Острие

      Роб вернулся в два часа дня, и Билли, услышав подъезжающий к дому автомобиль, стал собираться в магазин. Списки он никогда не составлял: еще в детстве научился не привязываться к расписыванию схем и планомерно держать все в голове. Джон безучастно полулежал на диване, собрав руки в замок на животе. Это все было очень странно и непостижимо нелепо: крышесносный супергерой, фантастическое лицо Америки, непобедимый, неуязвимый, волшебный защитник нации, — жил теперь рядом с Билли Бутчером, который, вообще-то, планировал убийство. И не одно, и даже не десять. Бутчер невероятно долго хотел этой крови, и теперь, когда наполненный этой самой кровью живой сосуд находился с ним рядом, жил за его счет, и лежал вот так на расстоянии одной дохлой лисицы, чувство в нем поселилось оправданно необъяснимое. Пока они ехали, останавливались в мотелях и на заправках, перебрасывались ненавистными колкостями, крали и угоняли, к времяпровождению с врагом еще можно было адаптироваться, это можно было принять. Теперь же Билли словно поместили в температурный сон с подчеркнутыми персонажами: он жил с Хоумлендером, делил с ним ванную и лежбище. Привыкнуть к его фигуре, маячащей в доме, в котором Билли пытался себя спасти, было очень сложно, и он не мог расслабиться, не мог отпустить свои нервы. К ненависти примешивался искренний конфуз, как будто мозг отказывался принимать одну простую истину: Билли сделал это сам. Своими руками бросил многогранные кубики, своей же жизнью теперь расплачивался. — Куда ты? — как ни в чем не бывало спросил Джон. Только легкий изгиб его бровей выражал беспокойство. — В магазин. Билли и не подумал поинтересоваться, нужно ли что-нибудь Джону, и даже не ждал, пока тот сам попросит. О чужих потребностях он в принципе думал в последнюю очередь. — Мне нужны очки, — сказал Джон, и его уши слегка покраснели. — А синтезатор? — Это не смешно, Уильям. — Если тебе что-то нужно — ты идешь со мной и несешь свои пайки сам. Хоумлендер нехотя поднялся и пошел за Билли в коридор. Разминувшись с Робом, который смотрел на них с точеной яростью и презрением, они вышли на улицу. Солнце тыкало в глаза, как циркуль, и лучи водили математические хороводы по городу. Когда они пошли по Маунт-Вернон-стрит, Хоумлендер голосом, насыщенным недовольством, спросил: — Мы идем пешком? — Да. — Машина же еще есть. — Я ее загнал. — И что? Билли резко остановился и повернулся к Джону, смерив его жирным от раздражения взглядом: — Молчи. Тебе надо — ты идешь. Не надо — иди в дом. И не скули. — Жара пагубно влияет на тебя. — На меня пагубно влияет твоя морда. — И тогда возникает вопрос, — они двинулись дальше, и Джон продолжил, пытаясь уловить уезжающий взгляд Билли: — Почему ты не убил меня? — Помню, ты говорил, что не ждешь от меня объяснений. — Помню, ты собирался убить меня. Билли в злости повел головой, его плечи опустились, будто он нес на себе десять килограммов риса после тяжелой работы в конфорках полей. Дальше они шли в молчании. Хоумлендеру быстро надоедало пытаться что-то вытянуть, Билли быстро надоедало выдумывать колкости и уклоняться от вопросов. Но думать об этом все равно пришлось. Корявые сомнения, черная ненависть и противная фоновая тревога — все накопилось в Билли, все это перекрывало ему трахею. Он не знал, как чувствует себя Хоумлендер, но читал его жестикуляцию, мимику, глаза, и хорошо понимал, что тот тоже не в себе, но машинально это прячет, ведь он тоже обучен, тоже прикован к уставам и предубеждениям, и он не может позволять себе просто так выказывать беспокойство. Все разы, когда Джона действительно ощутимо будоражило, были неконтролируемыми вспышками его собственного организма, и если мысли еще