— Эпох о магии. Девочка-волшебница "Мадока": зеркало иного мира

Как бы то ни было, учебный день подошёл к концу. Лучи близившегося заката окрашивали пейзаж в красно-золотистые тона, призывая обычных людей поскорее расходиться по домам, чтобы успеть подготовиться к завтрашнему дню. Ученики школы разбредались кто куда: одни спешили к семье, другие собирались прогуляться с друзьями по городу, а третьи оставались в классах из-за необходимости дежурить. Одной из таких дежурных оказалась Каэде. Сказать честно, девушке даже нравилось это занятие: знание того, что она делает что-то полезное, и тихое чувство самоликования согревали её изнутри, пока она методично намывала полы. Эллиота она давным-давно отправила домой — есть и отсыпаться. Ей совсем не хотелось видеть, как лучший друг падает в обморок от истощения, дожидаясь, пока она завершит тщательную уборку. Чистоту в помещении Каэде навела такую, что класс можно было сравнить с операционной. Обычно после её дежурства всё натиралось до зеркального блеска: в тёмно-зелёной доске можно было увидеть собственное отражение, а тряпки были досконально выстираны и аккуратно разложены по порядку нарастания их размера. Закончив с доской, Каэде на мгновение замерла, вглядываясь в глянцевую поверхность. В лучах багрового заката её лицо казалось немного резче, чем у одноклассниц. Смешанная кровь русско-японского происхождения наградила её, братьев и сестру более острыми чертами лица — той самой чужой, непривычной красотой, из-за которой в детстве на них часто посматривали косо. Светло-голубые глаза Каэде, столь редкие для этих мест, смотрели из отражения усталым, но пугающе спокойным взглядом. Оставив последнюю тряпку сохнуть, девушка направилась к своему рюкзаку, чтобы проверить вещи. Особо её интересовало то, что было бережно завёрнуто в ткань на самом дне. Там прятался Самоцвет Души, уже заметно потемневший от той скверны, которую она впитала из Поцелуя Ведьмы на шее Феликайта. Но, кажется, не это её волновало. Взгляд, устремлённый на магический артефакт, стал мечтательным и грустным. Каэде отчаянно хотела верить, что рано или поздно станет такой же смелой и сильной, как та, кто всегда служил для неё примером, — её старшая сестра Аяка. Вздохнув, Каэде завернула Самоцвет Души обратно в синий платок, на котором белыми нитками были вышиты ромашки. Положив его на место, она направилась к выходу, окинув идеально чистое помещение последним взором. Опустевшие коридоры школы провожали её тихим эхом собственных шагов. Город медленно готовился к ночной жизни, зажигая фонари, которые мерцали, словно звёзды посреди неба, освещая дорогу заблудшим путникам. Каэде шла по знакомым улицам, то и дело поправляя лямку рюкзака и пытаясь сбежать от навязчивых мыслей. Но каждый раз, когда её путь пролегал через небольшой мост, ведущий к метро, сознание невольно откатывало время на три года назад. Туда, где она ещё помнила Аяку доброй. Аяка была старше на два года и являлась для Каэде главным кумиром. Когда старшая сестра только заключила контракт, она казалась сошедшей с небес воительницей — справедливой, сильной, смелой, способной без страха сражаться со злом и выворачивать его сущность наизнанку. Каэде до сих пор помнила, как Аяка возвращалась домой после каждой зачистки, нежно трепала Мэсэйоши по волосам и как они все вместе слушали песни по радио или на магнитофоне, который отец привозил из Нижнего Новгорода. История, связанная с этим самым мостиком, всплывала в памяти Каэде всякий раз, стоило ей здесь оказаться. ——— После одной из совместных прогулок по городу они остановились тут на закате, чтобы передохнуть и дать Мэсэйоши спокойно доесть его тайяки — бедняга во время ходьбы и оживлённой беседы умудрился трижды подавиться десертом. Аяка унаследовала от матери почти ту же внешность, что и младшая сестра: пепельно-белые волосы, светлую кожу и необычные светлые глаза, но вот характером пошла в отца — была такой же расчётливой, волевой, но умеющей хранить глубоко внутри искреннее добро. В какой-то момент, глягля на угасающее солнце, Каэде как бы невзначай спросила: — Слушай, Аяка. Не хочу к этому возвращаться, но мне правда интересно: ради чего вся эта борьба? Что она тебе даст? От неожиданности старшая Миядзаки на секунду растерялась. — Ну-у-у... Тяжеловато ответить прямо. Знаешь, мне проще будет процитировать отрывок, — прокашлявшись, девушка принялась говорить чётко, громко и с расстановкой: "Товарищ, верь: взойдёт она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!" — Правда, в нашем случае Омура, а не Россия, — улыбнулась Аяка. — Так что я хотела этим