Встречи с Шутом Полонёном 2

1. ⭐️ Ночь над училищем № 383 лежала тяжёлая, бархатная, пропитанная запахом сырости и сосновой хвои. Я завершал обход — сад, озеро, южное крыло. Луна висела низко, отбрасывала на дорожки длинные, ломаные тени. Брошь в виде осы на моей мантии тускло поблёскивала, словно предупреждая: кто-то нарушает покой. И я услышал. Не звук — скорее, отсутствие звука. Тишину, которая была слишком правильной, слишком выверенной. Такую тишину создают те, кто боится дышать. Оранжерея. Дверь приоткрыта — непозволительно, вопиюще. Я вошёл бесшумно, привычно сливаясь с полумраком. Внутри пахло влажной землёй, орхидеями и чем-то сладковатым, почти болезненным — так пахнут цветы, что распускаются только ночью. И там, среди переплетения лиан и стеклянных стен, стоял Элиан Вейр. Староста Истинного факультета. Гордость преподавательского состава. Мальчик, о котором в досье было написано: «безупречен в поведении, образцов в учёбе, достоин подражания». Он стоял спиной ко мне, опираясь лбом о запотевшее стекло, и его плечи — обычно такие прямые, такие гордые — мелко, часто дрожали. Я остановился в трёх шагах. Не окликнул. Не потребовал объяснений. Вместо этого я позволил тому, что другие называли моим даром, а я — усталым проклятием, сделать свою работу. Я увидел не «образцового старосту». Я увидел мальчика, который три месяца не спал нормально. Который писал письма домой и сжигал их, не отправляя. Который улыбался на собраниях так безупречно, что никто не замечал, как у него дрожат руки под столом. Я увидел, как он приходил сюда, в оранжерею, каждую ночь — не нарушать правила, а просто подышать. Единственное место, где ему не нужно быть идеальным. Я выдохнул тихо, незаметно. И сделал то, чего не делал никогда в своей практике. Я нарушил протокол. Не окликнул его официально. Не потребовал представиться. Вместо этого я просто снял мантию — медленно, без спешки, позволяя тяжёлой ткани соскользнуть с плеч — и накинул её ему на плечи. Тёплую, ещё хранящую моё тепло. С запахом лимонного чая и старой бумаги. Элиан вздрогнул. Обернулся. Его глаза — серые, почти прозрачные, как зимнее небо — были красными. На ресницах висели слезы, не стёртые. Он выглядел так, словно его застали на месте преступления, и это было правдой. Только преступлением была не ночь в оранжерее, а то, что он позволил себе быть живым. -"Сэр..."— голос его сорвался. —"Я... я могу объяснить..." -"Молчите, мистер Вейр,"— сказал я. Тихо. Без той стали, что обычно звучала в моём голосе в таких случаях. —"Вы не можете объяснить то, чего не делали. Вы не нарушали правил. Вы просто... дышали." Он моргнул. Слёзы повисли на ресницах, не падая. -"Но оранжерея после отбоя закрыта,"— прошептал он, по привычке цитируя устав. —"Пункт сорок семь, параграф девятый." Я усмехнулся. Той самой усмешкой — ироничной, почти хищной, — но в ней не было угрозы. -"Вы знаете устав наизусть,"— сказал я, делая шаг ближе. —"Это похвально. Но вы забыли один нюанс. Пункт сорок семь не действует, если нарушитель находится в обществе префекта. А я,"— я чуть наклонил голову, —"только что решил провести внеплановую проверку флоры. В вашу честь." Элиан не улыбнулся. Но что-то в его лице дрогнуло — трещина в идеальной маске, сквозь которую проступил настоящий, живой, отчаянно уставший мальчик. Я поднял руку. Медленно, давая ему время отстраниться, если захочет. Мои пальцы коснулись его щеки — холодной, влажной от слёз — и большим пальцем осторожно, почти не касаясь, провели под его глазами. -"Вы плакали,"— констатировал я. -"Я..."— он попытался отвести взгляд. Я мягко, но властно повернул его лицо к себе. -"Смотрите на меня, Элиан." Впервые за всё время я произнёс его имя без «мистер». И он это услышал. Затаил дыхание. -"Вы так долго были идеальным,"— сказал я, и в моём голосе впервые за много лет прозвучало что-то, похожее на усталость. Мою собственную. —"Так долго носили эту маску, что забыли, как она выглядит снизу. Я вижу вас, Элиан. Всех вас. И это,"— я чуть наклонился ближе, и мои губы оказались в опасной близости от его виска, —"гораздо опаснее любого нарушения устава." Он дрогнул. Не отстранился. Его рука — тонкая, бледная, с чернильным пятном на среднем пальце — медленно, словно против воли, поднялась и легла на край моей рубашки. Сжала ткань. -"Сэр..."— выдохнул он. —"Что вы со мной делаете?" -"Нарушаю собственные правила,"— честно ответил я. —"И, боюсь, мистер Вейр, вы — соучастник." Я не поцеловал его. Вместо этого я провёл губами по линии его челюсти — медленно, почти ритуально, оставляя не след, а обещание. Почувствовал, как его пульс срывается под моей ладонью, как его пальцы впиваются в мою рубашку, как он — впервые за долгое время — позволяет себе не быть идеальным. -"Вы будете приходить сюда каждую ночь,"— сказал я ему в ухо, и мой голос был тихим, властным, почти нежным. —"В восемь. После общего отбоя. И вы не будете прятаться. Вы будете ждать меня." -"А... что мы будем делать?"— его голос дрогнул. Я отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его глаза — серые, расширенные, живые. Впервые за три месяца. -"То, что префект делает с теми, кто доверил ему свою маску,"— ответил я. — "Мы будем учиться снимать её. По одной. По кусочку. И я,"— я позволил себе ту самую, хищную, ироничную усмешку, — "буду очень, очень строг, если вы попытаетесь надеть её обратно." За стеклянной стеной оранжереи луна медленно плыла сквозь облака. Где-то вдалеке пробил часовой колокол — полночь. Я накинул мантию обратно, поправил брошь-осу, и моя осанка снова стала безупречной. Но когда я протянул ему руку — не для того, чтобы увести, а просто протянул, ладонью вверх, — Элиан Вейр, образец Истинного факультета, вложил в неё свою ладонь. И не отпустил до самого рассвета. А на утро, на общем построении, когда он снова был идеален, когда его улыбка была безупречна, а спина прямa, я прошёл мимо, не глядя. Но он почувствовал. Я видел, как дрогнули его ресницы. И как чуть заметно — так, что заметил только я — его пальцы сжали край мантии. Ночь в оранжерее была только первой. 2.⭐️Я пришёл в оранжерею ровно в восемь, как и было условлено. Хотя «условлено» — слишком мягкое слово. Это был приказ, облечённый в форму обещания. И я знал — он придёт. Не потому что боится наказания, а потому что впервые за три месяца кто-то увидел его настоящего и не отвернулся. Дверь была приоткрыта. Как и вчера. Я вошёл бесшумно, и сразу почувствовал — что-то изменилось. Воздух был другим. Напряжённым, как перед грозой. Элиан стоял у того же стекла, но теперь он не плакал. Он стоял прямо, руки по швам, подбородок чуть приподнят. Идеальная осанка старосты. Безупречная форма. Маска на месте. Я остановился у двери, скрестив руки на груди, и просто смотрел. Долго. Так долго, что его идеальная поза начала медленно, почти незаметно, давать трещины. Плечи — на миллиметр. Дыхание — чуть чаще. Пальцы — едва заметно подёргиваются. -"Мистер Вейр,"— наконец произнёс я. Голос холодный, официальный, тот самый, что заставляет первокурсников замирать. —"Вы забыли, где находитесь?" -"Сэр?" - он моргнул. -"Оранжерея после отбоя,"— я сделал шаг внутрь, и дверь за мной бесшумно закрылась. —"Закрытое помещение. Доступ только по специальному разрешению. Которого у вас нет." Его глаза расширились. На мгновение — всего на мгновение — я увидел панику. Настоящую, неподдельную. Ту, что бывает у ребёнка, которого поймали на лжи. -"Но вы же..."— он запнулся. —"Вы же сказали..." -"Я сказал, что пункт сорок семь не действует, если нарушитель находится в обществе префекта,"— кивнул я, подходя ближе. —"Но я не сказал, что вы не нарушитель. Вы нарушитель, мистер Вейр. И ваша задача сегодня — признаться в этом." Он стоял неподвижно. Но я видел — видел сквозь маску, которую он так старательно надел — как внутри него всё сжимается. Как он борется. Как часть его хочет снова стать идеальным, правильным, безупречным. А другая часть — та, что я видел вчера — отчаянно хочет, чтобы я сорвал с него эту броню. -"Я..."— начал он. И остановился. -"Не «я»,"— мягко, но твёрдо перебил я. — "Скажите: «Я нарушил правила»." -"Я нарушил правила,"— повторил он. Голос дрогнул. -"Хорошо. А теперь скажите, какие именно." -"Я... я пришёл в закрытое помещение после отбоя." -"Продолжайте." -"Я... я не имел права..." -"Мистер Вейр,"— я остановился в шаге от него. Близко чтобы видеть, как дрожат его ресницы. —"Вы не просто пришли в закрытое помещение. Вы пришли сюда, чтобы спрятаться. Чтобы не быть тем, кем от вас ждут. Чтобы наконец-то быть слабым." Его губы дрогнули. -"Признайте это,"— сказал я. Тихо. Почти шёпотом. —"Скажите: «Я устал быть идеальным»." -"Я..."— его голос сорвался. —"Я не могу..." -"Можете,"— я поднял руку. Медленно. И коснулся его щеки — той самой, что вчера была мокрой от слёз. Сегодня — сухой, но горячей. —"Вы можете. Потому что я здесь. И я не уйду, пока вы не скажете." Он закрыл глаза. На секунду. На две. И когда открыл их снова — маска треснула. Не рассыпалась. Треснула. И сквозь трещину я увидел его настоящего. Уставшего. Испуганного. Живого. -"Я устал,"— прошептал он. —"Я так устал..." -"Знаю,"— я провёл большим пальцем по его скуле. И в этот момент он сломался. Не dramatic, не с рыданиями. Просто — его колени подогнулись. Он начал оседать, и я успел подхватить его, обхватив за талию, прежде чем он коснулся пола. -"Тихо, тихо,"— я усадил его на каменный бордюр у стены, сам опустился рядом. — "Дышите. Вместе со мной. Вдох... выдох..." Он дышал. Рвано, часто, но дышал. Его пальцы впились в мою рубашку — ту самую, белую, с высоким воротником — и не отпускали. -"Вы думаете, я не замечаю?"— спросил я, глядя перед собой, на переплетение лиан. -"Вы сжимаете край мантии на собраниях, когда кто-то говорит слишком громко? Отводите взгляд, когда преподаватели хвалят вас при всех? Как вы уходите последним из столовой, чтобы никто не видел, как вы едите — быстро, не жуя." Он не отвечал. Только дышал. Я повернулся к нему. Его глаза были закрыты. Но слёз не было. Только — спокойствие. Первое за долгое время. -"Снимите её,"— сказал я. —"Сейчас." Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И медленно — так медленно, как будто снимал с себя тяжёлую броню — расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Третью. Его пальцы дрожали, но он не останавливался. Я не помог ему. Не потому что был жесток. А потому что это должно было быть его решение. Его выбор. Его освобождение. Когда рубашка раскрылась до середины груди — бледная кожа, тонкие ключицы, учащённое дыхание — я наконец коснулся его. Не лица. Не руки. А груди. Ладонью. Плоской, тёплой. Почувствовал, как его сердце колотится под моей рукой — быстро, сильно, живо. Моя ладонь лежала на его груди. Под тонкой, влажной от пота тканью рубашки я чувствовал, как бьется его сердце — быстро, отчаянно, как птица, попавшая в капкан. Его кожа была обжигающе горячей, а пальцы всё ещё сжимали мою рубашку, притягивая меня ближе. 3.⭐️И в эту секунду, в этой пропитанной сладким запахом орхидей тишине, до меня с кристальной, отрезвляющей ясностью дошло: «я перешел черту.» Я — Шут Полонён. Префект. Человек, который годами высекал в себе ледяную корку беспристрастия. Человек, который видит людей насквозь, но никогда не позволяет себе смотреть на них долго. Элиан был уязвим. Он был сломлен, измотан, он искал опоры. А я, вместо того чтобы быть этой опорой, использовал его слабость, чтобы накормить собственное, глубоко спрятанное и эгоистичное желание. Моя рука дрогнула. Всего на долю секунды, но для меня, контролирующего каждый свой мускул, это было равносильно землетрясению. Я резко убрал ладонь с его груди. Воздух между нами мгновенно стал холодным, словно кто-то распахнул окно в зимнюю стужу. Элиан замер. Его серые глаза, только что светившиеся тихим, робким облегчением, расширились от непонимания. -"Сэр?"