можно направить хлипкой лодочкой в другие края, то подступающую к горлу фантомную тошноту убрать нельзя, и в своей слабости Хоумлендер казался и очень близким, и очень далеким от уязвимого, живого человека — он умудрялся одновременно сливаться с форматом смертного и продолжать функционировать как накачанная дозами Ви бесконечная машина. Билли начал снова избегать мыслей о своем поступке. Ему хватило ловить бессознательные ужасы еще тогда, во время драки на Герогазме, а потом, когда пролетали думы об этом в лесу, в машине, в мотеле, в доме Фиби — становилось еще хуже, просто невыносимо. Дифференциальные цели облегчали общие страдания. Пока Билли мог заморозить свои переживания реальными делами, помогающими отвлечься на рутину, он это успешно делал. Перебравшись через загруженную Массачусетс-авеню, они оказались около продуктового магазина с простодушным названием: «Товары повседневного спроса». Продавцом был толстый индус с пористым лицом, как часто бывало в подобных магазинах. В Нью-Йорке их бегло называли «бодега». Обычаев Бостона Бутчер не знал, но предполагал, что многие и здесь используют сленг Яблока. Тишь да гладь стояла в магазине, будто все умерли, и вообще было довольно грустно. Продавались некоторые товары для дома, снеки и продукты для нормальной готовки, и, конечно, море алкоголя, просто кипяченые, гретые воды этой травмоопасной жидкости, запечатанные в стеклянные бутылки. Бутчер взял одну из пяти корзин, что безрадостно предлагал магазин, и пошел с боем на товар. Джон медленно плавал за ним, словно передвигаясь расслабленным брассом, и индус смотрел на них, как на иноязычный ребус. Предполагалось, что они будут проводить основные приемы пищи с Фиби и Робом, и покупать все самим не было нужно, но Билли на всякий случай прикарманил и яйца, и колбасу, и сыр, и какие-то овощи, и хлеб, и хлебобулочные изделия, и консервы, и мармеладки, и фрукты, но все в малых количествах, чтобы сильно не расслабляться и не думать, что все позволено. Возле холодильника с молочными продуктами Джон попросил купить молоко. Бутчер пожал плечами и взял бутылку. Зачем — не знал, проснулось в нем что-то настолько рутинное, что Джон превратился из безумного врага в адекватного сокамерника. А потом Бутчер подошел к двум большим стеллажам со спиртным. Джон, наверное, никогда в жизни не видел, не слышал и не думал, что человек, не являющийся пубертатным подростком или готовящимся к финальной вечеринке студентом, может набирать столько алкоголя. И все было мощным, железным, берущим с первых глотков — это не на встречу с женщиной, это на встречу с эмоциональной бурей, неврозом и трагедией. — Это вместо бензина? — настороженно спросил Хоумлендер, смотря, как Бутчер ради интереса берет еще какой-то сапфировый ликер с мордой «Да ладно, попробуем». — Ради счастья, — огрызнулся он. — Ты это все будешь пить? — Нет, в канаву вылью, че за вопросы пошли? — От алкоголя толстеют, — Джон фыркнул. — И тупеют. — А еще умирают, — гневно проворчал Бутчер. — И рыгают, к тому же мочатся в постель. Бутчер никак не отреагировал и пошел на кассу, приказав индусу продать ему еще и несколько пачек сигарет. Джон не вел учет их финансов, но чувствовал, что деньги на исходе: Бутчер ловил его открыто сконфуженные, осуждающие взгляды. Они вышли из магазина с двумя пакетами. Руки Бутчера напряглись, полиэтиленовые ручки опасно натянулись. — Что тебе надо? — спросил он, не глядя на Джона. Они тащились по улице в неизвестность. — У тебя денег хватит? — На копье. — На дешевое? — Да. — Идем в магазин оптики. — Мне его высрать на блюдечке? — Мудак, у меня тоже нет телефона. Откуда я знаю, где этот магазин? У тебя тут все связи. — Тебе надо — ты узнавай. Джон