сказать? Рано или поздно эта борьба закончится, и моё имя запомнят. Вспомнят ту, кто спас город от кошмара. Однако всё сложилось совсем иначе. Магия стала для Аяки медленным ядом. Звезда надежды полностью угасла, а бесконечное противостояние с ведьмами и карателями безжалостно перекроило её сознание. Месяц за месяцем девушка менялась в корне, отдаляясь от образа заботливой сестры. С каждым боем темнел не только её Самоцвет Души, но и характер, превращая её в жёсткую, одержимую риском эгоистку. Оружие, которым она собиралась дарить мир своей семье, теперь жаждало только крови, заставив позабыть о первоначальной, благородной цели. ——— В один из дней, после особо тяжёлого сражения, Аяка просто заперлась в своей комнате. У неё не было сил даже на элементарные дела по дому. Родителей в то время вечно не оказывалось рядом из-за бесконечных командировок и работы, поэтому все бытовые обязанности легли на плечи Каэде, как и попытки заставить сестру съесть хоть ложку. Вечером Каэде тихо постучалась в спальню Аяки и вошла с подносом. Она принесла тарелку горячего мисо-супа и зелёный ромашковый чай, который их мама всегда заваривала в трудные дни. Аяка никак не отреагировала на появление младшей, лишь слабо погладила её по руке, когда та подошла вплотную к кровати, пытаясь покормить её с ложечки. Но старания были напрасны. Аяка лишь отвернулась к стене, глухо прошептав: — Каэде. Я понимаю, что ты волнуешься, но можешь оставить меня в покое? И без тебя тошно. Голос, ранее имевший звонкие, уверенные ноты, теперь казался абсолютно сухим, безжизненным. В нём сквозила лишь безграничная, удушающая усталость. — Аяка, пожалуйста, ты должна... — Каэде не сдалась и снова зачерпнула немного супа. Но сестра перехватила её руку на полпути, силой возвращая ложку в тарелку. — Я сказала "нет". А значит, ты сейчас же уйдёшь и оставишь меня одну до тех пор, пока я сама не выйду. Ты меня поняла? И то же самое передай Мэсэйоши. Каэде ничего не оставалось, кроме как подчиниться, оставляя сестру наедине с её разрушающимся миром. Долго это продолжаться не могло. В одной из следующих битв излишняя спешка и неоправданный риск сыграли с Аякой злую шутку: она подставилась под прямой удар ведьмы, не оставив себе ни единого шанса на спасение. Каэде узнала об этом от Эцуко — сестры-двойняшки Эллиота, которая тоже участвовала в той роковой схватке. Смерть человека, бывшего для неё абсолютным идеалом, надолго выбила девочку из колеи. Первые недели Каэде совсем не могла есть, из-за чего потеряла три килограмма, а её гиперопека над Мэсэйоши — единственным родным человеком, который у неё остался, — возросла втрое. В какой-то момент это начало перерастать в тотальный, удушающий контроль. Но нервы Мэсэйоши тоже были не резиновыми. В один из дней, когда Каэде окончательно перешла черту, полезла обыскивать вещи младшего брата и попыталась конфисковать то, что, по её мнению, могло его погубить, парень не выдержал. — Хватит следить за каждым моим шагом! Мне не три года и не пять, чтобы ты контролировала меня настолько радикально! — Я всего лишь беспокоюсь о твоём здоровье! — кричала в ответ Каэде. — А если ты сломаешься и пойдёшь следом за сестрой?! Если погибнешь из-за какой-нибудь глупости?! Ты понимаешь, что я этого просто не переживу?! — Ты слишком зациклилась на её смерти, Каэде. Слишком зациклилась. Помощь в данном случае нужна только тебе самой! После этой фразы девушка смутно помнила свои эмоции. Но хлёсткий звук удара по щеке и собственные жестокие слова она не забудет никогда: — Ты просто неблагодарен за мою заботу и защиту! Тот звонкий удар до сих пор стоял у неё в ушах. Мэсэйоши тогда ничего не ответил. Он лишь посмотрел на неё взглядом, полным глухой обиды и гнева, развернулся и ушёл к себе, заперев дверь на защёлку. С той ссоры их общение стало сухим и коротким. Брат начал стремительно отдаляться, прячась в своей комнате за стопками книг по физике и геометрии, постепенно закрываясь от неё в собственном, глухом мире. А Каэде... После этого девушку ещё долго всю трясло. Сидя в удушающей темноте пустой кухни, она смотрела на свою ладонь — ту самую, которой ударила брата. Ей казалось, что насилие — это их семейное проклятие. Сначала оно превратило в монстра и сожрало заживо Аяку, а теперь медленно добралось до неё самой. Она рушила единственное, что поклялась защитить. На глазах закипали горькие, беспомощные слёзы. — Долго ты будешь здесь горевать по тому, что уже никак не изменишь? Голос прозвучал из темноты подоконника — пугающе монотонный, без единого намёка на человеческое сожаление или презрение. Каэде резко