Эхо Неверленда

*От автора* 1888 год. 25 июня. Штат Индиана. США. Проливной дождь, словно невидимый палач, бичевал грязные улицы Штат Индианы. Каждый крупный, ледяной удар капли по мокрой земле отдавался где-то глубоко в груди Майкла, будто вторя его собственной боли. Сегодня ему снова не повезло, и это "снова" звучало как приговор, эхом отзываясь в каждой клеточке его измученного тела. Солнце давным-давно скрылось за тяжелыми, свинцовыми тучами, но даже в полдень его лучи редко пробивались сквозь завесу уличной пыли и нищеты, нависающей над районами, где жили такие, как Майкл. Из-за системной дискриминации все "черные" были вытеснены из многих квалифицированных профессий, что лишало их не только заработка, но и малейшего шанса на достойную жизнь. Майкл, с его врожденной деликатностью и стремлением к совершенству, пытался быть кем угодно: официантом в пыльных забегаловках, кулинаром, извозчиком, чья спина ныла от бесконечных рейсов, домашней прислугой в домах "белых" граждан, где каждый его шаг оценивался с презрением. Но тщетно. Всегда находились те, кто цеплялся за любую мелочь, лишь бы найти предлог не платить, лишь бы унизить. Сегодняшний случай был особенно горек. Майкл снова шёл из дома "белых" людей, в котором проработал три долгих, унизительных дня. Он был добр к ним, старался изо всех сил, но они обвинили его в том, что он… осмелился общаться и играть с их сыном. Маленький Артур, мальчик лет шести, сидел в гостиной, прижав к груди старенького оловянного солдатика, и его глаза, полные печали, смотрели на мир через окно. Майкл просто заметил эту детскую грусть. Его сердце сжалось от сочувствия. Он тихо подошёл, присел на корточки, и мальчик, заметив мягкую, искреннюю улыбку на лице Майкла, тут же расцвел. Они стали общаться, делиться секретами игрушечного мира. Смех Артура, чистый и звонкий, наполнил дом, и Майкл почувствовал редкий момент человеческого тепла. Но эта идиллия длилась недолго. Через какое-то время в комнату зашли родители мальчика – люди чуть выше среднего общества, их лица были бледны от надменности и уверенности в своем превосходстве. Им не понравилось. Не понравилось, что их сын, играет с тем, кто должен ходить под ними, кто по их мнению, был не более чем вещью. – Что вы делаете в комнате нашего сына, ничтожество? – холодно бросил отец, а мать мальчика испуганно притянула сына к себе, словно Майкл был заразен. – Я… я просто пытался развеселить Артура, сэр, ему было грустно...– пробормотал Майкл, чувствуя, как внутри все сжимается. – Развеселить? Ваш удел – работать, а не развлекать! Вон! Вы не выполнили свои обязанности! Вон, я сказал! – голос мужчины был подобен кнуту. Его вышвырнули из дома, не заплатив ни цента за три дня тяжелого труда. Майкл просто стоял под начинающимся дождем, ощущая обжигающую несправедливость и привычную боль в груди. Сейчас он шёл по сырой, скользкой грязи, где мутные лужи отражали тусклые огни редких газовых фонарей, больше похожих на затухающие угольки. Небо плакало вместе с ним. Майкл натянул на лицо платок, чтобы скрыть свою кожу, которая казалась ему клеймом. Он шёл вперед, погруженный в глубокие раздумья о своей жизни, о бесконечном круге унижений и о том, как, черт возьми, жить дальше в этом мире, где тебя не считают человеком. Голодный желудок сводило, тело ныло от усталости, а душа была вывернута наизнанку. Когда он проходил мимо уличных торговцев, чей товар тускло мерцал под скудными навесами, Майкл заметил прилавок с хлебом. Запах свежей выпечки, такой простой и такой недоступный, ударил ему в нос, вызвав болезненный спазм в животе. Он нащупал в кармане своих старых, протёртых штанов четыре цента – единственное, что у него оставалось. Должно было хватить. Майкл подошёл к торговцу, мужчине