Жук

Малфой ходит из угла в угол, ступает мягко, тихо, плавно, как хищный зверь, пробирающийся через чащу. Только Малфой никуда не пробирается. Он так себя успокаивает, когда нервничает или обдумывает план — это Гермиона уже поняла. Она не спит. Должна, но сон никак не идет. Поэтому лежит под одеялом, притаившись. И кто теперь зверь? Наблюдает за ним из укрытия, едва приоткрыв глаза. Только чтобы он ничего не заметил, иначе тут же скажет что-то едкое, раздраженное. Он теперь как будто имеет на это право: взял за нее ответственность и тащит. Не грубит, не ноет, не жалуется, только бесится, когда Гермиона не ест или не спит — боится, что она ослабеет раньше времени. Даже трогательно как-то. Лет семь назад он мог ей этого желать. А теперь расхаживает по комнате. Может, даже о ней думает. Малфой в Хогвартсе и Малфой в Аврорате — два разных человека. В самом начале Гермиона пыталась найти в нем прежние черты и определила только глаза. Все такие же ледяные, серые и наглые. Все остальное заострилось. Облепило кости, обросло мышцами. Движения выверенные, слова точные. Малфоя не назовешь угрожающим, но вполне почувствуешь опасность. А он ведь худее Голдстейна и ниже Смита. Но только в нем Гермиона чувствует это животное хищное нутро, что соберется и вырвется, когда почувствует кровь. Что-то с ним однажды случилось — и там и осталось. Она следит за движением его ног, скользит взглядом по плечам и спине, обтянутой тонкой черной футболкой, а под кожей разливается жар. Раздражающе неуправляемый. Гермиона представляет, как выбирается из постели, подходит к Малфою, толкает его на кровать, забирается сверху и впивается в губы поцелуем. Что он сделает? Оттолкнет? Сбросит с себя? Или прижмет крепче и начнет раздевать? Этот бред мерещится ей уже неделю. С тех пор, как Малфой разглядывал ее полуобнаженное тело с подчеркнутым равнодушием. Как был мерзавцем, так и остался. Смотрел, как будто она рыба, из которой кости нужно вынуть. Ни одной родинки не пропустил, никакого смущения и желания не испытал. Это уязвило, хотя думать точно стоило о другом. Но, наверное, это действие яда паразита. Он притупляет тягу к жизни, снимает такие важные и страшные вопросы. И на первый план выходит глупый и постыдный: почему Малфой ее ни капли не хочет. Любой бы здесь захотел. Не потому что она красавица невероятная, а потому что она молодая, симпатичная и Грейнджер. Переспать с Грейнджер — вполне себе трофей. Тем более что пока это удалось только Уизли. А Малфой ходит, дышит, лежит рядом с ней и делает вид, что ничего не замечает. Скорее всего, и правда не замечает. Она его задание. Его подопечная. И, наверное, если бы он мог, он бы ее не выбрал.

***

За неделю до этого. Лифт грохочет громче обычного. Гермиона жмурится, давит пальцами на виски и борется с желанием заткнуть уши. По спине ползет капля пота, блузка мерзко прилипает к коже, и хочется стянуть ее с себя прямо сейчас. Лифт останавливается не на ее этаже. Гермиона устало вздыхает, отступает к дальней стене и опирается на нее спиной. Конечно, этот день должен стать хуже — в двери лифта входит Малфой. Он коротко кивает и отворачивается. Теперь видно только его глубоко черную мантию и белую голову. Ворот мантии расшит серебром. Малфою, конечно, идет. Его светлые волосы тоже отливают серебром, лежат волосок к волоску, блестят неприлично ярко для тусклого света лифта. А еще от него пахнет так, что хочется вдохнуть глубже. Мир жесток и несправедлив — эта привлекательная оболочка с хорошим вкусом должна была достаться кому-то светлому и благородному, но досталась чистокровному высокомерному засранцу. Гермиона беззвучно усмехается, но устоять не может: ведет носом, втягивает воздух и тут же одергивает себя. Нюхает Малфоя как одержимая. Надо признать, уже не в первый раз. По телу проходит нездоровая дрожь. Кажется, испарина на лбу не от жары. Ноги слабеют, подкашиваются, и дальше все происходит замедленно, вязко, будто под толщей воды. Гермиона не успевает оттолкнуть Малфоя, который подхватывает ее под руки, как-то ненормально легко поднимает и прижимает к себе. Зачем-то прикладывает ко лбу что-то холодное металлическое, выплевывает ругательство, не предназначенное для приличного общества, и смело, будто у него есть на это права, задирает ее блузку на животе. Шарит горячими пальцами по коже, цепляет пояс юбки и тянет вниз. Но юбка узкая — конечно, у него ничего не