Встречи с Шутом Полонёном 2

Эвелин Вандер, ученица третьего курса, знала это лучше других. Именно поэтому она выбрала для своего маленького «преступления» не пыльные коридоры, а Старую Оранжерею у самого озера. Говорили, что стекла там помнят ещё первых директоров, а растения в горшках иногда перешёптываются на мёртвых языках. Эвелин стояла на коленях перед кадкой с серебристым папоротником, пытаясь извлечь из его корней запечатанную воском капсулу. Её пальцы уже коснулись холодного сургуча, когда в воздухе изменилось давление. Запах появился первым. Никакой магии, никакой гнили болотного озера. Только безупречный, почти стерильный аромат лимонного чая и старой, переплётной бумаги. -"Мисс Вандер,"— голос прозвучал так тихо, что Эвелин вздрогнула, но эхом отразился от стеклянных сводов. —"Если вы так упорно ищете корни, боюсь, вы совершенно упускаете из виду крону." Она медленно обернулась. Полонён стоял в тени раскидистого фикуса, и лунный свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, выхватывал лишь часть его фигуры. Тёмная мантия, и высокий воротник сливались с ночью, но на груди тускло блеснула брошь в виде осы — жало насекомого было направлено прямо в её сердце. Его волосы, тёмно-каштановые с тяжёлым бронзовым отливом, были слегка растрёпаны, что придавало ему вид гения, которого только что оторвали от великих открытий. Но осанка… Осанка была безупречной, струна натянутая до предела. -"Сэр Полонён,"— Эвелин быстро встала, стряхивая землю с колен, и натянула на лицо маску невинности. —"Я просто… изучала флору. Преподаватель ботаники сказал, что практические занятия приветствуются." Полонён сделал шаг вперёд. Лунный свет упал на его лицо: фарфоровая бледность, заострённые, интеллигентные черты и та самая лёгкая, болезненная тень под глазами, которая говорила о том, что сон для префекта — такая же роскошь, как и нарушение устава. Его карие, стальные глаза смотрели на неё не как на ученицу. Они смотрели сквозь неё. Этот его дар — видеть маски — сводил старшекурсников с ума. Полонён видел не то, что вы показываете, а то, что вы отчаянно пытаетесь спрятать. -"Практические занятия,"— повторил он, и в его голосе зазвучала та самая фирменная ирония, за которую ученики за глаза прозвали его Шутом. Не потому, что он смешил, а потому, что он превращал чужие хитроумные планы в абсурдные пантомимы, играя с правилами, как кошка с мышью. —"Любопытно. И какой же именно аспект флоры вы изучали? Токсичность воска? Или, может быть, вы искали карту подземных ходов, которую старый садовник спрятал в корнях три года назад?" Эвелин замерла. Капсула в её руке обожгла ладонь. -"Я не…" -"Мисс Вандер,"— он вздохнул, и этот вздох был полон бесконечной, холодной усталости. —"Сомнамбулы обычно не оставляют следов из толчёного мела и не бормочут на латыни, пытаясь обойти защитные чары. К тому же, вы стоите на левой ноге, что выдаёт ваше желание в любой момент броситься бежать. Бегство — дурная привычка, портит осанку." Он подошёл ближе. От него веяло не угрозой, а абсолютным, холодным порядком. Он был гарантом стабильности этого безумного места, и Эвелин вдруг поняла, что он не собирается её отчитывать. Он собирался её разгадать. -"В капсуле,"— тихо сказал Полонён, глядя на её сжатый кулак, —"находится не сокровище. Это дневник вашего деда. Того самого, который пытался затопить озеро, чтобы добраться до нижних залов. Вы хотите понять, где он ошибся." Эвелин сглотнула. Маска невинности треснула. -"Он не ошибся, сэр. Он просто не знал, что вход меняет место. А в его записях…" -"В его записях — безумие,"— жёстко перебил Полонён. Сталь в его глазах потемнела. —"И вы, мисс Вандер, стоите на очень тонком льду, пытаясь танцевать на нём чечётку." Повисла тишина. Только где-то вдалеке плеснуло озеро. Эвелин приготовилась к худшему: отчисление, строгий выговор, запрет на посещение крыла. Но Полонён вдруг усмехнулся. Уголок его губ дрогнул в кривой, почти шутливой улыбке, которая совершенно не вязалась с его мрачным образом. -"Знаете, мисс Вандер, в чём парадокс нашего устава?"— он достал из широкого рукава мантии карманные часы на цепочке. —"Нарушитель, пойманный на месте преступления, несёт наказание. Но нарушитель, который крадёт собственную семейную историю из архива училища, технически совершает акт вандализма в отношении… самого себя." Он протянул бледную, длинную руку. -"Отдайте капсулу." Эвелин неохотно разжала пальцы. Полонён взял восковой цилиндр, внимательно осмотрел его, а затем… сунул себе в карман мантии. -"Сэр?"— растерялась она. -"Это конфискация улики,"— бесстрастно произнёс он. —"Однако, поскольку архивы училища переполнены, а каталогизация семейных реликвий требует особого… эстетического подхода, я вынужден назначить вам наказание." Он сделал шаг назад, и тень снова поглотила его силуэт, оставив на виду лишь блеск осиного жала на броши. -"Завтра, в семь вечера, вы явитесь в мой кабинет. Вы будете разбирать коробки с «потенциально опасными артефактами». В том числе, одну коробку, которая, по странному стечению обстоятельств, будет лежать прямо на моём столе. И в которой, возможно, окажутся черновики вашего деда с пометками о том, как правильно обходить защитные чары озера." Эвелин широко раскрыла глаза. -"Но… это же…" -"Это наказание, мисс Вандер,"— его голос стал мягче, и в этой мягкости скрылась та самая эмпатия, которую он прятал за слоями сарказма и строгости. — "Наказание за то, что вы искали ответы в грязи, вместо того чтобы попросить их у того, кто уже читал эти дневники." Он развернулся, его тёмная мантия взметнулась, словно крыло крупной ночной птицы. -"И не опаздывайте. Лимонный чай остывает ровно через сорок минут после заваривания. А я, терпеть не могу тёплый чай и глупых учениц." Полонён растворился в тенях оранжереи, оставив после себя лишь запах старой бумаги, цитрусов и ощущение, что он только что выиграл партию в шахматы, даже не посмотрев на доску. Эвелин стояла в тишине, прижимая руки к груди. Ученики называли его Шутом за то, что он высмеивал их глупость. Но теперь она поняла: он был Шутом лишь для тех, кто носил маски. Для тех же, кто искал истину, он был единственным проводником в этом безумном лесу правил и тайн.