вскинула голову, судорожно вздохнув от испуга. На фоне оконного стекла, залитого лунным светом, сидел маленький белый зверёк с длинными ушами и неподвижным рубиновым взглядом. Она знала о нём. Смутно, по обрывкам бредовых фраз, которые Аяка шептала перед смертью, Каэде догадывалась, кто заключает союзы с девочками. Перед ней сидел палач её сестры. — Уходи... — выдохнула она, пятясь спиной к кухонному гарнитуру. — Тебе мало Аяки? Зачем ты пришёл? — Каэде Миядзаки. У меня есть к тебе выгодное предложение, — зверёк даже не шевельнулся, его пасть оставалась закрытой, а голос звучал прямо в её сознании. — Твой потенциал огромен. Ты можешь загадать абсолютно любое желание, какое только способно родиться в твоём сердце. А взамен ты станешь волшебницей и обретёшь силу. Силу. То самое слово, которое превратило Аяку в чудовище. Каэде зажмурилась, вспоминая её сухой, безжизненный шёпот в тёмной спальне. Вспоминая пощёчину, которую сама только что отвесила Мэсэйоши. Борьба — это грязь. Оружие — это яд. Если этот мир можно спасти, то только без единой капли крови. Без жестокости. Девушка открыла глаза, и её светло-голубой взгляд встретился с мёртвыми рубинами Кьюбея. Больше сомнений не было. Она исправит ошибки Аяки. Она защитит брата. — Я хочу стать той, кто сможет дарить близким и родным защиту и безопасность, — чётко, наперекор звенящей тишине произнесла Каэде, чувствуя, как внутри разгорается фанатичное пламя. — Но я хочу навсегда лишиться потребности в применении насилия к кому-либо ради достижения целей. Кьюбей лишь плавно склонил голову набок, уши его дрогнули, а на мордочке застыло подобие вечной, сытой усмешки. — Твой контракт принят. Тьму кухни прорезала вспышка чистого, ослепительно-белого света. Тогда, сжимая в ладони новорождённый, сияющий Самоцвет Души, Каэде ещё не понимала, какую страшную ловушку захлопнула за собой. Лишив её способности к насилию, Кьюбей лишив её возможности атаковать. Её магия могла умиротворять, лечить и закрывать собой — но она физически не могла нанести удар ведьме. Она обрекла себя на полное бессилие в одиночном бою, сделав себя живым щитом, обречённым лишь впитывать чужую грязь и слепо уповать на Закон Цикла... Из воспоминаний Каэде вырвал едва заметный свет, струящийся из-под двери её квартиры. Прошлое мгновенно рассеялось. Девушка могнула, обнаружив, что уже стоит в тёмном коридоре собственного дома. Тихо разувшись, она первым делом посмотрела на место, где стояла обувь: кроме её собственных туфель в прихожей ничего не было. Значит, Мэсэйоши вновь ушёл бродить по улицам города. — Надеюсь, ты вернёшься хотя бы к полуночи... — в пустоту прошептала Каэде, направляясь в свою комнату, дабы переодеться. Вскоре аккуратная, идеально чистая школьная форма сменилась просторной чёрной футболкой и такими же шортами до колен. Поверх девушка повязала синий фартук — она физически не могла уснуть, не зная, что еда на завтрашний день уже готова. На кухне царил густой мрак, точь-в-точь такой же, как в ночь, когда Кьюбей впервые пришёл заключить с ней контракт. Как и во всей квартире, здесь царил идеальный порядок. В холодильнике, на отдельной полке, лежали заранее купленные продукты для рецепта, который Каэде планировала приготовить ещё со вчерашнего дня. Рядом с раковиной преданно ждали две миски: с порцией вчерашней, но заботливо разогретой еды и свежей водой — специально для Кьюбея, если инкубатор решит явиться. На подоконнике, возле плиты, стоял старый отцовский магнитофон с аккуратной коробочкой кассет. Дабы готовить было не так скучно, Каэде безошибочно вытащила нужную ленту и включила "Смуглянку", прежде чем приняться за куриное карри с овощами. Готовка проходила спокойно и монотонно. Для девушки это давно стало таким же обязательным ритуалом, как и уборка. Промыть рис, поставить его вариться, нарезать куриное филе и овощи, обжарить мясо в пряном соусе, слегка припустить овощную нарезку... После этого она сложила всё в глубокую форму и отправила доходить до готовности в духовку. Так в блюде оставалось меньше жира и гари, чем при долгой жарке, но при этом курица не получалась сухой, как на пару. Размеренные кулинарные рассуждения под бодрый темп старой музыки умиротворяли и помогали сбросить дневную усталость. Старшая Миядзаки управилась быстро: уже через час кухня наполнилась пряным ароматом. Сама Каэде голода не чувствовала, её собственный аппетит сейчас был равен нулю. Она методично разложила горячее карри по трём контейнерам, плотно обтянула их пищевой плёнкой и со спокойной душой отправилась готовиться к ночному отдыху после этого бесконечно долгого дня.