получается. А у Гермионы нет сил сопротивляться, возмущаться, останавливать, протестовать. Она только мычит, и ей самой от этого смешно. Малфой раздвигает пальцами в перчатках ее веки, и это не очень приятно — Гермиона мотает головой. Малфой несет ее по коридору, а в нос пробирается его манящий, будоражащий запах. Ей хочется уткнуться в ворот его рубашки и вдохнуть, но даже затуманенным мозгом Гермиона осознает, что это извращение. Дверь в Аврорат он открывает, толкая ее плечом. Они проходят по длинному коридору — вдоль стены мелькают лампы. Наверное, спускается по ступенькам, и они оказываются в месте, где пахнет озоном и горькой полынью. Лаборатория Аврората — безошибочно определяет Гермиона. Малфой обращается к кому-то, бросает что-то встревоженно и раздраженно, а потом ее губ касается стеклянный пузырек. — Грейнджер, ты должна довериться мне и выпить это, — торопливо, несдержанно. — Открывай рот и глотай. И она доверяется. Абсолютно непонятно почему. Просто он такой теплый, вкусно пахнет и на каждом совещании докладывает уверенно. Малфой хороший аврор. И если он ее убьет — сгниет в Азкабане. Терпкая жидкость обжигает язык. Гермиона глотает, морщится, и спустя минуту сознание проясняется. Она находит себя на коленях у Малфоя. Свернулась клубком, прижалась ягодицами к бедрам, обвила руками шею, будто пылкая любовница в романтичный момент. Она пытается встать тут же, но Малфой спокойно и уверенно притягивает ее обратно: — Сиди пока. Голова кружиться будет еще минуты полторы. И она почему-то слушается. Его рука лежит поперек живота — ровно посередине. Ни на бедро не положил, ни к груди не подтянул. Удивительно деликатный спаситель. И это один из самых неправильных и неловких моментов в ее жизни. Они сидят молча, не смотрят друг на друга. Только дышат и чувствуют. Она чувствует точно. Как напряжено его крепкое бедро, какая горячая у него ладонь, как высоко поднимается грудь. Гермиона считает до шестидесяти и поднимается. Больше Малфой ее не держит. Она где-то потеряла туфлю и теперь стоит, опираясь на носок, чуть заваливаясь. Блузку нужно заправить, юбку одернуть. — Подожди, — произносит Малфой и встает прямо за спиной Гермионы. От его близости мурашки по затылку бегут, и она не может понять почему. — Мне нужно тебя осмотреть. Это будет быстро. Гермиона оборачивается. Впервые она смотрит на Малфоя так близко, и от этой близости ее пробирает тревогой. Малфой совсем не тот мальчик, которому она влепила пощечину. Она слышала отчеты по его делам — Малфой умеет быть опасным. Но и она не бедная овечка. — Сначала объясни зачем и расскажи, что со мной. Потом я или соглашусь — или нет. — Гермиона заталкивает край блузки за пояс юбки и замечает вторую туфлю у ножки стола. Неловко ее поднимает, надевает и теперь чувствует себя хоть немного увереннее. Малфой, видимо, в ответ на ее слова цокает языком и тяжело вздыхает. Отступает на шаг и складывает руки на груди. Он смотрит на Гермиону как на жука, попавшего в банку, разглядывая и крылышки, и лапки. Скользит по ней взглядом, но этот взгляд не призван смущать. Он не липкий — Малфой не пялится. Он изучает. — В твоем теле или живет паразит, или оно только готовится его принять — станет понятно после осмотра. Тот самый из Кента. Язык прилипает к небу. Малфой не шутит. Его взгляд тяжелый, ни капли не ироничный. — Ты же доложил, что вы его поймали на прошлой неделе, — произносит Гермиона механически, а мысли колотятся друг о друга в попытке вспомнить, как звали сотрудника Министерства, который оказался носителем. — Да, но скольких он успел «подготовить», мы не знаем. Сейчас нашли уже двух. Ты можешь быть третьей. Я замерил виромером — он визжит и зашкаливает. Но в случае с этой мерзостью так происходит всегда. Поэтому, — Малфой щелкает застежкой на груди и одним ловким движением снимает мантию, — мне нужно проверить, есть ли на твоем теле признаки заражения. Как уже сказал — я сделаю все быстро. Гермиона отступает к высокому деревянному столу и упирается в него ягодицами. Складывает руки на груди и начинает судорожно прокручивать в голове все, что слышала о Кентском паразите, как его назвали. Появился около пяти месяцев назад, перемещается от носителя к носителю, оставляя за собой вереницу людей истощенных и лишенных желания жить. Первая жертва покончила с собой, за второй наблюдают, но ее попытки лишить себя жизни регулярны. Ладони леденеют, стопы — как вязкое желе. — В последние дни чувствуешь вялость? Тремор по утрам? — взгляд Малфоя цепкий. — Если паразит тебя готовит — тело слабеет, чтобы не сопротивлялось подсадке. — Может, я просто заболела? Какой-нибудь обыкновенной человеческой болезнью, — голос хрипит, Гермиона хватается за горло. — У тебя есть признак. Очень дерьмовый признак: медное кольцо вокруг радужки глаза. — Он чертит пальцем в воздухе круг, наклоняет голову, будто замечая перчатку на своей руке. Решительным жестом снимает и ее, и вторую. — На твоем теле должен остаться вход. Если паразит, конечно, уже в тебе. А если нет — то мы увидим крошечные медные звездочки на коже — так он готовит тело будущего носителя к переходу. Кровь отливает от лица. Малфой на секунду закатывает глаза и тяжело вздыхает. — Если хочешь — я позову кого-нибудь другого. Голдстейна, Томаса, Смита? Дыхание перехватывает. На секунду Гермиона представляет, что каждый из них увидит ее в одном белье, и от этой мысли все внутри мерзко скручивает. Лучше Малфой. Она почему-то уверена, что безразлична ему и вряд ли он будет ее разглядывать или запоминать родинки на теле. Выглядит профессионалом и достаточно отрешенным от простых межполовых игр. В эту минуту по крайней мере. — Мне нужно лечь на стол? — она кивает в сторону стола за спиной. Брови Малфоя взлетают вверх. Он смотрит на стол, потом на Гермиону, потом снова на стол и со странной интонацией произносит: — Если хочешь — можешь на стол. Но это не обязательно. Подойди к окну. — Он указывает на широкое окно, за которым сегодня решили включить солнце. — Если будет нужно — я подсвечу палочкой. Только сейчас Гермиона понимает, какую глупость предложила, когда решила, что ее должны осматривать на столе. Как труп. Она вполне может еще стоять на ногах. И это было бы как-то слишком… — Разденься до белья. Я отвернусь. И он правда отворачивается. За спиной щелкает замок — Малфой закрыл дверь. Пуговицы не хотят выскальзывать из петель, юбка перекрутилась, и Гермиона судорожно ищет молнию. Только сейчас понимает, что белье на ней разного цвета, из разных комплектов, потому что блузка светлая, а юбка — темная. На лифе сетка, а на трусиках кружево. И все это будет смотреться нелепо. Еще эти чулки… хорошо, что не колготки: в них вид всегда жалкий. Гермиона вздрагивает. Почему ее вообще волнует, какое белье на ней увидит Малфой? — Еще один признак твоего поражения — ты отреагировала на мое приближение, тебе резко стало хуже, — Малфой все еще стоит к ней спиной, и его голос звучит глухо. Ее озаряет. Весь Аврорат носит в мешочке сушеный гриб из той самой пещеры, на который резко реагируют носители и зараженные. Все в мешочке. Малфой, конечно, в серебряном коробке на цепочке. Все складывается в одну картину и совсем не радует. — Я готова, — она обхватывает себя за плечи, поднимает голову. Малфой оборачивается, бросает на нее один безразличный взгляд и кивает в сторону окна. На Гермионе только белье и туфли на каблуке. Но выглядит едва ли эротично. Солнце ярко светит в лицо, в кабинете тепло, а ее знобит. И с каждым шагом Малфоя трясти начинает все сильнее. И от неловкости, и от страха, что Малфой окажется прав. Он подходит к ней близко, разворачивается так, чтобы не загородить собой свет из окна, и просит поднять волосы. Гермиона удивительно послушна. Малфой спрашивает разрешения прикасаться к ней, и от этого неожиданно мурашит. Как будто она уже дала ему все разрешения, когда разделась, но эта деликатность так обволакивающе соблазнительна. Гермиона в ответ кивает. Малфой наклоняет ее голову двумя пальцами, чтобы осмотреть шею. Его дыхание скользит по ее ключице — ладони покалывает. Малфой, конечно, ничего не замечает. Его взгляд прилип к ее коже, губы напряжены, челюсти сжаты, подушечка пальца двигается по шее к ключице, а Гермиона понимает, что он может заметить, как затвердели ее соски от этого невинного прикосновения. Просто оно неожиданно чувственное. Малфой обхватывает запястье и поворачивает в одну сторону, потом в другую. Ладонь его горячая, под ней бешено бьется пульс Гермионы. Со второй рукой поступает так же, мажет взглядом по груди и спускается к животу. Здесь он придирчив. Касается ребер, наклоняет голову так, что Гермионе кажется, будто он дотронется губами до родинки на ее талии. Откуда эта бредовая мысль? Все его движения выверенные и отстраненные, это она добавляет им будоражащего