непонятливо посмотрел на него, будто ему приказали делать что-то из ряда вон выходящее, что-нибудь к тому же странное, например, опять же, вернемся к истокам, вылизывание задницы Данте Алигьери. Но он собрался, сделал опять гордое лицо, задрав подбородок, на что Бутчер закатил глаза. Джон круто развернулся и шагом человека с демонстративной акцентуацией характера, возведенной в литературную гиперболу, отправился обратно в магазин. Бутчер поставил пакеты на асфальт. Руки его уже близились к усталости: он давно не упражнялся и слегка отвык от такого груза. Это происходило с каждым, даже со спортсменами. Отсутствие регулярности карало отсутствием готовности. Джон вскоре вернулся и объяснил, как добраться до магазина оптики. — Я не пойду три километра за очками, так еще и с этим, — заявил Билли, отверженно глядя на Массачусетс-авеню, ловя автомобили зрачками и не придавая людям, ведущим их, никакого значения. — Тогда я пойду сам. Дай мне денег. — Еще чего. — Дай мне денег, — уже с более опасной интонацией потребовал Хоумлендер. — Ты просрешь и себя, и деньги. Исключено, — Билли мотнул головой. — Тогда иди со мной. — Нет. — Иди со мной! — Не ори на меня! На них обернулась парочка прохожих. Дальше Джон зашипел: — Поднимай свое говно и пошли. И прежде чем ты опять откажешь, я должен напомнить тебе, что ты сам все это устроил. Я не вижу смысла жаловаться на свое решение. — В мое решение не входила помощь. Хоумлендер звонко рассмеялся: — Серьезно? До этого ты мне не помогал, не спасал меня? Билли с каждым словом становился все больше и больше хмурым и неприятным, и ему хотелось делать неприличные вещи, к примеру бить Хоумлендера, вдребезги разбивать его лицо и затем даже мозг, а следом и прочие внутренности. Ведь он был прав, а это было намного хуже любой его тщеславной лжи. Они стали идти на Юг Хайленд-авеню, изредка пересекаясь взглядами с пешеходами и строя из себя законопослушных взрослых, которые просто тащатся домой с продуктами по несусветной жаре, потому что их машина, к сожалению, в ремонте. Молчание между ними прерывалось только позвякиванием бутылок, которые из пакетов будто кричали им о чем-то, раскрывали паршивые истины и вскрывали табакерки с секретами. Билли находил этот треск навязчивым и противным, хотя обычно он обожал и даже предвкушал звон стекла — ведь скоро польется виски. И так далее. — Вы с Фиби служили вместе? — спросил Джон. — Тебе какое дело? — Да никакого. Если тебе так сложно отвечать, можешь даже не пытаться. — Если тебе нет никакого дела, то почему ты вообще спросил? — Чтобы ты спросил, почему я спросил. Билли повел плечом, смахивая эту беседу в близлежащую мусорку. Этот обмен был далек от первоклассного, и он был готов поверить, что жара плохо влияла на их способности к острому мышлению. — Теперь налево, — сказал Хоумлендер на перекрестке с Арлмонт-стрит. — Я помню. Они перешли восемь линий шоссе «Конкорд» и оказались на Фронтаж-роуд. Руки Билли болели, и он пытался как-то передвинуть пальцы, чтобы хоть на пару секунд облегчить ношу, но ничего больше не работало, к тому же он просто сгорал и чувствовал, как мутнеет его сознание, и он совершенно не соображает, куда прет, просто следует за Джоном. А тот шел вполне собранно, в прекрасном настроении, будто он уже победил, будто он водил за собой Билли, как собачку или как послушную, податливую деревянную игрушку, деревянный крашенный паровозик, или же голый, без краски, — главное, что он едет за тобой. Билли уже мучился, когда они брели по Клифтон-стрит, и думал отдать один пакет Хоумлендеру, но гордость решительно закрывала эту мысль на несколько ворот с острыми зубьями. Билли понимал, что его ждут издевательства и насмешки, и вполне