— выдохнул он, и в его голосе уже звенели первые нотки паники. —"Я... я сделал что-то не так?" Я не ответил сразу. Я смотрел на его раскрытую рубашку, на бледную кожу, на тонкие ключицы, и чувствовал, как внутри меня поднимается темная, липкая волна самобичевания и ярости. Ярости на себя. Медленно, подчеркнуто официально, я поднял руки. Мои пальцы — те самые, что минуту назад так нежно касались его лица — теперь двигались жестко, сухо, почти грубо. Я перехватил его запястья, отстраняя его руки от его же одежды, и начал застегивать пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Застегнул воротник под самым горлом. -"Вы неправильно поняли суть урока, мистер Вейр,"— мой голос прозвучал в оранжерее ровно и тихо, но в нем больше не было ни капли той мягкости, что звучала раньше. Теперь это был голос Префекта. Холодный, стальной, не терпящий возражений. —"Снять маску — не значит обнажить тело. Вы подменили понятия." Элиан побледнел. Его губы дрогнули, и я увидел, как в его глазах снова затягивается та самая трещина, которую я так старательно расширял. Он снова начал прятаться. -"Но вы же... вы же сказали, что я настоящий..."— прошептал он, и его голос сорвался. —"Вы сказали, что это я..." -"Я сказал, что вижу вас,"— перебил я, делая шаг назад. Теперь между нами было расстояние. Безопасное, мертвое расстояние. Я поправил манжеты своей безупречной рубашки, словно стряхивая с них невидимую грязь. —"Но то, что я вижу вас, не дает вам права забывать, кто я такой. И кто вы такой." Я посмотрел на него сверху вниз. Мой взгляд был тяжелым, давящим, и я заставил себя не моргнуть, не отвести глаза, не показать, как сильно у меня сейчас колотится сердце. -"Слушайте меня очень внимательно, Элиан,"— произнес я, и в тишине оранжереи мое имя, сорвавшееся с моих губ без титула, прозвучало как удар хлыста. —"Вы устали. Вы пришли сюда, чтобы найти утешение, и я позволил вам это, потому что вижу, как вам тяжело. Но вы ошибаетесь, если думаете, что моя доброта — это вседозволенность." Я наклонился чуть ближе, и от меня резко, удушливо пахло лимонным чаем и старой бумагой. -"Если вы когда-либо еще хоть раз коснетесь пуговиц своей рубашки в моем присутствии,"— я говорил медленно, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди, —"если вы позволите себе хотя бы намек на подобную фамильярность, я лично прослежу за тем, чтобы вас отчислили с Истинного факультета за моральную распущенность." Элиан вздрогнул, словно от пощечины. Его глаза наполнились слезами, но он не смел их уронить. -"Я сотру ваше безупречное досье в пыль,"— продолжил я, неумолимо, глядя ему прямо в душу. —"Я назначу вас на самые грязные работы в подвалах училища. И вы больше никогда не увидите меня, кроме как на общих построениях, где я буду смотреть на вас так, будто вас не существует. Вы станете для меня пустым местом. Вы поняли?" Он сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он был напуган. Напуган не наказанием, а тем, как резко и безжалостно я оттолкнул его, только что приняв его настоящим. -"Я... понял, сэр,"— прошептал он. Голос был мертвым. Маска вернулась на место, но теперь она была не просто броней. Теперь это была клетка, которую я сам же и захлопнул. -"Отлично,"— кивнул я. Выпрямился. Моя осанка была безупречна, брошь-оса на мантии тускло блеснула в лунном свете. -"Завтра в восемь вечера. Вы придете сюда. В полностью застегнутой форме. И мы будем молчать. Два часа. Без единого слова. Это будет ваше наказание за сегодняшнюю дерзость." Я развернулся на каблуках. Моя темная мантия взметнулась, рассекая влажный воздух оранжереи. -"Сэр..."— тихо позвал он мне в спину. Я остановился у двери, но не обернулся. Я не мог. Потому что если бы я увидел его лицо сейчас, моя собственная маска треснула бы навсегда. -"Да, мистер Вейр?"— бросил я через плечо, и мой голос был идеальным. Ледяным. Безупречным. -"Спасибо... что остановили меня,"— выдохнул он. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, до боли. -"Не благодарите меня,"— холодно ответил я, толкая дверь. —"Помните, кто здесь устанавливает правила." Я вышел в ночной сад, оставляя его одного среди орхидей. И с каждым шагом, удаляясь от оранжереи, я понимал одну страшную вещь: я пригрозил ему отчислением и забвением, чтобы он не расстегивал рубашку. Но я не смог пригрозить ему тем же самым, чтобы он перестал биться в моей памяти. И это было самое страшное нарушение всех правил, которое я когда-либо совершал. 4.⭐️День был невыносим. Не потому, что произошло что-то особенное. Наоборот — всё было слишком правильно. Слишком безупречно. На утреннем построении Элиан Вейр стоял в первой шеренге, как и всегда. Его форма была безукоризненна — ни одной лишней складки, ни одного неправильно повёрнутого пуговицы. Брошь Истинного факультета горела на воротнике холодным огнём. Спина — прямая, как струна. Подбородок — чуть приподнят. Я видел то, чего не видели другие. То, что другие не могли увидеть, даже если бы смотрели в упор. Его пальцы — те самые, с чернильным пятном — были сцеплены за спиной так, что костяшки побелели. Его дыхание было слишком ровным, выверенным — таким бывает дыхание утопающего, который научился не дёргаться, чтобы не утонуть быстрее. И его глаза — серые, прозрачные — смотрели прямо перед собой, не моргая. Слишком долго не моргая. Не просто надел маску. Он врос в неё. Я стоял на возвышении, обводя взглядом строй, и моё лицо было каменным. Префект. Шут Полонён. Человек, который высек в себе ледяную корку беспристрастия. Моя мантия была безупречна, брошь-оса поблёскивала, осанка — та самая, что заставляла первокурсников забывать, как дышать. А внутри меня что-то медленно, методично разрывалось на части. Я сделал это, вчера захлопнул клетку. Это я пригрозил ему отчислением и забвением, чтобы он не расстегнул рубашку. И он послушался. Конечно, он послушался. Он всегда слушается. Он — образцовый староста. Гордость преподавательского состава. После построения я видел, как он шёл по коридору. Ровным шагом. С ровной спиной. Он не смотрел по сторонам. Он не здоровался с теми, кто пытался окликнуть его. Он просто шёл — прямо, быстро, словно убегая от чего-то, что догоняло его изнутри. Кто-то из преподавателей — мадам Лоранш, старая карга с факультета Тени — остановила его и что-то спросила, вероятно, о расписании. Элиан ответил. Голос его был ровным, вежливым, безупречным. Но я заметил, как его кадык дёрнулся, когда он глотал слова. Как его пальцы — те самые — на секунду сжались в кулаки, прежде чем снова стать гладкими. Как он моргнул — один раз, быстро — и в этом моргании было столько невыплаканного, что мне захотелось развернуться и уйти. Но не ушёл, я стоял и смотрел, как он уходит. И понимал, что наказываю не его. Себя. Вечер тянулся, как смола. Я сидел в своей комнате — небольшой, строгой, с высокими окнами и тяжёлыми портьерами цвета тёмного мха. На столе лежали отчёты, которые я должен был проверить. Перо было в руке. Чернила — в чернильнице. Бумага — перед глазами. Но я не читал ни строчки. Я смотрел на часы. Семь тридцать. Семь сорок пять. Восемь без десяти. Моя рубашка была застёгнута на все пуговицы. Мантия — безупречна. Брошь-оса — на месте. Я выглядел так, как должен был выглядеть Префект, идущий на внеплановую проверку. Но внутри меня не было ничего префектского. Внутри меня был страх. Страх перед тем, что я увижу его там. Он будет стоять — застёгнутый, идеальный, мёртвый внутри — и смотреть на меня глазами, в которых уже не будет ни слёз, ни надежды. В восемь я ровно встал. Поправил манжеты. Вышел в коридор. Путь до оранжереи занял семь минут. Я шёл медленно, позволяя каждому шагу быть ровным, выверенным. Мои ботинки не издавали ни звука по каменному полу. Мантия скользила за мной, как тень. Дверь оранжереи закрыта. Не приоткрыта — закрыта. Плотно. Как и должно быть после отбоя. Я остановился перед ней. Поднял руку. И замер. Потому что вдруг понял — я не знаю, что я буду делать, если войду. Я не знаю, что я скажу. Я не знаю, как я буду смотреть на него после вчерашнего. Два часа молчания. Я сам это придумал. Я сам назначил это наказание. Но кто будет наказан больше — он, стоящий в застёгнутой форме, или я, стоящий напротив и не имеющий права ни на один жест? Я толкнул дверь, и он стоял там. Посреди оранжереи, между двумя рядами орхидей, у того самого запотевшего стекла. Руки по швам. Подбородок приподнят. Спина прямая. Форма застёгнута на все пуговицы. Воротник — под самое горло. Манжеты — плотно обхватывают запястья. Ни одной складки. Ни одного отклонения от устава. Он был идеален, мёртв. Я вошёл. Дверь за мной закрылась бесшумно. Я остановился в трёх шагах от него — то самое расстояние, с которого я видел его впервые. С которого я впервые увидел его настоящего. Теперь я видел только маску. -"Мистер Вейр,"— произнёс я. Голос мой был ровным, холодным, официальным. — "Вы здесь." -"Да, сэр,"— ответил он. Голос его тоже был ровным. Мёртвым. —"Как вы и приказали." -"В полностью... застёгнутой форме." -"Да, сэр." -"Без единого слова." -"Да, сэр." Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой — на запотевшее стекло, за которым плыла луна. Его лицо было спокойным. Таким бывает лицо восковой куклы. Я сделал шаг ближе, и ещё один. Остановился в шаге от него — достаточно близко, чтобы видеть, как дрожат его ресницы, чтобы чувствовать запах его кожи — тот же, что вчера. Влажная земля, орхидеи, и что-то своё, живое, что проступало сквозь все маски. Но сейчас это живое заперто. Задушено. Заковано в броню, которую я сам же и выковал. Я не сказал ни слова. Он не сказал ни слова. Минута. Две. Пять. Тишина в оранжерее была густой, плотной, почти осязаемой. Она давила на виски, на грудь, на горло, заполняла каждый уголок, щель, вдох. За стеклянной стеной шелестели листья. Вдалеке пробил колокол — четверть девятого. Капала вода — размеренно, как метроном. Мы стояли. Он — застёгнутый, идеальный, мёртвый. Я — в мантии, с брошью-осой, с ледяной коркой беспристрастия, которая трещала по швам. Десять минут. Я заметил, что его дыхание стало чаще. Чуть-чуть, незаметно. Но я видел. Я всегда вижу. Пятнадцать минут. Его пальцы — с чернильным пятном — начали подёргиваться. Едва заметно. Словно внутри него что-то билось, пытаясь вырваться наружу, но натыкалось на застёгнутые пуговицы, на воротник под горлом, на мою угрозу, на мой приказ. Двадцать минут. Он начал потеть. Я видел, как на его виске выступила капля, медленно поползла вниз, по скуле, по челюсти. Его кожа — та самая, бледная, что вчера была горячей под моей ладонью — покрыта мелкой испариной. Ему жарко душно. Он задыхался в этой застёгнутой форме, в этом воротнике, в этой маске, которую я заставил его носить. И я не мог ничего сделать. Это было моё наказание, правило. Моя черта, которую я провёл вчера в панике и страхе. Тридцать минут. Его дыхание стало рваным. Он сглатывал — часто, судорожно. Его кадык ходил ходуном. Его глаза — серые, прозрачные. Я стоял и смотрел. И внутри меня что-то медленно, методично умирало. Сорок минут. Он пошатнулся заметно. На миллиметр. Но я увидел. Я всегда вижу. Я сделал шаг вперёд — инстинктивно, чтобы подхватить его, чтобы удержать, чтобы не дать ему упасть. И остановился. Потому что если я коснусь его сейчас — если я нарушу это молчание, расстояние, эту черту — я больше никогда не смогу притворяться Префектом. Я больше никогда не смогу смотреть на него сверху вниз, с холодной сталью в голосе. Я больше