смысла. Наверное, все дело в волнении и страхе оказаться зараженной. Все чувства обострены. А Малфой садится перед ней на корточки, опираясь на одно колено, и дыхание учащается. Она смотрит на него сверху вниз и только сейчас с поражением признает, что черная форма аврора никому не идет так, как Малфою. Черный всегда был его цветом. Эти серебристые пуговицы, оторочка манжет, цепочки на вороте, кожаная портупея, перехватывающая тело… Ей стоит перестать думать о Малфое, когда его пальцы касаются ее щиколотки, освобождая стопу от туфли. Палец скользит по своду к пятке, потом обратно к пальцам. Если бы сейчас Гермиона оказалась в постели — она приняла бы это за ласку. Она прочищает горло, отрезвляя себя. — Щекотно? — Малфой поднимает голову, и их взгляды встречаются. Ее прошибает до дрожи. Слишком уязвима сейчас, слишком давно не стояла почти обнаженной перед мужчиной. Чувственным мужчиной, если судить по движениям его пальцев. — Я хочу быстрее закончить, — ее голос хрипит. Он кивает, тянется ко второй ноге, повторяет ритуал со стопой и поднимается. — Грудь и лобок осмотри сама. Если сложно — я сделаю. — Я сама, — слишком поспешно говорит Гермиона. От его слов горят щеки. Малфой встает за спину и продолжает изучать каждый дюйм ее кожи, просит заглянуть за ткань лифа на спине, и оттягивает ее пальцем. Этим же пальцем ведет вдоль позвоночника, очерчивает лопатку. По горячему дыханию на коже ягодиц Гермиона понимает, что голова Малфоя снова на уровне ее поясницы. Короткое ругательство, и Малфой цепляет резинку ее трусиков, оголяя копчик. — Есть. Я тут его и ждал: место, на котором метку сложно заметить самому. Все бредовые мысли в миг вылетают из головы, уступая место ужасу. Гермиона оборачивается и ловит взгляд Малфоя. — У вас ведь есть план на этот случай? Вместо ответа Малфой толкает языком щеку и чешет висок.

***

Первое и главное, что нужно сделать, — ограничить контакты Гермионы с любым возможным носителем, если он был не один. А им может быть кто угодно. Проще не выходить из дома и не впускать в него никого. Так продолжается два дня. А потом Малфой стучит в ее дверь и предлагает отправиться с ним и еще тремя «пока-не-носителями» к Кентским пещерам. Это единственный способ убрать из своего тела следы носителя и не позволить паразиту переселиться: сок плодов ветвистой лианы, растущей в пещере, очищает тело от заражения. Но если плод вынести — свои свойства он теряет. Видимо, вопрос экосистемы, сформировавшейся тысячелетиями, где в одном месте можно найти и яд, и лекарство. Если только все это не дело рук волшебника из далекого прошлого. Гермиона не чувствует слабости, ей кажется, что в ней совсем ничего не изменилось, возможно, потому что каждое утро и вечер она выпивает укрепляющее зелье. Только вставать по утрам сложнее. Но Малфой убежден, что нужно торопиться. Они спорят, Гермиона просит отложить поездку хотя бы на неделю из-за горящих сроков проекта, но Малфой шипит, что она конченная эгоистка и должна думать о других зараженных. Одну ее он не потащит. Среди них есть пожилая женщина, и ей, кажется, справляться намного сложнее. Она просыпается от каждого шороха, ее бросает в пот, руки по утрам дрожат. Она ждать не может никак. И Гермиона, объятая чувством вины, соглашается. И вот здесь все становится хуже: у каждого «пациента» есть свой куратор. Ее куратор, конечно, Малфой. Сказал, что не может доверить ее никому. Сказал, разумеется, с язвительной улыбкой на губах. Один номер и одна кровать — не случайное совпадение, так и было задумано. На случай, если паразит найдет способ встретиться с потенциальным носителем и завладеть его телом. В какой-то момент человек перестает принимать решения самостоятельно и начинает действовать только из интересов носителя. Его лишают жизненной воли — он становится перевозчиком. И вот этот перевозчик опасен своей отчаянностью и предприимчивостью. Путь усложняется тем, что ослабленных пациентов, в числе которых и Гермиона, опасаются перемещать трансгрессией или портключами. Поэтому они волочатся как улитки любым подходящим транспортом. Гермиону не смущает ночь в одном номере с мужчиной: она когда-то провела месяцы в одной палатке с друзьями, где из романтического был только цветок в пузырьке от бадьяна. Ее смущает конкретно Малфой. Ненормально молчаливый, опасно внимательный. Он смотрит на нее как на потенциальную жертву и замечает любое изменение в