заслуженные; он не мог дать врагу такое право. Джон больше не задавал вопросов. Пройдя кучу сияющих людьми заведений на Леонард-стрит они оказались возле «Гуд Лук Оптикал». Это был белый дом коттеджного типа, казавшийся накрахмаленным. Белая краска, еще и подожженная летним днем, уничтожала зрение. Билли сощурился, Джон тоже. Он выглядел как-то смешно и нелепо. Билли передал ему оставшиеся деньги. Они зашли в магазин. Билли поставил пакеты на пол и запретил себе как-то выказывать облегчение. Он чувствовал, какая у него мокрая спина. Джон начал консультироваться с радостным продавцом, явно давящим бородавки на лице и шее. Билли не разбирался в очках, но, как и всегда, запомнил важную информацию. Выбрав бюджетный вариант, Джон и коренастый продавец, выглядящий больше как босман, чем как продавец очков в таком белом и чистом заведении, пошли к кассе. Они параллельно говорили о страховке и рецепте, и Джон сказал, что направление было привязано к другому штату, к другому врачу, и он ещё работает над новым рецептом, но очки нужны прямо сейчас, иначе никак. А страховку он якобы не делал — вот какой опасный, самоуверенный американец! Джон говорил так быстро и так уверенно, что продавец не успевал возразить или хотя бы внутренне усомниться, ведь как человек с таким знанием своей жизни может, в конце концов, привирать немного или даже плести полную чушь? Вообщем, этот мужчина ему верил, а Джон никак не выказывал своей радости от совершенного морального преступления. — Вам по случаю не нужен футляр? — с яркой улыбкой и явным предвкушением поинтересовался продавец, когда зашел за стойку кассы. — Нет, — ответил Джон с фальшиво скромным лицом. — А как же вы будете их хранить? — У меня есть старый футляр дома. — А тряпочка? — И тряпочка есть, не волнуйтесь. Продавец уже собирался заговорить Джона, но тот исполнил обратный ход: — Мы немного спешим, вы бы могли рассчитать меня? Продавцу стало неудобно. Интонация Хоумлендера была подобрана идеально под такую ситуацию. Билли даже хмыкнул. — Да, конечно, — продавец засуетился. — Карта, наличка? — Наличка. Он отдал деньги. У них осталось всего пятьдесят долларов. Джон отказался от упаковки и сразу повесил очки на ворот футболки. Они опять вышли в жару. — Дерьмо, — известил Билли. — Сто баксов за это бесполезное дерьмо. — Мне это нужно, — серьезно и нетерпеливо сказал Хоумлендер, пытаясь надавить. — Только для чтения, на хрена мы столько потратили? Хоумлендер не ответил, только тяжело вздохнул, будто Билли не понимал элементарных вещей. Какое-то время они шли молча, каждый делил в столбик свои поступки и решения, а потом умножал на два и плакал про себя. — Где ты возьмешь еще денег? — спросил Джон на подходе к Клифтон-стрит. — На горе, где рак свистит. — Серьезно. — Не забивай голову. — Это забота? — Ты придурок? — Нет, — обиделся Хоумлендер. Билли будто что-то добавил, но ничего не произнес, просто его лицо поменялось с раздраженного на еще более раздраженное. Небо посерело и пожелтело одновременно, и получился типичный цвет апокалипсиса: пыльный и грязный. Стал доноситься рокот, сначала ненавязчивый, потом довольно громкий, совершенно не изящный, наоборот, разрушающий, грозный, в своей силе устрашающий. И ведь они только недавно говорили о власти природы. Когда они достигли Юга Хайленд-авеню, пошел ливень. Промокли сразу. Заливало так, будто топило Атлантиду. На дорогах оказалось столько воды, что она текла по асфальту, словно река. Волосы Джона потемнели. Билли с яростью топал по улице и крепко сжимал пакеты. Он это все ненавидел. Джон что-то ему сказал, но Билли не услышал: гроза орала с удивительной силой. С крыш, ранее нагретых солнцепеком, теперь обильно шел серый