никогда не смогу защищать его от себя. А он — он заслуживал защиты. Даже если эта защита — я сам. Пятьдесят минут. Он снова пошатнулся. И на этот раз — сильнее. Его рука — та самая, с чернильным пятном — медленно, словно против воли, поднялась. Пальцы его дрожали. Он смотрел на запотевшее стекло перед собой. И вдруг — медленно, неуверенно — он приложил палец к стеклу. Я замер. Его палец — тонкий, бледный, с тем самым чернильным пятном — начал двигаться по запотевшему стеклу. Медленно. Неуверенно. Каждая буква давалась ему с трудом. Я не дышал. Он писал. Буква за буквой. Медленно, мучительно. Его палец дрожал, соскальзывал, он начинал заново. Но он не останавливался. Я сделал шаг ближе. Потом ещё один. Оказался прямо за его плечом — настолько близко, что чувствовал жар его кожи, его рваное дыхание, его пульс, который бился где-то у основания шеи — быстро, отчаянно, как птица в капкане. Я смотрел на стекло. Там, на запотевшем стекле, дрожащими, кривыми буквами было написано одно слово. Моё имя. Не «сэр». Не «префект». Не «Шут Полонён». Просто — моё имя. То, которое никто не произносил вслух годами. То, которое я сам давно перестал слышать. То, которое было похоронено под слоями титулов, мантий, протоколов, ледяной корки беспристрастия. Он написал его. Здесь. Сейчас. Нарушив молчание не звуком, а движением. Нарушив мой приказ не словом, а жестом. Его палец замер после последней буквы. Его рука медленно, бессильно, опустилась. Он стоял, глядя на имя, и его плечи — те самые, что вчера дрожали — теперь не дрожались. Они просто опустились. Медленно. Безнадёжно. Словно он отдал мне всё, что у него было. И теперь у него не осталось ничего. Я смотрел на своё имя. На запотевшем стекле. Написанное его пальцем. Его рукой. И моя ледяная корка — та самая, что я высекал в себе годами — треснула. Не рассыпалась. Не рухнула. Просто — треснула. Тихо. Беззвучно. Но так, что я почувствовал это всем телом. Я поднял руку. Медленно. Неуверенно — впервые за много лет. Мои пальцы — те самые, что вчера так нежно касались его лица, а сегодня застёгивали его пуговицы — дрогнули. И я приложил их к стеклу. Прямо поверх его имени. Мой палец — длинный, бледный, с тонкими ногтями — лёг поверх его букв. Я провёл им медленно, по каждой линии, по каждому штриху. Словно читая их заново. Словно запоминая. Словно впервые видя своё имя — написанное его рукой. Элиан не шевельнулся. Он стоял, опустив плечи, и смотрел на то, как мой палец скользит по линиям на стекле. И вдруг — тихо, почти беззвучно — он выдохнул. Не слово. Не звук. Просто — выдох. Долгий, дрожащий, выдох человека, который три месяца не дышал полной грудью. Я убрал руку от стекла. Медленно. Неохотно. И сделал то, чего не должен был делать. То, что нарушало все правила, все протоколы, все клятвы, которые я давал себе вчера. Я обнял его. Моя рука — медленно, неуверенно — легла ему на плечо. Потом — на спину. Я притянул его к себе. Медленно. Осторожно. Словно боялся, что он рассыплется. Он замер. На секунду. На две. А потом — его тело дрогнуло. Его руки — те самые, с чернильными пятнами — медленно, неуверенно, поднялись. И легли на мою мантию. Пальцы его сжали ткань — крепко, отчаянно, словно он боялся, что я исчезну. Его лицо уткнулось мне в плечо. И я почувствовал — горячее, влажное. Он плакал. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут те, кто разучился плакать громко., кто долго держался. Я стоял и держал его. Моя мантия — тяжёлая, тёмная, с брошью-осой — была mokрая от его слёз. Моя рубашка — та самая, белая, с высоким воротником — была смята под его пальцами. Моя ледяная корка — треснула навсегда. За стеклянной стеной луна медленно плыла сквозь облака. Где-то вдалеке пробил часовой колокол — половина десятого. Где-то капала вода — медленно, размеренно, как метроном. 5.⭐️Утро началось не с солнца, а с холода. Я проснулся до того, как прозвонил первый колокол. В моей комнате было серо и тихо. Тяжёлые портьеры цвета тёмного вина не пропускали рассвет, и я лежал в темноте, вслушиваясь в собственное дыхание. Ледяная корка, которую я высекал в себе годами, не заросла. Она просто треснула. И теперь, при каждом вдохе, при каждом движении, её острые, неровные края впивались мне в грудь изнутри. Это была новая, тихая боль. Боль осознания. Я сел на край кровати. На столе, рядом с недопитым с вчерашнего вечера стаканом, лежала моя мантия. Брошь-оса смотрела на меня пустыми, стеклянными глазами. Вчера я обнял его. Вчера я нарушил всё. Я встал, подошёл к зеркалу и начал ритуал. Белая рубашка. Высокий, жёсткий воротник. Тёмный жилет. Мантия. Застёгивая каждую пуговицу, я методично возвращал себе Шута Полонёна. Префекта. Тень училища. Но когда мои пальцы коснулись холодной металла броши, я замер. Под тканью рубашки, там, где вчера была его голова, где я чувствовал жар его кожи и дрожь его плеч, кожа горела. Фантомное тепло. Я закрыл глаза. -"Соберись,"— прошептал я в пустоту. Голос прозвучал чужим. Хриплым. Большой зал гудел, как растревоженный улей. Пахло горячим тостом, крепким чаем и влажной шерстью мантий. Я стоял у возвышения, обводя взглядом факультеты. Первокурсники замирали, когда мой взгляд скользил по ним. Старшекурсники старательно делали вид, что увлечены кашей. А потом я увидел его. Элиан Вейр сидел за столом Истины. Он был безупречен. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, волосы уложены так, что ни одна прядь не смела нарушать геометрию. Воротник его рубашки был застёгнут под самое горло. Так туго, что я, даже с этого расстояния, мог представить, как ему трудно глотать. Он ел медленно, методично, опустив взгляд в тарелку. Кто-то из преподавателей, проходя мимо, положил ему руку на плечо и что-то сказал. Элиан кивнул. Улыбнулся — вежливо, ровно, так, как учили в этикете. Но я видел, как его левая рука, скрытая от глаз остальных складками мантии, лежала на коленях. И как большой палец медленно, ритмично, до побеления костяшки, вдавливался в ткань брюк. Он не смотрел на меня. Ни разу. За всё время завтрака его серые, прозрачные глаза не поднялись к возвышению. Он прятался. Не за маской — маска была на месте. Он прятался внутри неё, свернувшись в кокон, чтобы не чувствовать того, что произошло ночью. Когда завтрак закончился и зал начал шумно подниматься, я развернулся и вышел. Моя мантия взметнулась за мной, отсекая любые попытки заговорить со мной. 6.⭐️Я шёл по коридору северного крыла, проверяя освещение. Каменные своды, тихие шаги, запах старой пыли и магии. Навстречу мне, из-за поворота, вышел он. Элиан нёс папку с ежедневными рапортами. Увидев меня, он замер. Его шаги прекратились так резко, словно он налетел на невидимую стену. -"Мистер Вейр,"— произнёс я. Мой голос был ровным. Сухим. Идеальным. Ни одной дрожи. Ни одной тени той ночи. -"Сэр,"— он опустил глаза. —"Я как раз нёс рапорты за вчерашний вечер в ваш кабинет." -"Я не просил приносить их сейчас,"— холодно ответил я, не останавливаясь. Я прошёл мимо него, заставляя его прижаться спиной к холодной каменной стене. Но в тот момент, когда я поравнялся с ним, я остановился. Я не смотрел на него. Я смотрел прямо перед собой, на гобелен с гербом училища. Но всё моё внимание было сосредоточено на нём. На его дыхании. На запахе — всё те же орхидеи, влажная земля и родное, что теперь навсегда ассоциировалось у меня с ночью. -"Вы забыли что-то, мистер Вейр,"— тихо сказал я. Его дыхание сбилось. -"Сэр? Я... я не..." Я медленно повернул голову. Он стоял, прижав к груди папку, словно щит. Его лицо было бледным. Под глазами залегли тени, которые не смог скрыть никакой крем. Но глаза... Боги, его глаза. В них не было вчерашней пустоты. В них был страх. Страх того, что я снова захлопну клетку. Страх того, что я оттолкну его. Мой взгляд скользнул ниже. По его шее. По высокому, жёсткому воротнику рубашки. Верхняя пуговица. Та самая, которую я вчера застегнул сам, почти душа его, наказывая за слабость. Она была застёгнута так туго, что кожа вокруг неё слегка покраснела. Внутри меня что-то сжалось. Ледяная корка скрежетнула, режа мясо. Я вспомнил, как он задыхался в оранжерее. Как потёл. Как ему было жарко и душно в этой броне, которую я заставил его носить. Я наказал его за то, в чём был виноват сам. За свой собственный страх. -"В помещениях северного крыла,"— произнёс я, и мой голос звучал так же ледяно, как и минуту назад, —"сегодня неисправна система отопления. Температура выше нормы на три градуса." Элиан моргнул, не понимая. -"Сэр?" -"Устав, пункт двенадцать,"— продолжил я, глядя ему прямо в глаза. —"В случае неисправности климат-контроля, старостам и префектам дозволено ослаблять форменную одежду для предотвращения теплового удара." Тишина в коридоре повисла густая, звенящая. Элиан смотрел на меня. Его губы слегка приоткрылись. Он понял. Он всегда понимал меня, даже когда я говорил шифром. -"Я... я не знал о неисправности, сэр,"— тихо произнёс он. -"Теперь знаете,"— ответил я. —"Рапорты оставьте на столе. И, мистер Вейр..." Он вздрогнул. -"...настоятельно рекомендую воспользоваться пунктом двенадцать. Я не потерплю, чтобы староста Истинного факультета упал в обморок из-за теплового удара в коридоре. Это плохо скажется на дисциплине." Я не стал ждать его ответа, развернулся и продолжил свой обход. Мои ботинки стучали по камню ровно, размеренно. Но я считал шаги. Один. Два. Три. За спиной послышался тихий, едва уловимый звук. Хлопок ткани. Я не оборачивался. Но я видел, как его тонкие, бледные пальцы коснулись верхней пуговицы. Как она расстегнулась. Одна. Всего одна. Но этого было достаточно, чтобы освободить шею. Чтобы сделать вдох. Чтобы пустить воздух в лёгкие, которые вчера были сдавлены моей жестокостью. Я дошёл до поворота и позволил себе остановиться в слепой зоне, где он не мог меня увидеть. Я прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, оно сейчас пробьёт рёбра и мантию. Я не мог коснуться его, обнять, сказать ему, что мне жаль. Не мог сказать, что он в безопасности. Но я дал ему воздух. 7.⭐️День тянулся мучительно медленно. На обеде я заметил, как Элиан пил чай. Его воротник был расстёгнут ровно на одну пуговицу. Для остальных это было незаметно — просто лёгкая небрежность, допустимая в жарком помещении. Но для меня громче крика. Когда он подносил чашку к губам, его пальцы не дрожали. Он посмотрел через зал — всего на секунду, мимолётно, словно случайно — и его взгляд встретился с моим. В нём не было страха, была тихая, робкая, детская благодарность. Я не моргнул, не отвёл взгляд. Слегка, незаметно, на долю миллиметра, кивнул. Он опустил глаза, и я увидел, как уголки его губ дрогнули. 8.