настроении или самочувствии. Бесится, если Гермиона не говорит заранее, что закружилась голова или зачесался подбородок. Остальные его почему-то слушают. В соседних номерах спят Чанг, Томас, Смит со своими «пациентами» и Габриэль Делакур. Она стажер и в поездку вызвалась сама. Гостиницы ей оплачивает французское отделение Министерства магии, поэтому никто не против. Из номера через стенку доносится смех. Гермиона с Малфоем никогда не смеются. Они почти не разговаривают. Он приходит в номер, когда Гермиона уже в постели — дает ей время принять душ и переодеться, пока дежурит у двери. Малфой спрашивает, спит ли она, и Гермиона не отвечает, зарывшись носом в одеяло. За окном неожиданно холодная для сентября ночь, и хочется устроиться в постели в коконе из тепла и не выбираться. Только вот одеяло одно, и Малфою оно тоже понадобится. От этой мысли волнение почему-то приятно щекочет в груди. Безопасная провокация. Гермиона не сомневается, что Малфой не притронется к ней, но ее будоражит мысль, что его вкусно пахнущее тело будет лежать рядом и отдавать свое тепло и ей тоже. Какую ошибку она совершила, не признавшись, что не спит, Гермиона понимает позже, когда Малфой стягивает с себя пиджак и остается в одной рубашке, обтянутой ремнями портупеи. Он расстегивает их одним щелчком, выворачивает руку за спину, чтобы стянуть с плеча, и Гермиона вдруг осознает, что это интимнее, чем если бы сейчас он снимал белье. Движения точные, привычные, Малфой разминает плечо, чешет пальцем лопатку, где только что лежал ремень, гладит шею. Как-то ненормально чувственно. Разминает, сжимает, потирает. Его тело гибкое и сильное. Гермиона всегда считала Малфоя тощим, но сама понимает, что ошибалась. Под мантией не рассмотреть, как перекатываются мышцы при каждом движении, какие они жилистые и крепкие. Дыхание учащается. Разглядывать Малфоя в полумраке крошечного номера странно и немного извращенно. Он аккуратно складывает портупею на стол, но вынимает из нее палочку. Толкает ее за пояс брюк и тянется к сумке. Челка падает ему на лоб, Малфой отбрасывает ее, запуская пальцы в волосы, проводит ладонью по щеке и подбородку, видимо определяя длину щетины, и пальцы Гермионы покалывает от жгучего желания сделать то же самое. Это ненормально уже совсем. Она прикрывает глаза и дышит. Часто и глубоко. С облегчением слышит, как дверь в ванную комнату закрывается. У нее есть минут десять, чтобы прийти в себя. Но когда Малфой возвращается, сердце начинает колотиться бешено. Она легла лицом к окну, чтобы он не видел ее глаз и не понял, что все это время она не спит, а слушает шум воды за дверью и представляет, как он намыливает свое обнаженное жилистое тело. На секунду Гермиона представляет, как Малфой забирается под одеяло, уверенно притягивает ее к себе и задирает ночную рубашку так же, как неделю назад задрал ее блузку в лифте. Изучает тело нетерпеливыми руками, касается самых чувствительных мест, гладит, сжимает так же, как себя, когда раздевался. Его длинные бледные пальцы достаточно ловкие, чтобы довести ее до оргазма. Лучше, если он и слова не произнесет. Сделает вид, что ничего не происходит, ее стоны заткнет поцелуем, пока его пальцы будут глубоко в ней. Но это в фантазии. В реальности Гермиона, конечно, ничего такого ему не позволит. К сожалению. А Малфой ложится рядом, не зная о том, что только что в голове Гермионы трахнул ее пальцами, подтягивает к себе одеяло, придвигается ближе, задевает стопой ее ногу и отводит. Стопы у него холодные: пол в номере ледяной. Медлит несколько секунд, а потом осторожно, видимо, чтобы не разбудить, прижимает замерзшие пальцы к щиколотке Гермионы. Ей хочется заскулить, но она не шевелится. А ступня Малфоя сдвигается еще немного, скользит по коже, ложится почти полностью и греется. В иерархии Гермионы контакт стоп почти такой же интимный, как контакт ладоней: она не представляет, как еще его можно создать, кроме секса. Но Малфой, кажется, создал. Он едва заметно двигает пальцами, и ей кажется, что это какие-то его фетишистские ласки, иначе объяснить мурашки, бегущие по всему телу, она не может. Дыхание Малфоя опаляет плечо, оголившееся случайно. Плечу холоднее, чем всему телу, оно хочет укрыться, но Гермиона не может двинуться. Она очень надеется, что Малфой не залез ей в голову, чтобы понять это, но почему спустя минуту он подтягивает одеяло и укрывает ее плечо, объяснить не может.