пар, вызванный холодной водой. Зрелище было удивительное, будто дома внутри сгорали заживо, и из них тянулся смертельный дым, убивающий чаще, чем великий и страшный огонь. Каждая ледяная капля падала на кожу словно осколок или зуб. Голова у Билли разболелась. Хоумлендер шел и жмурился, иногда лихорадочно трогал волосы, но не сдавался и двигался дальше. В пакеты натекла куча воды. Джон и Билли выглядели жалко, и они не были в этом чувстве едины — каждый проживал момент по-своему и с тем липким одиночеством, какое обычно делало ситуацию еще более жалостливой и мерзкой. Так было и в этот раз. Фиби открыла им и сразу дала полотенца, нагретые на батарее. Впустила только в коридор. Они стали быстро вытираться, желая поскорее вылезть из этой тканевой чешуи, промокшей и отвратительной. Одежда липла к телу, полотенце было почти бесполезно, с волос на пол капала вода, во рту пересохло, это все было ужасно и выглядело абсолютно нелепо, Билли сходил с ума, переживал за содержимое пакетов, не смотрел на Джона, потому что тот бесил еще больше, и тихо, грубо матерился, пытаясь таким образом выбросить из себя сгустки брезгливой ненависти. С них по-прежнему мелко текло, и они быстро пересекли кухню, соединенную с гостиной, и оказались в ванной. Они словно отключились от мыслей и стали машинально раздеваться, кидая мокрые вещи на пол. Билли не смотрел на Джона, а Джон не смотрел на Билли, и только когда они разделись догола, случилось какое-то странное явление, какая-то нервная заминка, и оба поглядели друг на друга и застыли в ужасе осознания, что стоят друг перед другом раздетые. — Надо сменить бинт, — сказал Билли. — Верно подмечено, — ответил Джон. Они стали вытираться полотенцами снова, на этот раз намного успешнее. Ворс медленно забирал влагу, но они терли правильно, и закончили быстрее. Когда полотенца уже висели на сушителе, к ним постучались. Билли открыл. Фиби протянула им две стопки одежды. — Как мило с твоей стороны, — буркнул Билли. — Не обращайся, — бросила она и ушла. Билли снова закрыл дверь и стал одеваться. Сухая одежда казалась теплой и успокаивающей, но на ощупь была неприятной, потому что ладони просочились потом и дождевой влагой. Джон, бросив последний взгляд на Билли, вышел из ванной. Он не спрашивал и не интересовался глазами, скорее просто утверждал — я тебя оставлю, разбирайся с делами сам. У Билли как-то не было сил жаловаться: он, можно сказать, привык к грязной работе, к тому же эта не была настолько противной. Он сгреб промокшую одежду и понес ее на задний двор. Гроза закончилась или же просто ушла в другое место, будто изгнанная недовольством жителей Бостона. Тусклый цвет неба быстро превращался в размытые пятна, а вместо него приходил привычный голубой. Ясные облака, клочки белой атмосферной шерсти, выходили из ливневой завесы и озарительно улыбались. Жара обрела путь к земле, солнечные лучи постепенно протягивались, словно мировые дороги, ведущие к большому, горячему, звездному Риму. Билли развесил мокрую одежду на большой сушилке. От легкого ветра, последнего сына грозы, она дергалась и норовила упасть. Гроздья гнева, подернутые летней вьюгой. Он вернулся в дом. Джон сидел на диване и аккуратно протирал очки. Зрелище было некомфортное, странное, двуличное, будто он нарочно пытался выглядеть тихо и обыденно. Билли прошел мимо, взял аптечку и вернулся к дивану. Сел рядом с левой стороны. — Бинт. — Я удивлен, что ты помнишь. — Кончай вот это. Дай руку. Джон послушался и протянул ее. Кончик бинта визуально выделялся: Джон, видимо, отчаянно теребил его. Билли запомнил, оценивающе посмотрел врагу в глаза, пытаясь вычислить его мысли, и прочел резкое, выкованное безразличие, кожа которого пыталась