mein lieber engel

Сентябрь радовал своей погодой толпящихся у чугунных ворот серого замка начала прошлого века детей и их родителей. Среди приехавших были мальчишки-подростки, вернувшиеся с летних каникул и уже ищущие своих друзей в толпе, были мамы, поправляющие свои модные шляпки и дающие наставления несносным отпрыскам, были отцы в костюмах с папиросами в зубах, нервно постукивающие толстыми пальцами по капотам машин и поддакивающие наставлениям матерей. Люди суетились, проверяли вещи в кожаных чемоданах, прощались до Рождества, дети обещали писать письма, а родители — высылать деньги и сладости. В гуще прощающихся, на асфальтированной парковке, стоял дорогой автомобиль, на который пялились и показывали пальцами дети и завистливо оглядывались взрослые, владельцы бюджетных Опелей. Из черного багажника Мерседеса шофер в форме аккуратно доставал и складывал на землю чемоданы, стопки учебных книг, перетянутых веревкой, и фехтовальное обмундирование. Около машины стоял шестнадцатилетний парнишка с нежным женственным лицом, он неловко переминался с ноги на ногу и кусал ноготь большого пальца на левой руке. От отца он всегда получал подзатыльники за эту вредную привычку, но сейчас отца нет рядом, и можно бороться со стрессом любимым способом. — Господин Оскар, мне стоит остаться с вами до того, как откроют ворота, или я могу быть свободным? — спросил слуга-водитель. — Нет, Альберт, останься... — парень попытался найти оправдание своей просьбе и покосился на однокашников, которые уже сбились в стайку и хищно смотрели в сторону его машины. Оправдание было трусостью. — просто останься... Оскар никак не мог привыкнуть к тому, что перед слугой можно не оправдываться, можно просто приказывать просто по своему усмотрению и не объяснять зачем и почему. Оскару, однако, никогда не хотелось никому приказывать, и он был бы больше рад, если бы, вместо Альберта, рядом с ним сейчас была мама. Он бы, в отличие от многих его сверстников, не постеснялся бы обняться и поцеловаться с ней на прощание. Но мамы не было, был только личный водитель, и поэтому, когда ворота пансиона открылись и на пороге здания появился директор, Альберт попрощался с парнишкой и уехал в числе первых провожающих. — Ну что, вернулся, наш «фройляйн фон Дитрих»? — послышался за спиной голос одного из подростков-однокашников, как только черный Мерс скрылся из виду. — А мы уже успели по тебе соскучиться. *** На белом подоконнике в лазарете с самого утра стояла зелёная бутылка вина. Облокотившись на оконную раму, на подоконнике по-турецки сидел мужчина лет тридцати, смуглый брюнет с тёмными глазами. На больничной кушетке, закинув ногу на ногу, сидела медсестра, в белой маленькой ручке она держала железную больничную кружку с номером, за неимением бокала. Медсестра развязанно болтала, а мужчина, прислонившись лбом к холодному стеклу, рассматривал прибывших учеников. Он и сам только недавно прибыл в пансион на место старого учителя фехтования и осваивался в широких каменных коридорах бывшего замка. Машины и люди на парковке уже порядком надоели молодому фехтовальщику, среди мелькавших внизу учеников он не заметил ни одного подходящего. Он вполуха слушал пьяную болтовню новой коллеги по работе, ее жалобы на строгое начальство и несносных учеников, а также на одиночество душевное и физическое. Фехтовальщик перевел взгляд с медсестры на окно, год обещал быть скучным.