***

Энтони приносит ей апельсиновый сок и садится рядом. — Если что, я могу заменить Малфоя. Если он напрягает или там… пристает. — Отводит глаза и неловко чешет висок. — Я обещаю, что не прикоснусь к тебе и… — Малфой и не прикасается, — отрезает Гермиона. От мысли, что ближайшие несколько дней ей придется провести рядом с Энтони, бросает в пот. Она не хочет вести с ним скучные беседы о его семье и их виноградниках в Бордо, не хочет, чтобы он лежал рядом, чтобы случайно касался ее, и ехать с ним в одном купе тоже не хочет. Энтони высокий, широкоплечий, с идеальной улыбкой и крепкой ладонью. Его хотят многие. Но не она. — Но с ним же сложно. Тем более тебе. Он вечно всем недоволен, почти все время молчит и брезгливо поджимает губы. — Мне нормально. — Гермиона отпивает сок. — Мы здесь для дела, а не для увлекательных бесед. — Ладно, — Энтони шлепает себя по мощному бедру. — Но если вдруг что, ты же не против, если вместо него за тобой следить буду я… От этого «следить» сдавливает горло. Малфой всегда говорит «предупреждать опасность». Разница в формулировках прямо сейчас оказывается важнее многолетней вражды. И все же почему-то она не может сказать Энтони «нет». — Если вдруг это будет необходимо. — Она прочищает горло. — Против не буду. Энтони ухмыляется, показывая зубы с одной стороны рта, и кивает. — Я хочу попросить Малфоя чуть притормозить, иначе думаю, моя старушка не дотянет до пещер. Найдем гостиницу где-нибудь по пути. Но гостиницу они не находят. Миссис Эдисон стало плохо на переезде из Дартфорда в Стоун Кроссинг, и с поезда пришлось сходить. Так и ночевали бы на вокзале, если бы Дин не вспомнил, что в городе должен работать офис экстренной помощи волшебникам. В офисе их встретил мистер Честер — сухопарый старик, который предложил переночевать прямо у него дома. Комнат мало, и Честер предлагает спальню для миссис Эдисон и Гермионы. Голдстейн благородно соглашается дежурить в кресле. Малфой не спорит. Ковыряет за ужином свой бифштекс и на Гермиону даже не смотрит. Это злит и задевает. В поезде они сидели друг напротив друга и напряженно делали вид, что не замечают, как их туфли случайно соприкасаются при каждом качании поезда. Она пару раз ловила взгляд Малфоя на себе, но так и не смогла понять, забота это о пациенте или интерес. А теперь он к ней подчеркнуто равнодушен. Гермиона ворочается в постели и никак не может улечься. Эдисон заняла две трети кровати и невозможно храпит, Голдстейн в кресле, кажется, не спит, и от этого Гермионе почему-то тревожно. Ей кажется, что он на нее смотрит и в любой момент может подойти и наклониться над ее лицом. В своем воображении Гермиона заменяет в этой сцене Голдстейна на Малфоя, и на нее накатывает возбуждение. Это одновременно пугает и заводит. А еще, если бы в кресле сидел Малфой, она бы расслабилась и уснула. Потому что она ему… доверяет. Через полчаса мучений Гермиона встает и выходит в коридор. Бредет вдоль стены, увешанной репродукциями магловских художников, спускается по лестнице и не доходя до конца пары ступенек застывает. Она слышит голос. Женский, мелодичный, возбужденно рассказывающий о чем-то. Приглушенный смех. Мужской голос отвечает. По груди ползет холод: это голос Малфоя. Он сидит с кем-то на кухне, в приятном полумраке, и ведет интимную беседу: другую в такой обстановке вести невозможно. Воображение рисует девушку у него на коленях. И через секунду Гермиона понимает, что это Габриэль Делакур. Кровь приливает к лицу, по венам растекается гнев. Гермиона минует дверь кухни, сворачивает в коридор, двигается к выходу. Ей нужно вдохнуть прохладный воздух и поставить мысли на место. Малфой ей ничего не должен и может вести себя как хочет. Габриэль — красотка и вейла, ей девятнадцать, она очарована Малфоем и не отходит от него ни на шаг. Странно, если бы сложилось