прикрыть уязвимые органы грусти и беспокойства. Какое-то время они смотрели друг в друга, друг на друга, друг через друга, и не могли избавиться от бездушного анализа, лишенного всяких чувств: Билли как будто впервые воспринял Хоумлендера не как угрожающего, мерзкого монстра, а как вынужденное препятствие или даже как простого человека, оказавшегося в его окружении в довольно плачевном состоянии; Джон же смотрел на него странно, будто с иронией, будто он прятал что-то за взглядом, не лишенным травянистой насмешки, природной боли, сокровенной апатии. Но никто из них ничего не говорил и не решал для себя, и вскоре они перестали всовывать рога своих радужек в дыры зрачков напротив. Билли снял старый бинт, который нехотя оторвался от руки, будто внезапно оживленный и вполне осознанный осьминог. Рану оглядел: хуже не стало. Она чуть-чуть закрылась, зажила самую малость, но по-прежнему была похожа на восторженное месиво, теперь лишь обросшее ржавчиной струпа. Хоумлендер постепенно привыкал к боли, регенерировался и уже не чувствовал ее с такой уничижительной мощью. Он с большей легкостью вытерпел дезинфекцию и смазывание раны. Билли обмотал ее бинтом и закрепил его. Потом проверил, слегка подергав. Стояло хорошо и складно. Сам того не заметив, он оставил Джону выходящий из под слоев кончик бинта. Сложив аптечку и смыв этот момент уязвимости, он пошел в коридор, чтобы забрать пакеты и разложить их содержимое. Пакеты промокли насквозь. Оставлять их не было смысла, к тому же он был уверен, что Фиби и Робу они не нужны позарез. Он стал переносить продукты из прихожей в кухню, постепенно добивая холодильник грузом. Он и так был неплохой, семья Фиби жила в достатке, но теперь попросту казался кладовкой Гобсека. Фиби спустилась со второго этажа и стала наблюдать, как Бутчер активно заставляет холодильник и близлежащие окрестности алкоголем. — Ты по тихой грусти на осень остаешься? — спросила она, облокотившись о столешницу. — Не знаю. Не знаю, когда поедем, — он принял в себя вопрос слишком серьезно и как-то позарился на печаль в голосе. Фиби задумчиво закусила губу. — Ты готов говорить? — спросила она, когда Бутчер заканчивал со вторым пакетом. Он ответил ей синим молчанием. Фиби не смотрела требовательно, и потому он не чувствовал, как она корит его, и не ощущал ее жгучего любопытства, какое возникает у людей, питающих интерес к психологии и философии. Однако она знала, что разговор поможет ему самому, и что это необходимый этап любого решения — говорить, рассказывать о нем, прорабатывать. — Билли? — Пойдем, — сказал он и поставил последнюю бутылку виски на столешницу, ведь в холодильник уже просто не лезло. Когда они вышли на улицу, перекошенную от погодных условий, Билли закурил. Он предложил Фиби одним простым жестом, но она таким же отказалась. Не курит больше. Такие дела. Они бесцельно пошли по Маунт-Вернон-стрит. Небо уже почти полностью просветлело. Сначала оба уставше молчали. Потом Билли начал, но начал настолько издалека, что казалось, будто он издевается: — Когда я был ребенком, мне хотелось нежных, хороших вещей. Понимаешь, о чем я? — Да. — Мне этих вещей не давали, — Билли говорил с трудом и нехотя, выдирая из себя слова. — У Ленни был только я, а у меня был только Ленни. Мы так росли — и привыкли. Я рано познакомился с железом и с кровью. Впервые дрался с батей. Он бил меня и Ленни. Я стал защищать Ленни, и мне доставалось больше. Тогда во мне появилась, не знаю, ненависть. Не только к отцу — к жизни в целом. Я ненавидел даже хорошие моменты, даже те, в которых получал удовольствие, меня раздражали все девчонки, с которыми я обжимался, вся трава, которую я курил, все бутылки, из которых я делал