⭐️Вечер опустился на училище быстро, принеся с собой тот самый запах сырости и сосновой хвои. Я стоял у окна своего кабинета, глядя, как темнеет сад. На столе тикали часы. Семь пятьдесят. Семь пятьдесят пять. Я поправил брошь-осу. Она казалась тяжелее, чем обычно. Я не знал, что будет сегодн, придёт ли он. Я не знал, имею ли я право требовать его присутствия после того, как вчера чуть не сломал его окончательно. Но в восемь ровно я вышел в коридор. Путь до оранжереи занял семь минут. Я шёл медленно. Дверь приоткрыта. Я толкнул её. Внутри пахло влажной землёй и орхидеями. Луна пробивалась сквозь стеклянный купол, рисуя на каменном полу серебряные геометрические фигуры. Элиан стоял у самого запотевшего стекла. Он был в форме. Но верхняя пуговица его рубашки была расстёгнута. Воротник слегка ослаблен. Его плечи не были напряжены. Он стоял, опираясь лбом о прохладное стекло, и дышал. Услышав мой шаг, он обернулся. Его серые глаза в полумраке казались огромными. Он посмотрел на меня — на мою мантию, на брошь, на моё каменное лицо. А потом он, поднял руку. Его палец — тот самый, с чернильным пятном — коснулся стекла за его спиной. Я подошёл ближе. Остановился в шаге от него. И посмотрел на то, что он только что написал на запотевшем стекле, поверх вчерашнего, едва заметного следа моего имени. Там, кривыми, дрожащими буквами, было написано одно слово. «Дышу». Я смотрел на это слово. И ледяная корка внутри меня не просто треснула. Она начала таять. Я медленно поднял руку. Мои пальцы коснулись его расстёгнутого воротника. Он вздрогнул, но не отстранился. Я не стал застёгивать пуговицу. Вместо этого я аккуратно, бережно, поправил ткань, чтобы ему было удобнее. -"Вы опоздали на тридцать секунд, мистер Вейр,"— тихо произнёс я. Мой голос был хриплым. В нём больше не было стали. -"Простите, сэр,"— выдохнул он. —"Я... я учил устав. Пункт двенадцать. " Я усмехнулся. Тихо. Устало. -"Прилежание — это хорошо, Элиан." Я произнёс его имя. Без титула. Впервые при луне, в тишине оранжереи. Он закрыл глаза. И я увидел, как по его ресницам скользнула одна, единственная слеза. Но он не плакал. Он просто... отпускал. Я шагнул ближе. И на этот раз я не боялся пересечь черту. Потому что черта исчезла. Остался только он. И я. И запотевшее стекло, на котором два сломленных человека учились дышать. -"Сегодня мы не будем молчать два часа,"— сказал я, и моя рука медленно, неуверенно, легла ему на плечо. Ткань его мантии была тёплой. —"Сегодня, мистер Вейр, вы будете рассказывать мне всё. Каждую деталь. Каждую мысль. Каждую трещину в вашей броне." Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И в его взгляде больше нет старосты Истинного факультета. Был только Элиан. -"А вы?"— тихо спросил он. —"А что будете делать вы, сэр?" Я провёл большим пальцем по его скуле, стирая невидимую слезу. -"Я буду слушать,"— ответил я. —"И я буду держать вас. Чтобы вы не упали, когда маска рассыплется." За стеклом луна вышла из-за облаков, заливая оранжерею холодным, чистым светом. Ночь только начиналась. И впервые за долгие годы я не боялся темноты. 9.⭐️Он не начал говорить сразу. Слово «дышу», написанное на стекле, висело в воздухе между нами, тяжелое и настоящее, как капля воды, готовая сорваться с листа орхидеи. Я медленно убрал руку от его воротника и опустил её ниже, обхватив его локоть. Его рука была тонкой, хрупкой под плотной тканью мантии, но мышцы напряжены. -"Идёмте,"— тихо сказал я. Он послушался. Мы отошли от запотевшего стекла к широкому каменному бордюру, окружавшему центральный фонтан. Вода в нём не плескалась — училище заставляла её течь бесшумно, лишь изредка роняя стеклянные капли. Я сел первым, положив ладони на колени. Элиан остался стоять, глядя на меня сверху вниз. В полумраке его глаза казались чёрными. -"Садитесь, Элиан,"— повторил я, и в моём голосе не было приказа. Была только просьба. Он медленно, словно во сне, опустился рядом. Расстояние между нами было небольшим — всего в ширину ладони, — но оно всё ещё было наполнено электричеством. Запахом влажной земли, сладким ароматом ночных цветов и тем невидимым, тягучим напряжением, которое копилось в нас с первой ночи. -"Вы обещали слушать,"— сказал он. Его голос был тихим, но в нём больше не было той звенящей паники, что была вчера. Он звучал устало. И честно. -"Я слушаю,"— кивнул я. Элиан посмотрел на свои руки. Пальцы с чернильными пятнами нервно перебирали складку мантии на коленях. -"Я не помню, когда в последний раз спал просто так,"— начал он, глядя в темную воду фонтана. —"Не после того, как выучу всё на завтра. Не после того, как проверю рапорты. Не после того, как убежусь, что первокурсники не нарушают комендантский час. Я засыпаю, когда мое тело отказывается бодрствовать." Он сглотнул. -"Дома... отец всегда говорил, что Вейры не имеют права на слабость. Что Истинный факультет — это честь, а честь не прощает ошибок. Когда меня назначили старостой, он написал мне письмо. Всего три строки: «Не опозорь фамилию»." Элиан усмехнулся. Это была жалкая, кривая усмешка, от которой у меня внутри всё сжалось. -"Я ношу эту форму,"— он дернул плечом, словно мантия жала ему, —"и чувствую, как она становится тяжелее с каждым днём. Сначала это просто ткань. Потом — броня. А потом... потом она начинает врастать в кожу. И я забываю, где заканчиваюсь я и где начинается «образцовый староста»." Он повернул голову ко мне. В его глазах стояли слёзы, но он не моргал, не давая им упасть. -"Когда вы вошли в оранжерею в первую ночь... я думал, вы будете кричать. Я думал, вы выпишете мне выговор, лишите баллов, отправите на работы в подвал. И я был бы рад. Потому что наказание, можно отбыть." Его голос дрогнул, и одна слеза всё же сорвалась, оставив влажный след на бледной щеке. -"Но вы посмотрели на меня так, словно увидели то, что я прятал от самого себя. И это было страшнее любого наказания. Потому что я понял... что я больше не могу это прятать. Что я пустой, сэр. Внутри меня ничего нет. Только правила, устав и страх." Он закрыл лицо ладонями. Его плечи затряслись. Беззвучно. Тяжело. Я не стал говорить «всё хорошо». Я не стал говорить «ты не пустой». Это были пустые слова, и он, с его обостренным чувством фальши, услышал бы её за версту. Вместо этого я сделал то, что должен был сделать с самого начала. Я пересёк проклятое расстояние. Я придвинулся ближе, обхватил его запястья и мягко, но настойчиво отвёл его руки от лица. Его кожа была горячей, влажной от слёз. -"Посмотрите на меня,"— сказал я. Он открыл глаза. Красные, опухшие, но живые. -"Вы не пустой, Элиан,"— произнёс я, и мой голос звучал тихо, но в этой тишине он был твёрже стали. —"Пустые не плачут, не пишут имена на стекле, не задыхаются, потому что их заставили носить чужую кожу. Вы переполненыы болью, страхом, усталостью, и делает вас живым. Я провел большим пальцем по его мокрой щеке, стирая слезу. -"Вы сказали, что форма врастает в кожу"— продолжил я, глядя ему прямо в глаза. —"Моя мантия, брошь-оса, титул. Я годами высекал из себя всё человеческое, чтобы стать идеальным инструментом для училища. Я думал, что если я буду достаточно холодным, меня ничего не сможет задеть." Элиан замер. Его дыхание сбилось. Он смотрел на меня так, словно я только что сказал ему, что луна сделана из золота. -"Сэр..."— выдохнул он. -"Шут,"— тихо поправил я. Он моргнул. -"Что?" -"Шут. Не «сэр». Не «префект». Шут. Это мой титул, Элиан. Я разрешаю вам произносить. Здесь. Сейчас." Он сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он собирался с духом так же, как собираются с духом перед прыжком в холодную воду. -"Шут..."— прошептал он. Тестировал на вкус. И в этот момент что-то внутри меня окончательно отпустило. Последняя струна, державшая меня в напряжении, лопнула. Я наклонился и поцеловал его. Это не было похоже на те поцелуи, о которых пишут в дешёвых романах, которые тайком читают первокурсницы. В нём не было страсти, хищности, или требования. Это был поцелуй-опора. Мои губы коснулись его губ — мягких, чуть дрожащих, соленых от слёз. Я не стал углублять поцелуй, не стал требовать ответа. Элиан замер на секунду. А потом его руки — те самые, с чернильными пятнами — медленно поднялись и легли мне на грудь. Его пальцы сжали ткань моей рубашки под мантией. Он подался навстречу, и его губы ответили на мои. Неуверенно, робко, но отчаянно. Когда мы отстранились, он не отпустил мою рубашку. Его лоб опустился на моё плечо. 10.⭐️Мы сидели так до самого рассвета. Он рассказывал голосом, который то и дело срывался, он рассказывал о детстве, о страхе перед отцом, о том, как он ненавидит настойки, но учит их, потому что они нужны для рейтинга факультета. О том, как он любит рисовать, но спрятал свои альбомы под половицей, потому что «это несерьёзно». Я слушал. Я кивал. Я иногда задавал вопросы, держал его. А когда небо над стеклянным куполом оранжереи начало сереть, окрашиваясь в бледно-лиловый цвет, он уснул. Просто склонил голову мне на плечо и закрыл глаза. Я не стал его будить. Я сидел неподвижно, боясь спугнуть это хрупкое чудо. Моя левая рука затекла, спина ныла от неудобной позы, но я не шевелился. Я смотрел на его спящее лицо. Он был красив. Не той безупречной, фарфоровой красотой старосты Истинного факультета. А той, настоящей, живой красотой мальчика, который наконец-то нашёл место, где можно закрыть глаза. 11.⭐️В шесть утра прозвонил первый колокол. Элиан вздрогнул и открыл глаза. На секунду в них мелькнула паника — он не знал, где находится. А потом он увидел меня, увидел оранжерею, увидел серый рассвет за стеклом. Он быстро сел, поправляя волосы. Маска старосты начала медленно, по кусочку, возвращаться на место. Но теперь я знал, как её снимать. -"Сэр... то есть, Шут,"— он запнулся, глядя на меня. —"Нам пора." -"Да,"— я встал, предлагая ему руку. Он взял её и поднялся. —"Приведите себя в порядок, мистер Вейр. Через час общее построение." Он кивнул. Вышел из оранжереи ровным шагом, с прямой спиной. Но прежде чем выйти за дверь, он остановился. Обернулся. -"Шут,"— тихо сказал он. -"Да, Элиан?" Он чуть заметно улыбнулся. Уголками губ. Так, что заметил бы только тот, кто смотрит на него долго. -"Пункт двенадцать,"— сказал он. —"Я буду помнить о неисправности отопления." - и вышел. Я остался в оранжерее ещё на минуту. Подошёл к запотевшему стеклу. Слово «дышу» уже начало исчезать, стекая мелкими каплями вниз. Но рядом с ним, моим пальцем, было выведено другое слово. «Жду». Я провёл рукой по стеклу, стирая капли, и поправил брошь-осу на груди. Ледяная корка растаяла. И на её месте осталось тёплое, что заставляло моё сердце биться не ровно и размеренно, а чуть быстрее, живее. Я вышел в коридор. Навстречу мне шли первокурсники. Они шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, стоило мне появиться. Я шёл по коридору, и моя мантия скользила за мной, как тень. Моё лицо было каменным. Осанка — безупречной. Взгляд — холодным и пронзительным. Но когда я проходил мимо Элиана Вейра, стоявшего в первой шеренге старост, я не посмотрел на него. Мне не нужно было на него смотреть. Я чувствовал, как его палец, скрытый складкой мантии, слегка коснулся моей руки. 12.⭐️Дни после той ночи превратились для меня в искусно выстроенную пытку. Я держал себя в рука, безупречено. Я высекал из себя ледяную корку не для того, чтобы спрятаться, а для того, чтобы не сжечь его дотла. Потому то, что проснулось во мне после того поцелуя в оранжерее, после его сна на моем плече, не было просто нежностью. Это был голод. Темный, всепоглощающий, эгоистичный голод человека, который десятилетиями морил себя голодом, а теперь, попробовав каплю меда, готов был перевернуть мир, чтобы заполучить весь улей. Каждый раз, когда он проходил мимо меня по коридору, моя мантия казалась мне слишком тяжелой, а воротник рубашки — удавкой. Но я держал себя в руках. Потому что я помнил, как он задыхался. Помнил, как его колени подгибались от усталости. Элиан был хрустальным сосудом, который только-только начали склеивать. А я не переживу, если он рассыплется. 13.⭐️В четверг, во второй половине дня, он пришел в мой кабинет с еженедельными рапортами. Я сидел за массивным дубовым столом, заваленным пергаментом. За окном хлестал дождь, барабаня по стеклу в ритме, который идеально совпадал с пульсацией виска. -"Войдите,"— бросил я, не поднимая глаз, когда раздался тихий стук. Дверь открылась. Шорох ткани. Знакомый, до боли знакомый запах — влажная земля, сосновая хвоя и что-то неуловимо сладкое, его собственное. -"Рапорты за среду, сэр,"— его голос был ровным. Идеальным. Он положил папку на край стола. Его пальцы — с тем самым чернильным пятном, которое я теперь знал наизусть — задержались на бумаге на секунду дольше, чем требовал этикет. Я поднял глаза. Он стоял прямо. Форма застегнута. Но верхняя пуговица... та самая, которую я разрешил ему расстегнуть по «пункту двенадцать»... была расстегнута. И не только она. Еще одна. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы я увидел тонкую ключицу, бледную кожу, пульс, бьющийся в ямке у основания шеи. Это был его вызов. Его тихий, отчаянный вопрос. Мой взгляд скользнул по его шее, и что-то внутри меня щелкнуло. Ледяная корка, дала трещину. -"Закройте дверь на замок, мистер Вейр,"— сказал я. Голос мой был тише обычного. Элиан моргнул. В его серых глазах мелькнуло удивление, а затем — темная, пугливая надежда. Он повернулся, щелкнул тяжелым латунным замком. Звук показался мне оглушительным. Когда он обернулся, я уже встал из-за стола. Я обошобошел. Заметил, как его дыхание сбилось, как он инстинктивно, едва заметно, подался мне навстречу, но тут же замер, заставляя себя стоять на месте. Я остановился за его спиной. Расстояние между нами меньше ладони. Я чувствовал жар, исходящий от его тела. Я мог бы обнять его прямо сейчас, прижать к себе, уткнуться лицом в его волосы, вдохнуть его до дна. Мои руки поднялись. Он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули. Он ждал. Я видел, как напряглись его плечи, как он слегка отклонился назад, почти касаясь моей груди, приглашая, моля. Мои пальцы коснулись его плеч. Ткань мантии была горячей. Я сжал его плечи. Сильно. Так сильно, что почувствовал, как под пальцами напряглись его мышцы. Он тихо, прерывисто выдохнул, и его голова чуть откинулась назад, открывая мне шею. -"Шут..."— выдохнул он. Тихо. Мольба. Я наклонился. Мои губы оказались в миллиметре от его кожи. Я чувствовал, как бьется его пульс. Быстро. Отчаянно. Я хотел прикусить эту пульсирующую точку. Я хотел оставить там след, который невозможно скрыть высоким воротником. Я хотел, чтобы весь мир знал, что он принадлежит мне. Моя рука скользнула по его груди, нащупывая расстегнутые пуговицы. Мои пальцы коснулись горячей кожи его живота, и он вздрогнул всем телом, его руки поднялись, чтобы схватить меня за запястья, притянуть ближе... И в этот момент я почувствовал, как дрожат его пальцы на моих руках. Не от страсти, а от слабости. Он все еще не ел нормально. Я видел, как он бледнеет на длинных лекциях, он сжимает кулаки, чтобы не закружилась голова. Он был истощен, на грани. Если я сейчас продолжу — если я позволю этому огню вырваться наружу — это будет не любовь. Это будет эгоизм. Я возьму его, потому что я голоден. Но он... он отдаст мне последние крохи своей энергии, чтобы утолить мой голод, и упадет. Моя челюсть сжалась так сильно, что заныли скулы. Внутри меня бушевала война. Желание рвалось наружу, требуя своего, а разум, холодный и беспощадный, бил в колокол тревоги. Я замер. Мои губы все еще почти касались его шеи. Его кожа горела под моим дыханием. -"Шут?"— его голос был растерянным, обиженным, полным непонимания. Он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на меня. -"Не двигайтесь,"— рявкнул я. Голос прозвучал как удар хлыста. Элиан вздрогнул и замер, послушно подчинившись интонации префекта. Я закрыл глаза. Сделал глубокий, медленный вдох, вбирая его запах, запоминая, и медленно, через силу, разжал руки. Сделал шаг назад. Воздух между нами стал ледяным. Элиан обернулся. Его глаза были широко раскрыты, в них читалась уязвленность и растерянность. Его губы слегка приоткрылись, грудь вздымалась. -"Я... я сделал что-то не так?"— тихо спросил он. В его голосе звенели нотки той самой паники, что в первую ночь. Я смотрел на него. Мой взгляд был тяжелым, темным, полным того, что я только что подавил в себе ценой нечеловеческих усилий. -"Вы не сделали ничего не так, мистер Вейр,"— произнес я. Каждый давался мне с трудом, словно я глотал стекло. —"Это я." Я поднял руку и, игнорируя его тихий вздох, аккуратно, до самого горла, застегнул две расстегнутые пуговицы его рубашки. Мои пальцы не дрожали. Я заставил их не дрожать. -"Шут..."— выдохнул он, и в этом слове было столько боли и желания, что мне захотелось выть. -"Тихо,"— я провел большим пальцем по его нижней губе, стирая невидимую влагу. -"Вы хрупкий, Элиан. Вы только-только научились дышать. Вы ищете во мне опору." Я убрал руку. Сжал кулак, чтобы не коснуться его снова, и упрятал в карман мантии. -"А я не хочу быть вашей опорой, о которую вы разобьетесь,"— тихо, почти жестоко к себе, произнес я. —"Я не хочу брать вас, потому что вы слишком слабы, чтобы выдержать меня. У вас не останется сил на себя." Элиан смотрел на меня. Слёзы стояли в его глазах, но он не плакал. Он слушал. -"Когда вы поправитесь,"— продолжил я, глядя ему прямо в душу. — Когда вы начнете есть,спать по шесть часов, перестанете дрожать от одного моего шага за спиной..." Я сделал шаг ближе. Но не коснулся. Оставил это проклятое расстояние в один дюйм. Элиан сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он смотрел на мои губы. -"А пока?"— прошептал он. Его голос был хриплым. —"А пока мне... стоять здесь? И терпеть?" Я усмехнулся. Той самой, хищной усмешкой, от которой у первокурсников подкашивались ноги. Но в моих глазах не было холода. Только темный, тягучий огонь. -"Нет, мистер Вейр,"— тихо ответил я. — "Пока вы будете терпеть. А я... я буду учиться терпеть вместе с вами." Я развернулся, подошел к столу и сел. -"Рапорты приняты. Вы свободны. Откройте дверь." Он стоял секунду. Я видел его профиль, как он сжимает кулаки, как борется с собой. А потом он медленно кивнул. Подошел к двери. Отпер замок. -"Шут,"— он остановился на пороге, не оборачиваясь. -"Да, Элиан." -"Я буду есть,"— тихо сказал он. —"Завтра на ужине. Я съем всё. До конца." Я сжал перо в руке так сильно, что оно хрустнуло. -"Я прослежу,"— хрипло ответил я. Он вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался сидеть в тишине кабинета, слушая, как стучит дождь за окном, и как громко, отчаянно колотится мое собственное сердце. 14.⭐️Ночь опустилась на училище тяжело, как мокрое одеяло. Элиан лежал в своей кровати в спальне, глядя в темный потолок. Его сосед по комнате, Томас, уже спал, ровно посапывая в темноте. Остальные кровати были пустыми занавесками, за которыми спали другие старосты. Но Элиан не спал. После того, что произошло в кабинете Префекта... после того, как Шут Полонён застегнул его рубашку и отстранился... Элиан чувствовал себя так, словно его кожа горела изнутри. Каждое прикосновение ткани к телу казалось невыносимым. Каждый вдох бы коротким, поверхностным. Он закрыл глаза, и перед ним снова встала та сцена. *Его руки на моих плечах. Его дыхание у моей шеи. Его пальцы на моих пуговицах.* «Вы слишком слабы, чтобы выдержать меня». Элиан сжал кулаки под одеялом. Его тело пульсировало, кожа горела, а кровь стучала в висках так громко, что он боялся — Томас проснется и услышит. Он хотел, чтобы Шут Полонён взял его. Полностью. Без остатка. Чтобы стер все границы, все правила, все расстояния. Чтобы доказал ему каждым движением, что он живой. Что он желанный. Что он *принадлежит*. Элиан медленно, стараясь не издавать ни звука, откинул одеяло. Он сел на край кровати. Его босые ноги коснулись холодного каменного пола. Он сидел так несколько минут, прислушиваясь к дыханию спящих, убеждаясь, что все тихо. Он встал тихо, как тень, он прошел к двери своей маленькой ниши — alcoves, отделенная тяжелыми портьерами. Он задернул портьеры плотнее, создавая крошечное, темное убежище. Здесь, в темноте, он позволил себе дышать. Его руки дрожали, когда он начал расстегивать рубашку. Пуговица за пуговицей. Ткань скользнула по его плечам, упала на пол. Он остался в одних брюках, и даже они казались ему слишком тесными, слишком давящими. Он сел на край узкой кровати в своей нише. Его сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его удары в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он закрыл глаза, и снова увидел его. *Шут Полонён. Его темные глаза. Его холодные, длинные пальцы. Его голос — хриплый, напряженный, полный того, что он так отчаянно сдерживал.* Элиан тихо, прерывисто выдохнул. Его рука медленно, неуверенно скользнула под резинку брюк. Он коснулся себя. И вздрогнул всем телом, когда волна жара прокатилась от живота к груди, к горлу, к лицу. Он был горячим. Его кожа горела от одного прикосновения собственной руки. Он начал двигаться. Медленно. Осторожно, чтобы не издавать ни звука. Его пальцы скользили по его члену — твердому, пульсирующему, болезненно чувствительному. Каждый взмах руки посылал разряды по всему телу. Он кусал губу, чтобы не стонать. В его голове крутились обрывки слов. Фрагменты того дня. «Вы еще хрупкий, Элиан». Элиан ускорил движения. Его дыхание стало рваным, поверхностным. Его свободная рука сжала край простыни, скомкала ткань, впилась в нее ногтями. Он представлял его. Шут Полонён, стоящий над ним. Его темная мантия распахнута. Его рубашка расстегнута. Его глаза — темные, голодные, полные того огня, который он так тщательно прятал. Его руки на его теле. Его губы на его шее. Его голос, шепчущий его имя. «Элиан. Мой Элиан». Элиан сжал зубы. Его тело напряглось, как струна. Его дыхание участилось, стало хриплым. Он был так близко. Так близко к краю. Но он не позволял себе. Он замедлил движения. Заставил себя дышать ровно, думать о другом. *Нет. Не сейчас. Не так.* Он хотел, чтобы это было не просто облегчением. Не просто способом сбросить напряжение. Он хотел, чтобы это было... посвящением. Он хотел, чтобы первый раз, когда он кончит, думая о нем, был идеальным. Чтобы он запомнил каждое ощущение, вздох, мысль. Элиан открыл глаза. В темноте своей ниши он не видел ничего, кроме теней. Но он представлял, что видит его. Шут Полонён. Его Префект. Его... Он не знал, как его назвать. Наставник? Хранитель? *Мой.* Элиан снова начал двигаться. Медленно. Ритмично. Его пальцы скользили по его члену, сжимая, отпуская, сжимая. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Он представлял, как Шут Полонён стоит перед ним. Как он смотрит на него темными, голодными глазами. Как он говорит: «Теперь ты мой. Полностью. Без остатка». Элиан прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Его тело напряглось. Его дыхание оборвалось. И он кончил. Тихо. Беззвучно. Но так сильно, что его тело выгнулось, как лук, и его пальцы впились в простыню так, что костяшки побелели. Волна жара прокатилась по всему его телу, от макушки до кончиков пальцев. Его член пульсировал в его руке, выбрасывая горячие струи. Его дыхание было рваным, хриплым, прерывистым. Он сидел так несколько минут, позволяя волнам утихнуть, позволяя сердцу замедлиться. Потом он медленно, осторожно освободился. Вытер руку о простыню. Поднялся, нашел в темноте свою рубашку, натянул ее. 15.⭐️Элиан вышел из ниши. Тихо, как тень, прошел через спальню к умывальне. При свете тусклой луны, пробивающейся через окно, он умылся холодной водой. Посмотрел на свое отражение в зеркале. Его лицо было бледным. Глаза — темные, расширенные. Волосы растрепаны. Он выглядел так, словно только что совершил преступление. И в каком-то смысле он его совершил. Он предал свой обет безупречности, контроля, быть идеальным. Но впервые за три месяца... Впервые за три месяца он чувствовал себя живым. Элиан вытер лицо полотенцем. Вернулся в свою нишу. Лег в кровать. Натянул одеяло до подбородка, и закрыл глаза. 16.