по-другому. Тогда почему так мерзко? Половица под ногой предательски скрипит. Гермиона морщится, злится на несовершенство деревянных досок, ступает осторожно, но через секунду в лопатку ей упирается палочка. — Далеко собралась? — звучит резко, почти грубо. Ее бросает в пот. Она оборачивается и видит Малфоя. Рядом с ним стоит Габриэль — руку ему на плечо положила. — Где Голдстейн? — цедит сквозь зубы. — Спит. Он прикрывает глаза и бормочет под нос малоприятную характеристику Голдстейна. Потом поворачивает голову и недоуменно смотрит на пальцы Габриэль, сжимающие его плечо. Она ловит его взгляд, и рука медленно, будто нехотя сползает. — Я хотела подышать, — Гермиона смотрит куда-то в сторону, только не на Малфоя: не хочет замечать, растрепаны ли его волосы и опухли ли губы от поцелуев. — Я открою тебе окно. — У меня есть палочка, Малфой, и я вполне смогу себя защитить. — Я знаю. Но для этого здесь я. Даже если тебе это не нравится. — Он сует палочку за пояс брюк и складывает руки на груди. — Я тебя провожу. Свет падает на Малфоя безжалостно прекрасно. Безжалостно по отношению к Гермионе. Какие же блядски красивые глаза, очерченные губы, острые скулы. Сейчас он похож на хищника — прожигает ее взглядом, изучает, чего-то ждет. — Там Эдисон храпит. Я не могу уснуть. — Можешь посидеть с нами. За его спиной Габриэль издает какой-то малопонятный звук, но тут же осекается. Голова Малфоя даже не дергается. Сидеть с ними за одним столом и наблюдать за электрическими разрядами, рассекающими пространство, — последнее, чего сейчас хочется Гермионе. Уж лучше слушать храп. Тем более, что Голдстейн уже очевидно спит. — Я лучше пойду. Попробую как-нибудь уснуть. Она шагает вперед, предполагая, что Малфой отступит, но он только отклоняется, и Гермиона задевает его плечом. Ее пробирает. От затылка до стоп. Дыхание перехватывает. Подлое тело уже готово пасть, а он даже не атакует. Пара шагов, и она слышит, как за спиной двигается Малфой. Гермиона не оборачивается. Идет по лестнице и надеется, что ее задница в этих штанах выглядит неплохо. О чем она думает? Ее тело в любую минуту может захватить паразит, а она переживает о своей сексуальной привлекательности для человека, который, вполне возможно, пару минут назад ласкал другую девушку. По коридору они идут молча, но в двух шагах от двери Малфой обхватывает ее плечо крепкой хваткой и разворачивает к себе. Еще секунда — и Гермиона прижата к стене прямо между тусклым плафоном и пошлой репродукцией обнаженной девушки у реки. Сердце заходится в груди, губы вмиг пересыхают. Малфой нависает над ней, и в голове мелькает мысль, что, возможно, он и есть носитель. Он же уже в нее пробрался. Поселил это нездоровое вожделение, хотя даже не старался. Его запах обволакивает, волнует до дрожи. Что-то чернильное, томное, человеческое. Как языком по коже и прикусить. — Если тебе так противно спать со мной в одной постели — можно сказать об этом в глаза. Не думаю, что ты боишься задеть мои чувства. — Его глаза горят в полумраке коридора, ноздри раздуваются, голос сиплый — в нем сквозит злость. — Но передавать через Голдстейна — мелочно. — Он на секунду морщится. — Я думал, хотя бы уважение между нами есть. Гермиона беззвучно открывает рот. Кровь отливает от лица, и ни одной связной мысли в голове. Взгляд падает на его губы. Гермиона одергивает себя и поднимает глаза. Рука Малфоя у ее головы. Повернись — заденешь носом. — Ничего я ему не говорила, — она облизывает губы, и Малфой это замечает. — Голдстейн хотел поменяться с тобой, но я сказала, что меня все устраивает. Тогда он спросил, не буду ли я против, если придется. Что мне нужно было ему ответить? Малфой разглядывает ее бесстрастно. Наклоняется к уху и шепчет, обжигая дыханием кожу: — Чтобы держался от тебя подальше. — Губы почти касаются мочки. — Но это я скажу ему сам.