розочки, все праздники, на которых отец сначала дарил нам какую-то бурду, а потом приходил под утро и херачил весь дом, и наши с Ленни кости. Я ежедневно чувствовал столько раздражения, что это прижилось и рубало почти все другие чувства. Потом, в армейке, мне моя внимательность, уверенность и сила просто помогала. Помогала выстоять. Многие сдувались на службе, эти духи, дрыщи, анализы, а я все выстоял, и меня армеечка сломала, как и остальных, но все, что нас не убивает, делает нас сильнее, да? Билли вздохнул и затянулся. Выдул дым. Они шли дальше. Фиби молчала и слушала, смотря на дорогу. — Но не счастливее, — продолжил он и вскинул голову. — Счастливее ничего из силы не делает. Я встретил Бекку после Особой воздушной… Думал, что все наладится. Я ее любил, ответственно и сильно, я житуху был готов за нее отдать, и какое-то время я даже саму жизнь любил, я ее просто обожал, потому что у меня была моя Бекка. Губы его непроизвольно скривились в гримасе отчаяния. Он шел и курил дальше, дым ненадолго спасал его мысли, но горечь забирала из него запал, он просто устал и хотел лежать на асфальте, и плевать, какой он, это не существенно — теплый, горячий или охлажденный тем ливнем… — Но это у меня забрали, — говорил Билли терпким голосом. — У меня все забрали. И опять я остался один со своим раздражением, со своим голодом, со своей херней собачьей. А потом… Да ты что-то знаешь из того, что было, но я никогда не знал, сколько тебе можно рассказывать. Но суть одна — я снова жил борьбой. Я выбрал себе новую цель, я хотел уничтожить Хоумлендера. Я знал, что если прикончу главного, за ним рушится все остальное. Я был слеп, я думал, что Хоумлендер — это очаг, а это всего лишь заменимая деталь, которую создало что-то настолько опасное, темное и дерьмовое, что мне страшно представить, как я один с этим справлюсь, теперь, когда я потерял все. Я хотел продолжить ту борьбу, на которую у меня еще есть силы. Я буду мучить его, уничтожать так, как он уничтожил Бекку. Я готов быть самым несчастным человеком на земле, пока у меня есть течение. Я не хочу меняться. Это все вросло в меня. Пока я враждую, я жив. С минуту они молчали. Небо совсем уже стало голубым, насытилось, напилось и теперь благоухало над миром, властвуя в своем совершенстве. Его безразличные к человечеству зенки моргали облаками-ресницами, синими разводами-веками. Фиби сказала: — Ты не враждуешь с ним, Билли, — она подняла взгляд. — Ты его спасаешь. — Он страдает, — возразил он. — Для божества или для того, кто желает им стать, нет ничего страшнее гибели. Ты даешь ему жизнь. Весь лик Билли прояснился, и хотя он все это время гадал об этом, услышанная от другого истина всегда поражала больше. — Я понимаю твой поступок, — продолжала Фиби. — Больше, чем его понимаешь ты. В Билли взыграла злоба, он пропах желтизной родной, знакомой ненависти, но взгляд светло-серых глаз Фиби зачаровал и успокоил его. — Я пожалею об этом, — брови его опустились, как гигантские удавы, удушающие глаза. — Нет, — Фиби медленно покачала головой. — Не пожалеешь. Домой они шли молча. Было так жарко, что хотелось лежать и ничего не делать. Фиби давно не работала и могла позволить себе спать днем. Она пошла на второй этаж. Они не прощались, просто разминулись, как в старые добрые времена, с тем самым пониманием, что еще встретятся и поговорят. Билли было плохо. Его голова превратилась в плавильный цех. Внутри прокручивался ржавый ворот. Ему не хотелось верить Фиби. Раздражение вернулось с новой силой, но к нему примешалась устоявшаяся грусть и тревога, и разочарование в себе, и боль утраты Бекки. Пытаясь вспомнить запах ее волос, постепенно увядающий в рецепторах, Билли пошел за водкой. Он