с усталым лицом, который прятался под дырявым тентом. – Добрый вечер, – голос Майкла был тихим, почти неразличимым сквозь шум дождя. – Подскажите, сколько стоит буханка хлеба? – Добрый вечер, – отозвался торговец, его взгляд был равнодушным, привычным к чужой беде. – Четыреста пятьдесят грамм, четыре цента. Майкл почувствовал, как сердце ёкнуло. Эти четыре цента, лежавшие в его руке, были последними. Последними до следующего чуда, которое, как он знал, никогда не произойдет. Но кушать хотелось невыносимо, каждый нерв кричал от голода. Он тяжело кивнул. – Хорошо, – его голос надломился. – Можете тогда дать одну буханку, пожалуйста? – Да, конечно! – мужчина робко, почти виновато протянул одну буханку, завернутую в тонкую бумагу. Он, вероятно, видел много таких глаз. Майкл оплатил, почти механически взяв хлеб, и побрёл в противоположную сторону от торговцев, прочь от их скудных огней, вглубь мокрых, тёмных улиц. Он шёл, сжимая в руке драгоценный свёрток, и запах хлеба дурманил голову. Вскоре он свернул в жилой район, который был очень беден – ряд полуразвалившихся домов, покосившихся лачуг, где сквозь щели ветер свистел в прогнивших досках, а окна были затянуты грязной тряпкой вместо стекла. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахами гниющего мусора, сырости и безнадёжности. Вдруг, в тени одного из домов, Майкл увидел троих детей. Мальчика лет пятнадцати, девочку лет десяти и совсем крохотного мальчугана лет шести. Они были похожи, и Майкл сразу понял, что это братья и сестра. Они сидели прямо на грязной, мокрой земле, прижавшись друг к другу, их тела дрожали от холода и истощения. Худые, грязные, с ввалившимися глазами, полными отчаяния и голода, они смотрели в никуда. Майкл посмотрел на свою буханку хлеба, которую купил всего десять минут назад. Его единственный источник пропитания. Но при виде этих детей, его собственный голод на мгновение отступил. В их глазах он увидел себя – беззащитного, брошенного, забытого. Он подошёл к ним, сердце сжалось от жалости. – Привет, малыши, – его голос был мягким, почти нежным. – Держите. Он протянул им хлеб. Его единственный хлеб. – Это вам, берите, – Майкл улыбался, пытаясь скрыть свою собственную боль за платком, который он машинально поднял выше, чтобы никто не увидел его цвет кожи, чтобы никто не придрался. Дети, сначала недоверчиво, потом с проблеском надежды в глазах, улыбнулись в ответ. Их улыбки были такими же хрупкими, как их тонкие тела. Их старший брат медленно потянулся за хлебом. На его руках Майкл заметил синяки, старые и свежие, словно от побоев. Майклу стало не по себе от ужасной мысли: этих детей, возможно, избивают дома, или, что ещё хуже, им приходится драться за еду на улицах, выживать в этой безжалостной реальности. От мысли о драке Майкла передёрнуло. Но вдруг из дома, у которого сидели дети, вышел мужчина. Он был крупнее Майкла, с грубым, ожесточенным лицом, его глаза горели злобой. Дети отбежали, видать испугались его. – Эй ты, ублюдок! Отошёл от моих детей быстро! – мужчина тут же оказался рядом с Майклом, его рука с силой толкнула. Майкл врезался в стену соседнего дома, едва не потеряв равновесие. От удара платок сполз с его лица, и мужчина увидел цвет кожи Майкла. Ярость в его глазах вспыхнула с новой силой, превращаясь в чистую, звериную ненависть. – Пошёл вон отсюда, ублюдок цветной! – Мужчина ударил Майкла кулаком в лицо. Резкая, пронзительная боль пронзила его. Из носа хлынула тёплая кровь, стекая по губам, смешиваясь с дождевой водой. Майкл стал отходить, пытаясь увернуться, но вдруг откуда ни возьмись появились другие мужчины, четверо, словно выросшие из мокрой земли – видать, друзья или соседи этого мужика, их лица были искажены злобой и предвкушением. Они