⭐️ Утро было холодным, звенящим от недавнего дождя. Солнце, редкий гость в этих широтах, пробивалось сквозь высокие витражи Большого зала, рисуя на каменном полу цветные геометрические фигуры. Я стоял на возвышении, заложив руки за спину. Брошь-оса на моей мантии холодно поблёскивала. Моя ледяная корка была на месте — безупречная, непроницаемая. Но внутри меня, под слоями протокола и стали, бился тяжелый, темный маятник. Я ждал его. Двери зала открылись, и внутрь хлынул шумный поток учеников. Истинный факультет, как и всегда, шел первым — ровный, тихий, дисциплинированный. Мой взгляд выхватил Элиана из толпы мгновенно, словно он был единственным цветным пятном в сером мире. Он шел с прямой спиной, его мантия развевалась в такт шагам. Но я видел, сегодня он был другим. Вчера его безупречность была хрупкой, как тонкий лед над бездной. Сегодня она была... наполненной. Его кожа, обычно бледная до прозрачности, сегодня горела легким, едва заметным румянцем. Под глазами нет страшных, синеватых теней. Он спал. Впервые за три месяца он спал по-настоящему, без кошмаров, без удушья. Но когда он проходил мимо возвышения, его взгляд на долю секунды встретился с моим. И в этот момент я увидел, как его зрачки расширились, как он судорожно сглотнул, и как его бедра — едва заметно, почти неуловимо — сжались под плотной тканью брюк. Он отвел глаза и быстро прошел к столу старост. Я остался стоять, и внутри меня медленно, с тихим треском, начала плавиться сталь. Мой дар — *Видение сквозь маски* — отозвался на его состояние. Я не просто видел его лицо. Я чувствовал эхо его ночи. От него исходило тепло. Тягучее, плотное, чувственное тепло, которое не имеет ничего общего с температурой тела. Это было тепло человека, который познал собственное желание и позволил ему сжечь себя дотла. Я видел фантомные следы его пальцев на его же коже. Я слышал эхо его прерывистого дыхания, которое он прятал в подушку. Я знал, о ком он думал, когда его тело выгибалось в темноте узкой ниши. Он думал обо мне. Мои пальцы, скрытые за спиной, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Голод, который я так старательно морил, поднял голову и оскалился. 17.⭐️Завтрак начался. Я не сводил с него глаз, хотя со стороны это выглядело как холодный, оценивающий взгляд Префекта, контролирующего зал. Элиан придвинул к себе тарелку. Овсянка, тост, вареное яйцо. Раньше он отодвигал еду, выпивал только черный чай и убегал. Сегодня он взял ложку. Он ел медленно. Каждое движение давалось ему с трудом — не из-за тошноты, а из-за гиперчувствительности. Я видел, как ткань его воротника (расстегнутого на одну, дозволенную «пунктом двенадцать» пуговицу) трется о его ключицу, и как он вздрагивает от этого легкого касания. Его тело было настроено, как камертон, и каждый звук, каждый взгляд, каждое прикосновение одежды отзывалось в нем вибрацией. Он съел половину, остановился, поднял голову и посмотрел прямо на меня. Через весь зал, через головы сотен студентов. В его серых глазах был вызов. И обещание. Он зачерпнул последнюю ложку. Отправил в рот. Проглотил. Отложил ложку ровно посередине пустой тарелки. «Я выполнил обещание,» говорили его глаза. Я не кивнул, не улыбнулся, а моргнул, позволяя ему увидеть, как темнеют мои глаза. 18.⭐️Встреча произошла после второй лекции. Коридор, ведущий к библиотеке был пуст. Высокие своды поглощали звуки шагов. Я стоял в глубокой нише у окна, просматривая расписание патрулей, когда услышал его ритмичные шаги. Он шел один. Я не стал ждать, пока он пройдет мимо. Я шагнул из ниши, преграждая ему путь. Элиан вздрогнул и замер. Его глаза расширились, а дыхание сбилось. -"Мистер Вейр,"— произнес я. Мой голос был тихим, бархатным, и в нем нет ни капли префектской стали. -"Сэр..."— выдохнул он. Я сделал шаг к нему. Он инстинктивно отступил на полшага, пока его спина не коснулась холодной каменной стены. Я подошел вплотную. Не касаясь. Оставляя между нами лишь дюйм воздуха, который тут же накалился до предела. -"Вы хорошо спали этой ночью, Элиан?"— спросил я, глядя на его губы. Он сглотнул. Его кадык дернулся. -"Да, сэр. Без снов." -"Лжете,"— мягко ответил я. Его щеки вспыхнули. Тот самый румянец, который я заметил утром, теперь залил его лицо до корней волос. Он попытался отвести взгляд, но я поднял руку и коснулся его подбородка. Одним пальцем. Легко, как перышком. Но от этого прикосновения его тело пронзила мелкая дрожь. -"Вы спали без кошмаров, это правда,"— сказал я, наклоняясь так близко, что мои губы почти касались его уха. Я чувствовал, как жар его кожи обжигает мне щеку. —"Но вам снились не сны." Элиан закрыл глаза. Его ресницы трепетали, как крылья пойманной бабочки. Его дыхание стало частым, поверхностным. -"Шут..."— одними губами выдохнул он. — "Пожалуйста..." -"Пожалуйста, что?"— прошептал я в ответ, и мой голос упал до хриплого шепота. — "Пожалуйста, не говорите об этом? Или пожалуйста, сделайте это снова?" Он тихо, жалобно застонал. Звук был настолько тихим, что его услышал бы тот, кто стоял вплотную. Его руки поднялись и судорожно вцепились в лацканы моей мантии. Он не отталкивал меня. Он держался за меня, как за единственную опору в мире. Я накрыл его ладони своими. Его пальцы были ледяными, но ладони горели. -"Вы обещали ждать,"— прошептал он, и в его голосе звучала почти мольба. —"Вы сказали... когда я поправлюсь..." -"Вы поправляетесь,"— ответил я, и с невыносимой нежностью, погладила его костяшки. —"Вы едите, спите. Ваша маска больше не душит вас. Но вы нарушили одно правило, Элиан." Он открыл глаза. В них стояли слезы — не от боли, а от невыносимого, сводящего с ума напряжения. -"Какое?" Я посмотрел ему прямо в глаза. Мой дар включился, и я увидел, как он лежал в темноте, его рука скользила по его собственному телу, он кусал губы, чтобы не кричать мое имя. Он кончал, сотрясаясь, отдавая свою первую, настоящую, осознанную разрядку призраку моего образа. Моя ледяная корка не просто треснула. Она испарилась, оставив после себя лишь оголенные, кровоточащие нервы и темный, собственнический огонь. -"Вы трогали себя" — тихо, почти жестоко произнес я. Элиан вздрогнул. Его зрачки стали огромными, черными, бездонными. -"Я... я не мог,"— прошептал он, и слеза всё же сорвалась, стекая по его горячей щеке. -"Я горел, Шут. Мне нужно было... мне нужно было почувствовать вас. Хотя бы так, в темноте." Я закрыл глаза, борясь с желанием прижать его к стене, задрать его мантию и доказать ему, что реальность в тысячу раз острее, чем его фантазии. Моя грудь вздымалась. Мое сердце билось где-то в горле. Но я держал себя в руках. Я был Префектом, защитой. Даже от самого себя. Я медленно разжал его пальцы, сжимавшие мою мантию. Взял его лицо в обе ладони. Мои большие пальцы легли на его скулы, стирая слезу. Его дыхание дрогнуло. -"Но больше не делайте этого в одиночку,"— продолжил я, глядя ему прямо в душу. —"Если вам станет невыносимо, кожа начнет гореть, и вам понадобится мое имя, чтобы дышать... вы придете ко мне. Не в оранжерею. В мой кабинет, постучите в дверь, и скажете мне: «Шут, я горю». И я найду способ остудить вас. Не нарушая своего слова. Вы поняли?" Он смотрел на меня, пораженный, уязвимый и бесконечно прекрасный в своей обнаженности. -"Да,"— выдохнул он. -"Хорошо." Я медленно убрал руки. Сделал шаг назад, возвращая ему пространство, возвращая воздух, который мы оба только что жадно делили на двоих. Я поправил манжеты, одернул мантию. Маска Префекта снова скользнула на место, но теперь под ней не было льда. Под ней был тлеющий вулкан. -:А теперь идите на лекцию по истории, мистер Вейр,"— сказал я ровным, официальным тоном. —"И убедитесь, что ваша форма в полном порядке. У вас..."— мой взгляд скользнул по его шее, — "...слишком расстегнут воротник." Элиан густо покраснел. Его руки метнулись к горлу, торопливо застегивая верхнюю пуговицу. -"Простите, сэр." Я развернулся и пошел по коридору, не оборачиваясь, но слышал, как он стоял там еще долго. Слышал, как его дыхание постепенно выравнивалось, он делает глубокий, полный вдох — тот самый, который дарит жизнь. Я шел по коридору, и моя тень скользила за мной. Я держал себя в руках. Но боги, как же тонка была эта нитьнить. 19.⭐️Прошло две недели. Две недели, за которые училище успело погрузиться в предзимнюю хмарь, а я — научиться жить с постоянно ноющим, саднящим нервом в груди. Элиан менялся. Медленно, но неуклонно. Я видел по мелочам, которые для любого другого остались бы незамеченными. По тому, как он перестал вздрагивать, когда я проходил мимо. По тому, как его тарелки на ужинах оставались пустыми не потому, что он отодвигал еду, а потому, что он действительно всё съедал. По тому, как его пальцы, раньше покрытые чернильными пятнами и дрожью, теперь уверенно держали перо, а кожа на его щеках приобрела тот легкий, живой персиковый оттенок. Он поправлялся. Его тело, получало достаточно сил, чтобы проснуться. Я видел, как он горел. Я видел это на лекциях, когда он внезапно замирал, его дыхание сбивалось, а зрачки расширялись. В столовой, когда его взгляд случайно натыкался на мои руки, на то, как я держу бокал, и он судорожно сглатывал, отводя глаза. Он помнил мое правило. Он ждал. Но его тело, окрепшее и жаждущее, не понимало протоколов. Оно требовало разрядки. 20.⭐️В четверг вечером я работал в архиве . Подземное, сводчатое помещение, пахнущее пылью, сухим пергаментом и воском. Тусклые светильники давали мало света, отбрасывая длинные, ломаные тени. Я разбирал старые дела первокурсников, наслаждаясь тишиной и холодом каменных стен. Он помогал мне остывать. Дверь скрипнула. Я не поднял глаз. -"Вы забыли рапорты, мистер Вейр. Оставьте их на столе." Тишина. Я поднял голову. Элиан стоял в дверном проеме. Он был один. Видно невооруженным взглядом, но мой дар кричал мне в голос. Его кожа неестественно яркая, на скулах гора лихорадочным румянец. Грудь часто и мелко вздымалась под плотной тканью мантии. Его серые глаза были темными, мутными, словно он смотрел на меня сквозь густой туман. Он не был похож на образцового старосту, скорее на человека, который слишком долго бежал и сейчас, на секунду, остановился, чтобы схватить ртом воздух, прежде чем упасть. -"Сэр..."— его голос был хриплым, надломленным. Я медленно отложил перо. Положил его параллельно краю стола. Идеально ровно. -"Закройте дверь, Элиан,"— тихо сказал я. Он дернулся, словно от удара, и быстро, неловко толкнул дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине архива как выстрел. Я встал из-за стола. -"Вы пришли не за рапортами,"— констатировал я, делая шаг к нему. Он покачал головой. Его губы приоткрыты, он дышал ртом. -"Я... я пытался,"— прошептал он, и его голос сорвался. Он сжал кулаки, пряча дрожащие пальцы в складки мантии. —"Я пытался работать, думать о настойках. О расписании. О чем угодно. Но..." Он закрыл глаза. -"Я вспомнил, что вы сказали. В коридоре. Я не хотел... я не хотел делать это один. Я боялся, что если начну, то не смогу остановиться, и это будет неправильно, грязно." Он сделал шаг ко мне, и его рука, неуверенная, слабая, потянулась к моей мантии. -"Пожалуйста,"— прошептал он. — "Остудите меня. Пожалуйста." Моя ледяная корка не просто треснула. Она испарилась, оставив меня голым перед этим огнем. Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти пробили кожу на ладонях. Я почувствовал, как по запястью стекает теплая капля крови. *Нет.