откупорил бутылку, и сдерживавшая крышку бумажная печатка разорвалась с тонким треском. Абсолютный спирт пошел по языку и глотке. Билли сделал несколько долгих глотков и ничем не закусил. Водка прожигала организм. Он сначала встал навытяжку, вспоминая службу, а потом плечи его опустились, ноги расслабились, и он поспешил сесть за стол. Стеклянную квадратную бутылку он поставил на поверхность с таким стуком, что Джон в гостиной засуетился. — Молчи лучше! — крикнул ему Билли. Щеки его покраснели, он превратился во светофор на автоматическом режиме, и стал механически заглатывать морозную жидкость, которая жгла будто плазма, и вздыхать, и чуть ли не рычать от гнева и уныния. Билли пил профессионально, но ужас, который он испытывал, выводил его из тонуса опытного спиртного путешественника и заставлял быстрее поддаваться влиянию алкоголя. Вскоре он стал совсем буйный, и, закончив с водкой, опасно поднялся и пошел к дивану. — Привет, — презрительно бросил Джон, прежде глядящий во дворик. — Поднимайся, — приказал Билли. — Иди отсюда, пьянь. — Поднимайся! Пойдем во двор. — Не хочу, но спасибо за предложение. Мне приятно, что ты хочешь провести со мной время. Билли рванул к нему и схватил за ворот футболки. Они дышали друг в друга, в Джоне тоже пробуждалась насильственная ненависть, смешанная с презрением и сардонической радостью. И потом он плюнул Билли в лицо. Билли остервенело смотрел на него одно мгновение, а следом ударил его лбом в лоб. Они оба отпрянули от резкой головной боли и зажмурились, будто бились о бетон. Билли рывком снова накинулся на Хоумлендера и силой потащил его во двор, напирая спереди. Джон вцепился в него обеими руками, схватив за предплечья, и от этого прикосновения кончиками пальцев жгло, жгло неприятно и металлически, просто отвратительно. Билли споткнулся о порог, и они вдвоем упали на траву. Билли собирался Джона просто придушить, но тот резко ударил его коленом в пояс, и он сипло выдохнул от приглушенной боли, и живот закрутило, и горло, и мозги. Они покатились по траве, нанося друг другу латунные удары, размахивая ногами и телами, сплевывая кровь на землю. Трава за ними окрашивалась в бордовый и сминалась. В какой-то момент Билли оказался снизу, под Хоумлендером, и почувствовал, как тот собирается ударить его прямо по носу. Тогда он схватил его за ребра и резко перекинул в сторону, и тут же ударил в грудь, выбивая все дыхание, а потом получил в лодыжку, когда Джон опомнился и собрался. Билли покосился, его резко затошнило, закопченная внутри водка рвалась наружу в вызволительном реве, какой, наверное, издавали македонцы во время битв в Афганистане, и вообщем-то он не выдержал, и, потерпев еще один удар прямо в низ живота, вытошнил желто-серую массу на землю. Хоумлендер уже собрался взять его за загривок и прокатить мордой по тошноте, но Билли уклонился вниз и схватил Джона обеими руками, и кинул на прогиб, и Джон оказался в сантиметре от рвоты, но быстро перекатился, и бинт с него уже почти спал, и они снова соединились в этой нелепой, пьяной с одной стороны драке, и сбили сушку, и на них упали футболки, майки, джинсы, трусы и простыни, и запахло освежителем для воздуха, стиральным порошком и застиранным хлопком. Они начали резко, бедно и неистово сдирать с себя высохшую одежду, разбрасывать ее по траве от злости, а потом Билли схватил одну простынь и попробовал перевернуть Джона, чтобы душить его сзади, но тот не поддавался. В конце концов они схватились за одну простынь и стали перетягивать ее, как канат на веселых стартах, и она натянулась, и они натянулись, и когда Фиби и Роб вышли во двор, они уже лежали на кровавой траве, хилые и потерянные, и тяжело дышали, смотря в небо.