стали окружать Майкла, их тени вытянулись в призрачные руки, готовящиеся схватить. Майкл, словно загнанный кролик в клетке, смотрел на них со смертельным страхом в глазах. Сзади была стена чужого дома, а впереди – стена из ненависти. Он понял, что бежать некуда. --- Мужики поволокли Майкла, как мешок, по скользким, грязным улицам, прежде чем швырнуть его в темный, вонючий переулок, где царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь глухим стуком капель и их собственным тяжёлым дыханием. Здесь было невероятно сыро, холод пронизывал до костей, а воздух был густым от запаха плесени, гниющего мусора и нечистот. Место, куда сбрасывали всё ненужное, и Майкл почувствовал себя именно таким – ненужным, выброшенным, мусором. Они швырнули его на землю. Удар о мокрую, каменистую поверхность вышиб из него последний воздух, заставив застонать. А затем началось. Кулаки и ботинки посыпались со всех сторон, беспощадно, методично. Они пинали его в живот, в рёбра, в голову. – Негр! – прошипел один. – Грязный цветной! – добавил другой, его голос звучал так, будто он плевал на Майкла. Каждое слово, каждый удар вгонял Майкла глубже в комплексы, которые он носил с собой всю жизнь, словно железные оковы. Он ненавидел. Ненавидел свой цвет кожи, эту тёмную, проклятую метку, которая делала его объектом презрения. Ненавидел свою внешность, которую они так жестоко уродовали. Ненавидел свои кудрявые волосы, которые сейчас были липкими от грязи и крови. Ненавидел свой цвет глаз, которые они хотели выдавить. Ему не нравился его большой нос, который на данный момент был сломан, из-за ударов, криво съехав набок, причиняя невыносимую, пульсирующую боль. Он ненавидел себя всего, каждую часть своего тела, которая так отчаянно цеплялась за жизнь, в то время как он сам желал исчезнуть. Майкл, как маленький ребёнок, свернулся в жалкий комочек, закрывая голову и лицо руками, пытаясь защитить себя от града ударов. Ему было больно – так больно, что казалось, кости трещат, мышцы рвутся. Ему было плохо, невероятно, невыносимо плохо. Каждое новое движение, каждый удар отдавались во всём теле жгучей агонией. В ушах звенело, перед глазами плыли красные круги, и он чувствовал, как жизнь, эта такая нежеланная, такая несправедливая жизнь, медленно, предательски покидает его тело, капля за каплей утекая вместе с кровью, пропитывающей его одежду и холодную, грязную землю. Он больше не чувствовал ненависти к ним. Он чувствовал лишь пустоту, желание, чтобы всё это просто закончилось. Вдруг один из мужиков, самый крупный и жестокий, склонился над Майклом, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой ненависти, смешанной с отвращением. – Слышь, негр! – прорычал он, грубо хватая Майкла за воротник рубашки, от чего разорванная ткань ещё сильнее впилась в разбитую кожу. – Смотри на меня, ублюдок! Смотри, я сказал! Майкл, медленно поднял затуманенный взгляд. Его лицо было месивом из крови, грязи и опухолей, но в его глазах ещё теплилось последнее пламя сознания, полное боли и смирения. Ему было нестерпимо плохо, каждый вздох отдавался острой болью в груди и сломанном носу, но он выполнил приказ. Мужчина, ухмыльнувшись, достал из кармана длинный, тускло блестящий нож. В его глазах отразился огонь газового фонаря, превращая его зрачки в хищные щели. – Знаешь, не каждому везёт в этом мире, – проговорил он, смакуя каждое слово, как яд. – И тебе не повезло. Ты никто и звать тебя никак. А твоя доброта! Нахер она никому не нужна. Ты просто негр, от которых надо избавляться! С этими леденящими душу словами, произнесёнными с абсолютным хладнокровием, нож резко вошёл в живот Майкла. Глубоко. Пронзительно. Холодное лезвие разорвало плоть, мышцы, достигая внутренних органов. Майкл почувствовал