Проект на выживание факультетов

***

К концу семестра Хогвартс перестал напоминать поле битвы и начал походить на огромную, хаотичную, но на удивление продуктивную мастерскую. Завершение совместного проекта стало триумфом не только научной мысли, но и человеческой выдержки. В качестве финального аккорда, желая закрепить результат (или, возможно, просто окончательно добить остатки вражды), Дамблдор объявил о проведении внепланового Святочного бала. Организация праздника легла на плечи «связанных» и их окружения. И, как ни странно, это стало лучшим лекарством от всех прошлых обид. В Большом зале, превращенном в бальный зал с парящими ледяными цветами, царила удивительная гармония: Пэнси Паркинсон, к величайшему удивлению окружающих, обнаружила, что Гарри Поттер — отличный слушатель, когда дело касается декораций и освещения. Она больше не язвила, а, напротив, вела себя с ним до пугающего ласково, то и дело поправляя его галстук и советуя, какой сорт шампанского лучше подойдет для приветственного фуршета. Гарри, сбитый с толку таким вниманием, только вежливо улыбался, не зная, куда деть руки. Рон Уизли и Блейз Забини, которые раньше могли обменяться только парой проклятий, теперь увлеченно спорили о перспективах инвестиций в магические стартапы. Блейз объяснял Рону основы распределения капитала в магическом мире, а Рон, с его практической жилкой, предлагал идеи по расширению сети «Всевозможных волшебных вредилок» на международный рынок. Джинни и Тео стали главными «невидимками» бала. Их не видели в центре танцпола — они предпочитали укромные ниши с гобеленами. После того самого поцелуя, который явно не был случайностью, между ними возникла особая химия. Они переглядывались через весь зал, и в этих взглядах читалось больше, чем во всех речах директора вместе взятых.

***

Альбус Дамблдор устало потер переносицу, глядя на пергамент с отчетами о бесконечных стычках в библиотеке и коридорах. Его терпение, обычно безграничное, как и само время, подошло к концу. Драко Малфой и Гермиона Грейнджер вели себя как два заряженных снаряда, которые никак не могли решить, в кого — или в чего — им ударить. — Довольно, — тихо произнес директор, глядя на огонь в камине. По его личному запросу Северус Снейп, с лицом, выражающим крайнюю степень скептицизма, доставил флакон с бесцветной, кристально чистой жидкостью. Это был «Веритасерум» особой очистки, который Снейп готовил недели — не для допросов, а для тех, кому не хватает духу признаться в очевидном. — Альбус, это безумие, — прошипел Снейп, ставя флакон на стол. — Если они убьют друг друга до завтрака, я не буду заниматься воскрешением. — О, Северус, я уверен, что они скорее найдут друг друга, чем уничтожат, — блеснули очками-полумесяцами глаза директора. Вечер того же дня. Кабинет директора был залит мягким светом свечей. На столе дымился ароматный чай и стояли вазочки с печеньем. Драко и Гермиона сидели в креслах, сохраняя дистанцию в добрых пять метров, и обменивались такими взглядами, что чай в чашках, казалось, вот-вот закипит от ярости. — Я вызвал вас, как старост, чтобы обсудить... вопросы дисциплины, — начал Дамблдор, разливая чай. — Но сначала — угощайтесь. Это редкий сорт, привезенный из далеких стран. Когда чашки были опустошены, Дамблдор загадочно улыбнулся. — Прошу прощения, друзья мои, мне срочно нужно проверить состояние горгульи на входе. Задержитесь здесь, обсудите текущие задачи. Не скучайте. Он вышел, бесшумно притворив тяжелую дверь. Тишина, повисшая в кабинете, была густой, как патока. Прошло пять минут. — Опять ты пялишься на меня так, будто я съела твой завтрак, Малфой? — первой не выдержала Гермиона, отставляя чашку. — У тебя есть какие-то претензии к отчету? Драко хотел ответить что-то язвительное, по привычке выплеснуть накопленный за день яд, но… слова застряли. Внутри него что-то щелкнуло. Язык стал непослушным, а мысли, обычно скрытые за семью печатями слизеринской гордости, начали рваться наружу. — У меня претензии не к отчету, Грейнджер, — голос Драко прозвучал пугающе искренне, хрипло и тихо. — У меня претензии к тому, что я не могу перестать думать о тебе ни на секунду. Я ненавижу то, что ты делаешь со мной, потому что рядом с тобой я чувствую себя жалким трусом, который готов сжечь ради тебя весь этот проклятый мир. Гермиона хотела съязвить в ответ, сказать что-то вроде «какая дешевая лесть», но её рот сам собой открылся для иного признания. — Я тоже, — её голос дрожал. — Я презираю тебя за твою наглость, но каждый раз, когда ты не смотришь на меня, я чувствую холод, от которого не спасают даже чары согревания. Я злюсь на тебя, потому что ты — единственное, что в моей жизни не поддается логике, и это... это меня сводит с ума. Они оба замерли, глядя друг на друга с ужасом. Зелье работало. Скрывать правду было невозможно — она вырывалась из них, как пар из перегретого котла. — Ты... ты тоже это чувствуешь? — Драко поднялся, его движения были нервными. — Ты тоже не спишь ночами, потому что чувствуешь, как я мечусь по своей спальне? — Каждый раз, — выпалила Гермиона, сжимая кулаки. — Я ненавижу тебя за это, Малфой! Ненавижу за то, что ты занял всё место в моей голове! — А я ненавижу тебя за то, что ты стала для меня важнее, чем моя собственная жизнь! — он сделал шаг к ней, и в его глазах, лишенных привычного высокомерия, стояли слезы. Он не был напуган — в его взгляде читалось отчаяние человека, который теряет всё. Он накрыл её губы своими — не с нежностью, а с жадностью и яростью, пытаясь заглушить её гнев своим собственным признанием. Гермиона замерла на секунду, ошеломленная напором. Но через мгновение в ней вскипела ответная волна возмущения. Она с силой оттолкнула его и, размахнувшись, влепила ему звонкую пощечину. Звук эхом разнесся под сводами кабинета. Голова Драко дернулась в сторону, на щеке проступил ярко-алый след, но он даже не поморщился. — Ты... ты невыносим! — выдохнула она, сжимая кулаки. Ее плечи затряслись от подступивших рыданий. Это был гнев, переходящий в истерику — коктейль из действия зелья и собственной, невыносимой боли, которую она больше не могла удерживать внутри. Она не могла позволить ему видеть, как сильно он разрушил её привычный мир. — Ненавижу! — крикнула она, и этот крик, полный отчаяния, отразился от стен кабинета. Она не стала дожидаться ответа. Развернувшись на каблуках, Гермиона бросилась к выходу. Дверь кабинета Дамблдора распахнулась с таким грохотом, будто в него ударила молния. Она вылетела в коридор, даже не глядя, куда бежит, лишь бы оказаться подальше от этих серых глаз, которые теперь знали её тайну. Слезы, обжигая щеки, застилали ей путь, но она не замедляла шага. Драко остался стоять посреди кабинета, тяжело дыша. На его щеке горел отпечаток её ладони, а в ушах всё еще звучал её надломленный голос. Он был один — если не считать Дамблдора, который с нечитаемым выражением лица наблюдал за ним из своего кресла. Малфой медленно опустил руки. Зелье правды всё еще бурлило в крови, причиняя физическую боль от осознания собственной наготы перед всем миром. Он остался наедине с той самой правдой, которую так яростно пытался затолкнуть обратно в глотку, но теперь она была единственным, что у него осталось. И эта правда, как холодная сталь, теперь медленно резала его изнутри.