* Я сделал глубокий вдох. Вобрал в себя запах пыли, воска и его сладкого, больного жара. И выдохнул. -"Сядьте,"— сказал я. Голос мой был ровным. Пугающе ровным. Элиан моргнул, не понимая. -"Сядьте на стул, Элиан,"— повторил я, указывая на тяжелое дубовое кресло у стола. Он послушался. Медленно, словно его суставы не сгибались, он опустился на сиденье. Его руки безвольно упали на колени. Он смотрел на меня снизу вверх, как на божество, которое может даровать милость или казнить, и подошел к нему. Вместо того чтобы коснуться его лица, я положил ладони на спинку его стула и наклонился. Мое лицо оказалось в дюйме от его. Я чувствовал, как жар его кожи обжигает мне щеки. -"Расстегните мантию,"— приказал я. Он дрожащими пальцами снял тяжелую ткань. Она соскользнула на пол. -"Жилет." Он снял жилет. -"Рубашку. Всю." Элиан замер. Его глаза расширились. -"Шут... здесь... архив..." -"В архиве никого нет, кроме нас,"— тихо ответил я. —"И здесь холодно. Снимайте." Он подчинился. Пуговицы рассыпались под его неловкими пальцами. Ткань упала на пол. Он сидел передо мной в одних брюках. Его торс был бледным, тонким, но уже не казавшимся болезненным. Ребра проступали не от истощения, а от естественной, хрупкой грации. Его кожа горела. На груди, на шее, на ключицах проступала мелкая, красная сыпь от внутреннего жара. Его сердце билось у основания горла — быстро, панически. Я выпрямился. Подошел к высокому, узкому окну под потолком и рывком распахнул створку. В кабинет хлынул ноябрьский воздух. Ледяной, колючий, пахнущий снегом и сосновой хвоей. Элиан вздрогнул всем телом от резкого холода. Его зубы слегка стукнули. -"Шут..."— простонал он, обхватив себя руками. —"Мне холодно..." -"Это и нужно,"— сказал я, возвращаясь к нему. Я встал перед ним на колени. Одно колено коснулось холодного каменного пола, другое было согнуто. Теперь мы были на одном уровне. Я поднял руки. Мои ладони, всегда холодные, как мрамор, легли на его горячие, пылающие плечи. Я начал методично массировать его плечи. Мои холодные пальцы впивались в его раскаленную кожу, забирая жар, уводя его вглубь себя. -"Вы не грязный,"— сказал я, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в каждое слово всю свою волю, всю свою магию. —"То, что вы чувствуете, не грязно. Ваше тело живет. Оно хочет. Вы не сломаны, потому что хотите меня." Его нижняя губа дрогнула. -"Но я не могу... я не могу это вынести,"— прошептал он. —"Моя кожа... она просит ваших рук." -"Я знаю,"— тихо ответил я. Я убрал руки с его плеч и провел ладонями вниз. По его груди, по его ребрам, по его животу. Мои холодные пальцы оставляли на его горячей коже белые следы, которые тут же краснели. Элиан дернулся, его бедра инстинктивно подались вперед, навстречу моим рукам. Его дыхание стало рваным, хриплым. -"Шут... пожалуйста..." Я остановил руки на его бедрах. Сжал. Крепко. Заземляя его. -"Нет,"— выдохнул я, и в моем голосе была такая боль, что Элиан замер. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло разочарование, такое острое, что мне захотелось выть. -"Но вы же сказали... если я приду..." -"Я сказал, что найду способ остудить вас," — перебил я. —"Но я не обещал, что это будет легко. И не обещал, что это даст вам то, чего вы хотите." Я наклонился ближе. Мои губы коснулись его уха. -"Вы горите, потому что ваше тело требует разрядки, но ваша душа требует меня,"— прошептал я.—"И я не дам вам разрядки, а дам то, что наполнит вас." Минута. Две. Пять. Под моими руками его кожа начинала остывать. Лихорадочный румянец медленно сходил с его щек. Его дыхание выравнивалось, становясь глубже, ровнее. Паника в его теле утихала, сменяясь тяжелой, вязкой истомой. Я медленно убрал руки от его лица. Провел пальцами по его ключицам, чувствуя, как его пульс бьется ровно и спокойно. Элиан открыл ясные глаза. В них больше не было безумия. Только глубокая, бесконечная усталость и... что-то еще. Что-то очень теплое и тихое. -"Вам лучше?"— тихо спросил я. Он медленно кивнул. -"Да,"— его голос был хриплым, но твердым. —"Мне... мне лучше." Он поднял руки и накрыл мои ладони, все еще лежащие на его плечах. Его руки были теплыми, но не обжигающими. -"Спасибо,"— выдохнул он. Я смотрел на него. На его обнаженную грудь, на его тонкие ключицы, на его спокойное лицо. И внутри меня поднималась новая волна. Не голодная, не звериная. А нежная. До боли нежная. Я наклонился и поцеловал его. Не тот поцелуй, что в оранжерее, а поцелуй-печать. Я коснулся его губ мягко, но властно, и он открылся мне, позволяя мне войти, позволяя мне владеть им. Я целовал его чувствуя, как его руки поднимаются и обнимают меня за шею, притягивая ближе. Когда мы отстранились, он не отпустил меня. Он уткнулся лбом мне в плечо. -"Одевайтесь,"— тихо сказал я, гладя его по спине. —"В кабинете холодно. Вы простудитесь." Он неохотно отстранился. Начал натягивать рубашку. Его пальцы все еще слегка дрожали, но он справился. Застегнул пуговицы. Надел жилет. Мантию. Когда он был полностью одет, я подошел к окну и закрыл створку. Холодный воздух перестал бить в комнату. Элиан стоял посреди архива. Он выглядел безупречно. Но я знал правду. Я знал, что под этой мантией его кожа все еще помнит холод моих рук. Я знал, что он больше не боится своего тела. -"Идите спать, мистер Вейр,"— сказал я, возвращаясь к столу и садясь на свое место. —"Завтра ранний подъем." Он кивнул, подошел к двери, открыл и вышел. Я остался сидеть в тишине. Посмотрел на свои ладони. Они помнили жар его кожи. Я медленно сжал кулаки, пряча дрожащие пальцы. 21.⭐️ Зима пришла в училище внезапно, за одну ночь заковав озеро в толстый, мутный лед, а ветви сосен — в тяжелые ледяные коросты. Я стоял у окна своего кабинета, глядя на заснеженный двор. Внизу, фонтан представлял ледяную скульптуру. Вокруг него стояли ученики. Среди них Элиан. Он не стоял в стороне, как делал это раньше. Он стоял в центре круга. Рядом с ним был Томас, его сосед по комнате, и еще двое старшекурсников. Они о чем-то спорили, размахивая руками. И вдруг Элиан запрокинул голову и рассмеялся. Это был не тот вежливый, отточенный смех, которым он одаривал преподавателей, а громкий, искренний, немного хриплый смех. Его плечи тряслись. Его лицо было живым, румяным от мороза, глаза сияли. Он был прекрасен, здоров, и свободен. Я смотрел на него, и внутри меня, под ребрами, медленно, с тошнотворным скрежетом, смыкался капкан. Я ждал этого момента месяцами, лечил его, кормил его, учил его дышать. И ждал, когда он окрепнет, чтобы забрать его. Но глядя на него сейчас, я понял страшную вещь. Он окреп не для того, чтобы стать моим, а чтобы стать собой. Его смех эхом отдавался в моей голове, и с каждым ударом колокола на башне я понимал: если я сейчас спущусь вниз, если я заберу его в свою оранжерею, в свой архив, в свою темную, холодную постель — я убью этот смех. Я стану для него всем миром. А он должен стать своим собственным. Моя любовь не свет, а черная дыра. И я, эгоистичный, проклятый Шут Полонён, был готов поглотить его целиком, лишь бы он не светил никому другому. Я отошел от окна. Подошел к столу. Сел. 22.⭐️ В восемь вечера раздался стук в дверь. -"Войдите,"— бросил я, не поднимая глаз от бумаг. Дверь открылась. Шорох тяжелой ткани. Запах мороза, сосновой хвои и его собственного, сладкого тепла. -"Вы вызывали меня, сэр?" Его голос был ровным, но в нем вибрировало напряжение. Не страх. Нет, он больше не боялся меня. В нем вибрировало ожидание. Он думал, что это будет очередная ночь. Очередной шаг к черте, которую я обещал пересечь, когда он поправится. -"Закройте дверь, мистер Вейр,"— сказал я, поднимая взгляд. Он закрыл дверь. Щелчок замка. Элиан стоял посреди кабинета. Он был безупречен. Форма сидела на нем идеально, подчеркивая те новые, едва наметившиеся линии плеч и груди, которые появились за эти месяцы. Его кожа была здоровой, глаза — ясными. Он сделал шаг ко мне. Его губы тронула легкая, робкая улыбка. Та самая, которую видел только я. -"Шут..."— тихо начал он, и его рука потянулась к верхней пуговице воротника. —"Я пришел. Я чувствовал, что вы..." -"Отойдемте от двери и встаньте в центр комнаты,'— перебил я. Мой голос был ровным. Ледяным. Тем самым голосом Префекта, от которого у первокурсников стыла кровь. Элиан замер. Его рука застыла у воротника. Улыбка медленно, как стираемые чернила, сошла с его лица. -"Сэр?"— в его голосе мелькнуло недоумение. -"Встаньте там, где стоите, мистер Вейр,"— повторил я, сцепив пальцы на столе, чтобы он не увидел, как они дрожат. — "Мы здесь для официального разговора." Он послушался. Его глазах начала пробиваться тревога. Он встал в центре комнаты, на расстоянии трех шагов от моего стола. Дистанция первой ночи. Я смотрел на него. Мой дар рвался наружу, требуя увидеть его насквозь, увидеть его страх, его боль, его любовь. Но я подавил его. Я выстроил в своем разуме каменную стену и забил ее свинцом. Я заставил себя видеть форму, старосту, и ученика. -"Я просмотрел ваши еженедельные отчеты,"— начал я, и каждое слово было осколком стекла в моем горле. —"Ваши успехи в учебе безупречны. Ваше поведение — образцово. Медицинское крыло подтверждает, что ваше физическое и психологическое состояние полностью пришло в норму. Вы здоровы, мистер Вейр. Полностью восстановились." Элиан смотрел на меня. Его грудь часто вздымалась. -"Да, сэр. Благодаря... благодаря вашей заботе." -"Моя забота была продиктована необходимостью,"— холодно ответил я. — "Училищу нужен работоспособный староста Истинного факультета. Вы были сломаны, и помог вам востановиться" В кабинете повисла тишина. Тяжелая, звенящая. Элиан побледнел. Болезненный вид, который был у него три месяца назад, вернулся на его лицо, но теперь это было не истощение, а от шока. -"Востановиться..."— повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. —"Вы... вы говорите обо мне как о сломанной мебели, сэр?" -"Я говорю о вас как о ученике, чья функциональность восстановлена,"— отрезал я. —"Именно поэтому я вызвал вас. Чтобы сообщить: наши... внеурочные занятия. В оранжерее, архиве. Прекращаются." Элиан моргнул. Один раз. Два. -"Что?"— выдохнул он. -"Вы больше не нуждаетесь в них,"— я говорил ровно, глядя ему прямо в глаза, не позволяя себе моргнуть. —"Вы здоровы. Не нужно прятаться, и использовать меня как... костыль, чтобы дышать. С завтрашнего дня вы прекращаете ночные отлучки. Вы возвращаетесь к своим обычным обязанностям. И прекращаете любые... неформальные обращения ко мне." Он стоял неподвижно, и я видел, как внутри него что-то рушилось здание, которое мы строили вместе в темноте. -"Костыль?"— его голос дрогнул, но он не заплакал. В его глазах вспыхнул гнев. Живой, яркий гнев. —"Вы думаете, я приходил к вам, потому что я сломан? Вы думаете, я... я касался вас, я дышал вами, потому что мне нужно выжить?" -"Разве нет?"— я позволил своему голосу стать жестоким. -"Вы были на грани нервного срыва, Элиан, искали спасения. Я был под рукой. Префект, который видит насквозь, удобная тень. Но вы можете ходить сами." -"Лжец,"— прошептал он. Он сделал шаг вперед. -"Стоять!"— рявкнул я. Элиан вздрогнул, но не остановился. Он подошел вплотную к столу. Его руки легли на холодную древесину. Он наклонился ко мне, и я увидел, что его глаза полны слез, но они не падали. -"Посмотри на меня,"— потребовал он. Впервые за все время он не сказал «сэр». -"Ваш дар, используйте его. Посмотрите сквозь меня, скажите мне, что я лгу, и пришел сюда, потому что вы мне удобены. Я сжал челюсти так сильно, что зубы щелкнули. -"Мой дар сегодня отдыхает, мистер Вейр,"— тихо произнес я. -"Вы боитесь,"— выдохнул он, и его пальцы побелели на краю стола. —"Боишься того, что между нами, что если перестанешь меня опекать, вам придется меня хотеть. По-настоящему. Без всяких там «когда ты поправишься»." Мое сердце остановилось. Он попал в самое сердце, под ледяную корку, под броню, под мантию. -"Вы забылись,"— сказал я, и мой голос был тише шепота, но он резал, как бритва. -"Вы забыли, с кем разговариваете." -"Я знаю, с кем разговариваю!"