пронзающую боль, которая мгновенно распространилась по всему телу, но на его губах не дрогнул ни один мускул. Он даже не вскрикнул. В этот момент, когда его собственная кровь хлынула на холодную землю, Майкл ощутил странное, почти блаженное облегчение. Наконец-то. Наконец-то это кончается. Он был рад. Рад, что его мучительная жизнь подходит к концу, что боль скоро утихнет. Он увидит маму, своих братьев и сестёр, которых так давно не встречал, чьи лица лишь изредка приходили к нему во снах. Он был рад этому. Его глаза, ещё секунду назад полные смертной тоски, теперь стали тускнеть, в них угасал свет, словно пламя свечи, которую погасил резкий порыв ветра. Мужчина, державший его за воротник, тут же вытащил нож, и бездыханное тело Майкла обмякло, беспомощно рухнув на грязную, залитую кровью землю. Остальные мужики, молча, бросили на него последний презрительный взгляд. Их дело было сделано. Они развернулись и быстро скрылись в сырой темноте переулка, оставив Майкла лежать там, как никому не нужную вещь, как выброшенный мусор, которому никто даже не бросит последний взгляд. Дождь усилился, смывая следы крови, смешивая её с грязью, будто пытаясь стереть память о произошедшем. --- Спустя, возможно, минут пять, когда шум дождя стал единственным звуком в переулке, к безжизненному телу Майкла подошёл силуэт. Это был полицейский, его плащ блестел от воды, а лицо было скрыто в тени широкополой шляпы. Он присел рядом с телом, его движения были осторожными, почти бесшумными. Человек внимательно осмотрел Майкла, его бледное лицо, застывшую гримасу боли, сломанный нос и кровавую рану в животе. Он склонился ниже, пальцы в перчатке коснулись шеи, проверяя пульс. Ничего. Пульса не было. Полицейский посмотрел в стеклянные, немигающие "глаза оленёнка", которые смотрели прямо в серую пустоту небес. В них уже не было ни страха, ни боли, только безжизненное отражение облаков. Человек медленно огляделся, надеясь, что никто не видит его в этом забытом уголке города. Убедившись, что он один, он осторожно прикрыл глаза Майкла, опустив ему веки. На мгновение повисла тяжёлая тишина. Затем полицейский, чье лицо оставалось скрытым, сделал нечто совершенно неожиданное. Он склонился над шеей Майкла, его движения были точными и хищными. Раздался тихий, отвратительный хруст, и полицейский впился зубами в кожу Майкла, начиная пить его кровь, выпивая её до последней капли, словно зверь, утоляющий вечную жажду. Отстранившись от безжизненного тела, он вытер губы рукавом и достал из внутренней одежды маленький, острый нож. Одним ловким движением он порезал свою собственную ладонь. Алая, тёмная кровь мгновенно выступила из раны, капая на грязную землю. Но вместо того, чтобы дать ей стечь, он поднёс раненую руку к губам Майкла, приоткрывая их. Капля за каплей, его собственная кровь начала стекать, попадая в рот Майкла, смешиваясь с остатками его собственной, засохшей крови. – Давай, сынок, давай, – прошептал мужчина, его голос был низким и хриплым, полным какой-то древней, мистической силы. Он поднёс руку ещё ближе ко рту Майкла, вливая в него жизнь. И вдруг, словно по волшебству, произошло невозможное. Ладони Майкла, которые ещё секунду назад были безжизненно расслаблены, медленно, с усилием сжались в кулаки. Грудная клетка вздрогнула, будто делая первый вдох после вечности, а его раны затянулись, сломанный нос стал нормальным, таким каким он был и раньше. Затем, его глаза распахнулись. Но это были уже не те глаза оленёнка, полные страха и печали. Они горели. Ярким, неистовым, кроваво-красным пламенем. Мужчина, склонившийся над ним, медленно поднял уголок губ в довольной улыбке. – С возвращением, сынок, – произнёс он, его голос звучал как шёпот из самой бездны. – Моё имя Билл Брэй. А твоё?