перекочевала в карман Джона. На кассе каждый расплатился сам за себя. Сложив все в два пакета, они вышли из магазина. — Смотримся как додики, — буркнул Билли. — Дельтуем. Джон закатил глаза. Они переждали еще двадцать минут в соседнем от дома Фиби квартале, а потом заехали на Маунт-Вернон-стрит. Темно-синий седан Роба исчез из бокового двора, что переходил в задний, где было достаточно места, чтобы поместить туда грузовичок. Билли сказал Джону выйти с пакетами и ждать его у портика. Припарковавшись аккурат по периметру, ничего не задевая, Бутчер вышел из машины. Ему еще предстояло ей заняться. Они вошли в дом. Фиби сидела на кухне и пила Маунтин Дью. — Вы ели? — она никогда не здоровалась, сразу говорила по делу. — Да, — Билли кивнул и забрал у Джона свой пакет. Фиби кивнула. — Я вам дам полотенца, — сказала она и пошла в ванную. — Слушай, Фиби, — окликнул ее Билли. — Я там загнал тачку во двор, буду разбирать сам. — И разрешения ты как всегда не просишь. — Какой есть. — У нас лежат какие-то инструменты в кладовке, но что-то тебе точно придется купить, мы машины не четвертуем. — Ага. Фиби вскоре выдала им полотенца разных цветов и ушла наверх. Ей надо было подумать, побыть в тишине и одиночестве. Прожив столько времени в новой, спокойной жизни, теперь ей нужно было время для принятия диких обстоятельств, так сильно напоминавших ей прошлое. Да это и была встреча с ним, брошенным и закрытым, и встреча скорее нежеланная; однако же все это время, все года жизни без Билли Фиби знала, что он когда-нибудь вернется, и это все не поразило ее, скорее расстроило. Билли занял ванную. Смывая с себя пот и пыль, он старался вдохнуть полной грудью, ощутить, как еле уловимый запах воды просачивается в легкие, понять, что это намного лучше табака, но что-то мешало, что-то переворачивалось в нем, что-то шипастое, злое. Он хранил в себе столько ярости, так искусно сеял свое нутро ненавистью, что разучился вовремя выводить эти сорняки. Теперь он чувствовал себя просто ужасно, в общем и целом — как кусок экскрементов. Оставив ванную Джону, Билли лег на диван. От жары ничего не хотелось делать, хотя по-хорошему он должен был размышлять о своих последующих действиях и о том, как будет объясняться перед Фиби и перед самим собой. Хотелось мучить Хоумлендера, испытать его пока человеческую выносливость, избить, деморализовать, просто съесть его сознание, перемолоть, а после выплюнуть. Но Джон не так сильно боялся пыток и ментальных метаний: он мог это все предсказать и, в конце концов, пережить. Его изводила смерть прямая, или же смерть иммунного божества, жившего в нем благодаря докторам, экспериментам и лабораториям, и пока он верил в то, что божество бессмертно и скоро полностью к нему вернется, он мог избегать такого сильного страха перед Билли. Он не избавился от своих грандиозных идей: наоборот, они горели в нем, прожигали все его сознание. Билли смотрел на дверь ванной, за которой находился Хоумлендер. Смотрел так долго и упорно, что полностью запомнил ее структуру. Однако ему хотелось, ему было необходимо разобрать структуру создания, что скрывалось за ней, что пускало сейчас по телу холодные струи воды, что ходило теперь с опущенными волосами, но не с опущенной гордыней. Акула остается акулой.