— его голос сорвался на крик, и эхо метнулось по высоким сводам кабинета. —"Я разговариваю с человеком, который целовал меня в оранжерее, держал меня, чье имя я пишу на стекле!" Он выпрямился. Его грудь ходила ходуном. Слеза все же сорвалась и упала на его безупречную форму, оставив темное пятно. -"Вы не можете выгнать меня, Шут,"— прошептал он, и в этом шепоте столько отчаяния, что мне захотелось умереть. — "Вы сказали, что я переполнен, живой. Не смейте... не смейте запихивать меня обратно в коробку. Не смей говорить, что я использовал." Я смотрел на него. На его мокрое лицо, и его трясущиеся руки. Внутри меня принял окончательное решение тот, другой. Тот, кто был мудрее и трусливее. Он знал, что моя тень длинна и слишком черна. -"Я не запихиваю вас в коробку, Элиан,"— сказал я, и моя маска стала непробиваемой. —"Я открываю вам дверь." Я встал, и выпрямился во весь рост. -"Вы хотите жить? Живите. Хотите смеяться с Томасом у фонтана? Смейтесь. Хотите любить кого-то, кто не будет смотреть на вас сквозь призму устава и протокола? Найдите его." Элиан замер. Его лицо исказилось от боли. -"Я не хочу никого, кроме..." -"Вы хотите, потому что вы не знаете другого"— перебил я. —"Вы привязаны ко мне, как к спасательному кругу. Но я не круг, Элиан." Я обошел стол. Встал рядом с ним. Близко, что мог бы коснуться его. Но я заложил руки за спину и сжал их в замке. -"Вы свободны, мистер Вейр,"— тихо, почти нежно произнес я. —"Ваше наказание отменено, долг оплачен, ничего мне не должны." Элиан смотрел на меня. Долго. Я почувствовал, как моя маска начинает трескаться, из трещин сочится черная, ядовитая кровь моей собственной боли. Он искал во мне ложь, момент, когда я моргну, мой голос дрогнет, и я схвачу его и скажу, что это проверка. Но я не моргнул. Заставил себя быть камнем. Элиан выпрямился. Он вытер лицо рукавом мантии, нарушая все правила этикета. Он посмотрел на меня последний раз. В его глазах больше нет любви, гнева, надежды. Там была пустота, которой он так боялся в первую ночь. Но пустоту создал не его отец и не училище. Ее создал я. -"Как вы прикажете, сэр,"— тихо, безжизненно произнес он. Он отдал честь. Идеально. Безупречно. Развернулся. Подошел к двери. Открыл ее. -"Мистер Вейр,"— бросил я ему в спину. Он остановился. Не обернулся. -"Застегните воротник,"— сказал я, и мой голос был тверже стали. —"В коридоре сквозняк. Вы можете простудиться." Он стоял секунду. Его плечи дрогнули. Его рука медленно поднялась к горлу. Застегнула верхнюю пуговицу. До самого конца, до удушья. Он вышел. Дверь закрылась. Я стоял ровно минуту. Две. А потом мои колени подогнулись. Я рухнул на пол, прямо посреди кабинета, у подножия своего стола. Я сжал руки в кулаки и уткнулся лбом в холодный каменный пол. Я не плакал. У меня не было слез. Но внутри меня, в самой глубине, где раньше билась моя ледяная корка, теперь зияла черная, бездонная дыра. Я отогнал его, спас его, убил его. И самое страшное было не то, что он ушел, а то, что я знал: когда он придет ко мне завтра, застегнутый на все пуговицы, с мертвыми глазами, я не смогу сделать ничего. Потому что я сам был мертв. 23.⭐️Я лежал на полу неизвестно сколько. Минуту. Час. Может быть, вечность. Каменные плиты вытягивали из меня тепло, но мне было все равно. Я смотрел на ножку своего массивного дубового стола и слушал, как тикают напольные часы. *Тик. Так. Тик. Так.* Ритм, который отмерял время моей трусости. Я прокручивал в голове его лилицо. Момент, когда его глаза потухли, в них не осталось ни гнева, ни мольбы, а та самая, страшная пустота, которую я сам же в него и залил. «Я... вас. Вы функциональны». Я говорил себе, что спасаю его, моя любовь — это черная дыра, которая поглотит его свет, он должен смеяться у фонтана, должен жить, должен быть свободным. Но это ложь. Грязная, подлая ложь, которую я когда-либо произносил. Я не спасал его. Я спасал себя. Я испугался, того, что он посмотрит на меня как на равного и увидит во мне не мудрого наставника, не грозного Префекта, а сломленного, эгоистичного человека, который готов приковать его цепями к своей постели, лишь бы тот не смотрел ни на кого другого. Испугался своей собственной жадности. И чтобы не признаваться в этом самому себе, я надел маску жертвы. «Я ухожу ради твоего блага». Благородная ложь. Как удобно прятаться за ней. Часы пробили полночь. *Тик. Так.* И вдруг до меня дошло. Полночь. Комендантский час. Элиан пошел в спальни северного крыла Но он не сможет там спать. Не после этого. Его тело будет гореть, его разум будет метаться, а его кожа будет помнить холод моих рук и жар моих губ. Он не выдержит замкнутого пространства, храпа Томаса, темноты. Он пойдет туда, где он дышал. Я вскочил на ноги резко, стул отлетел с грохотом и упал на пол. Мне плевать, я рванул дверь кабинета, не заперев его. Я бежал по коридорам, не скользил бесшумно, как тень, а бежал. Моя тяжелая мантия хлестала по стенам, брошь-оса билась о грудь, дыхание рвалось клочьями. Стражники у лестниц шарахались в стороны, глядя на меня с ужасом. Префект Шут Полонён не бегает. Префект не выглядит, словно у него горят глаза. Я влетел в зимний сад. Здесь пусто и темно. Но дверь в старую оранжерею — ту самую, с запотевшими стеклами — была не просто открыта. Она распахнута настежь. Холод. Ледяной, колючий, ноябрьский холод бил из открытой двери. Я вбежал внутрь и замер. Оранжерея не отапливалась зимой. Тропические орхидеи давно были перенесены в теплые крылья, а здесь остались только голые, почерневшие лианы и каменные бордюры, покрытые инеем. И посреди мертвого, ледяного склепа сидел Элиан. Он сидел на каменном бордюре у самого стекла. На нем не было мантии. Не было жилета. Только тонкая белая рубашка и брюки. Он не плакал, не дрожал, хотя его кожа была синюшной, а губы приобрели мертвенный, фиолетовый оттенок. Он сидел с идеально прямой спиной, глядя в темноту сада. Наказывал себя, морозил, пытаясь заморозить то, что я в нем сломал. -"Элиан,"— выдохнул я. Он не обернулся. -"Мистер Вейр,"— сказал я громче, и мой голос сорвался на хрип. —"Это приказ. Встаньте." Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза были стеклянными, пустыми. В них нет ни жизни, ни смерти. -"Я соблюдаю правила, сэр,"— его голос был тихим, плоским, лишенным всех интонаций. Звук, от которого у меня внутри всё перевернулось. —"Я нахожусь в спальне, ментально. Я не нарушаю комендантский час." Я сделал шаг к нему. -"Не смейте так говорить,"— прорычал я. -"Я функционален,"— продолжил он тем же мертвым голосом, поворачивая лицо обратно к стеклу. —"Моя работоспособность восстановлена. Костыль больше не нужен." Я не выдержал рванулся к нему, упал на колени перед ним на ледяной каменный пол, не чувствуя боли, и схватил его за плечи. Его рубашка была ледяной. Кожа как мрамор. -"Вы умираете,"— прошептал я, и мои руки трясли его, заставляя посмотреть на меня. —"Вы слышите меня? Вы замерзните!" -"Мне тепло,"— соврал он, и его зубы тихо стукнули друг о друга. -"Заткнитесь..." - шепнул я. Он моргнул. Впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то, кроме пустоты. Удивление. Я не стал тратить время на слова, сбросил с себя тяжелую, темную мантию с брошью-осой и набросил её ему на плечи. Закутал его в неё, прижал к себе. -"Отпустите" — тихо сказал он, пытаясь отстраниться. Его руки слабо уперлись мне в грудь. —"Вы сказали... вы сказали, я свободен. Вы сказали, я вам не нужен. Отпустите меня, сэр. Пожалуйста. Мне холодно в вашей мантии." Я вцепился в него так сильно, что, наверное, оставлю синяки. Я уткнулся лицом в его ледяные волосы, в шею, вдыхая запах мороза и его собственного, едва уловимого сладкого аромата, который перебивал холод. -"Я лгал,"— выдавил я в его волосы. Мой голос дрожал. Шут Полонён не дрожит. Но сейчас меня разрывало на части. —"Я лгал, Элиан. Каждое слово." Он замер. Его слабые руки перестали толкать меня. -"Вы никогда не были сломаны. Это я сломан. Всегда сломан." Я отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Я взял его ледяные щеки в свои горячие ладони, согревая их, вглядываясь в его стеклянные глаза. -"Я испугался,"— признался я, и это признание стоило мне всей моей гордости, брони, титула. —"Я испугался как сильно я тебя хочу. Испугался, что стану для тебя всем миром, и ты перестанешь видеть остальное." Элиан смотрел на меня. Его губы дрожали. Фиолетовый оттенок медленно сходил с них, возвращаясь к бледно-розовому. -"Вы... ты сказал, что я использую тебя,"— прошептал он, и в его голосе прорезалась та самая, живая, раненая боль. -"Это ложь!"— я прижался лбом к его лбу, закрывая глаза. Слез не было, но внутри меня выжигало дотла. —"Я цеплялся за вас. Вы были единственным живым местом в моей мертвой жизни. Я оттолкнул вас, потому что не знал, как просить тебя остаться, не требуя этого по уставу." Он тихо, судорожно вдохнул. -"Ты не можешь так делать, Шут,"— его голос сорвался на всхлип. —"Ты не можешь... открывать мне дверь в душу, а потом заколачивать её досками. Я не вынесу этого. Я не вынесу, если ты снова скажешь, что я тебе не нужен." -"Ты мне нужен,"— сказал целуя его ледяной лоб, —"Но я скорее умру, чем позволю тебе замерзнуть здесь одному." Элиан дрогнул. А потом его руки, те самые, с чернильными пятнами, которые я знал наизусть, поднялись. Они легли мне на спину, поверх тонкой ткани рубашки, и вцепились в меня. Он уткнулся лицом мне в шею. И заплакал. Не тихо, но беззвучно. Он рыдал, громко, судорожно, сотрясаясь всем телом. Он бил меня кулаками по спине — слабо, бессильно, но с каждым ударом выпуская из себя тот яд, которым я его отравил час назад. -"Ты... ты ублюдок,"— всхлипывал он мне в ключицу, его слезы обжигали мою кожу. -"Ты... жестокий... ты не имеешь права..." -"Не имею,"— соглашался я, крепче прижимая его к себе, закутывая в свою мантию. Он бил меня минуту. Может быть, две. А потом его кулаки разжались. Его пальцы вцепились в мою рубашку так же отчаянно, как в первую ночь в оранжерее. Он прижался ко мне всем телом, пряча лицо в изгибе моей шеи, и его рыдания медленно стихли, сменяясь тяжелым, рваным дыханием. Мы сидели на ледяном полу мертвой оранжереи. Он — в моей мантии, я — в одной рубашке. Но мне не холодно. Я гладил его по спине, чувствуя, как под моей ладонью бьется его сердце. Ровно. Тепло. Живо. -"Шут,"— его голос был хриплым, тихим, идущим откуда-то из самой глубины его груди. -"Я здесь,"— ответил я, целуя его макушку. —"Я никуда не уйду." -"Если ты когда-нибудь... еще раз... попытаешься меня выгнать,"— он поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них больше не было стекла. В них был огонь. Тихий, но настоящий. —"Я сожгу это училище. Клянусь." Я посмотрел на него. На его синие от холода, но горящие губы. На его растрепанные волосы. На его живую, несовершенную, прекрасную ярость. -"Принято, мистер Вейр,"— тихо сказал я. — "Но боюсь, вам придется делить огонь со мной. Потому что я подожгу его первым, если кто-то посмеет посмотреть на вас криво." Он смотрел на мою улыбку. Медленно, неуверенно, уголки его собственных губ дрогнули. Он поднял руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными, и не дрожали. -"Пойдем домой, Шут,"— прошептал он. — "Мне холодно. И я хочу спать. В твоей кровати." Мое сердце пропустило удар. -"В моей кровати? — переспросил я, и мой голос вдруг стал темным, тягучим. Голод, которого я так боялся, проснулся, но теперь он не пугал меня. Смотрел на меня так, как если сам хотел быть съеденным. -"Идем,"— сказал я, набрасывая на его плечи свою мантию. Мы вышли из оранжереи. Я не стал закрывать за собой дверь. Мне было все равно на устав, и протокол. Я вел его по темным коридорам, и моя тень не была одинокой. Она сливалась с его тенью на каменных стенах, становясь единым, неразрывным контуром. Ледяная корка растаяла окончательно. И на её месте билось сердце.