***

До Кента два дня пути. За окном мелькают редкие деревья, колеса стучат, вагон поскрипывает. Гермиона вытягивает ноги вперед и косится взглядом на одежду Малфоя, висящую на деревянной вешалке. Пара брюк, рубашка, сложенный свитер лежит на сидении, поверх сумки. Все, разумеется, черное. Начищенное, ни пылинки. Гермиона прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Она фантазирует о Малфое, о его губах, его коже, руках, но все это недоступно, запретно, а откровенность ее фантазий постыдна. Ей стоит задуматься о том, что прямо сейчас угрожает ее жизни, но Гермиона доверилась Малфою, когда опрокинула первый пузырек, и теперь доверяет каждый день. Невозможно бояться вечно, однажды страх отступает. А вот вожделение — нет. Оно горит в ней с каждым днем все ярче. По телу бегут сладкие острые мурашки. И это только от мысли. Гермиона отворачивается и смотрит в окно. Наверняка она сама разгоняет в себе эти чувства, подбрасывает поленья, поливает горючей жидкостью. Конечно, она замечала Малфоя, но до этой поездки, точнее, до того дня с происшествием в лифте только отмечала его привлекательность и глобальные изменения в личности. Теперь же вся сжимается от его близости, как девчонка рядом с красивым старшекурсником. Конечно, она следит за тем, чтобы со стороны этого никто не заметил, и, кажется, выходит неплохо, только наедине с собой врать не выходит. Малфой через два купе, обсуждает что-то с Чанг. Это не касается их дела, как он сказал Гермионе, поэтому она не считает себя вправе настаивать на участии. Сидит здесь, ест шоколад и наблюдает за мелькающими деревьями. А черный кашемировый свитер манит, притягивает. Его Малфой носит чаще, чем остальное. Небрежно закатывает рукава, оголяет тонкие запястья, жилистые предплечья с золотистыми волосками. Малфою идет и строгость, и вот эта выверенная небрежность. Гермионе хочется дотронуться до чего-то принадлежащего ему. Эта мысль будоражит. Словно проникнуть ему под кожу, узнать больше, чем показывает, попробовать почувствовать, каково это быть им. Она очищает руки, чтобы на них не осталось следов шоколада, встает, одергивает кофту и шагает вперед. Смотрит на дверь, понимает, что в любую секунду та может открыться, и решает ее запереть. Если что — скажет, что переодевалась. Оглядывается воровато, будто Малфой мог оставить наблюдателя, который расскажет ему, как извращенка-Грейнджер трогала его вещи и пыталась представить, как они облегают его тело и ласкают кожу. Она подходит к вешалке и касается тонкой ткани рубашки. Отворачивает воротник, проводит пальцем по внутренней планке, что касается его шеи. Пальцы покалывает от интимной запретности происходящего. Скользит пальцами, пропускает между большим и указательным рукав, спускается к манжетам. Конечно, монограмма. Гермиона усмехается. Кладет руку на ткань брюк — удивительно тонкая шерсть. Как же он любит себя, как тащится по себе, не дает ничему второсортному прикасаться. Рядом на сиденье лежит небольшая черная сумочка из гладкой кожи. Гермиона касается лоснящейся поверхности и безошибочно определяет кожу вельтириса: легкий холодок пробегает по пальцам. Ее ценят за способность сохранять температуру ниже температуры окружающей среды на несколько градусов, но она невозможно сложна в выделке — отсюда цена. Недоступная для большинства волшебников. Конечно, не для Малфоя. У Гермионы ладони зудят от желания открыть и посмотреть. Она проверяет наложенные заклинания, не находит ничего и рискует: сумочка с щелчком открывается. Пара стеклянных баночек, тюбик, который пахнет как Малфой после душа, расческа с серебряной ручкой и, конечно, монограммой, опасная бритва в чехле, набор для маникюра — косметичка Гермионы выглядит не так впечатляюще. Сложно не поддаться желанию представить, как Малфой принимает душ и намыливает тело вот этим белоснежным мылом, как умывается, бреется. Как бритва скользит по его щекам, подбородку, шее… От этой мысли тело пробирает мурашками. Он бреет только лицо? Или тело тоже? Пах? Гермиона встряхивает головой, отгоняя будоражащие мысли: они могут завести слишком далеко. То, что она делает, — уже достаточно извращенно. Если позволит себе еще немного — захлестнет или чувство вины, или стыд. Но рядом лежит черный свитер. Тот самый из тонкой пряжи, который слишком сексуально облегает Малфоя. Гермиона покусывает губы от желания его потрогать. Только бы Малфой не начал ломиться в дверь и позволил ей насладиться моментом. Она берет свитер в руки, расправляет и только после понимает, что не запомнила, как он был сложен. От собственной ошибки перехватывает дыхание. Как можно так глупо попасться? Но назад не отмотать. Гермиона гладит его, смотрит на просвет, перебирает пальцами и гонит навязчивую мысль. Убеждает себя, что все дело в любопытстве: просто понять, что там носят чистокровные, чем это все отличается от магловского. Но животное вырывается наружу, захватывает, парализует, толкает, и Гермиона подносит свитер к носу. Закрывает глаза, утыкается глубоко, втягивает носом запах и улетает. Волоски на затылке шевелятся, ее пробирает до самых пяток. Снова нюхает, и голова идет кругом. Запах Малфоя как самая развратная Амортенция. Это не любовь, ничего романтического, у нее низ живота тянет и грудь тяжелеет. Дыхание сбивается. Нюхает еще раз, просто потому что сдержаться не может, и опускает руки. Давай, укради еще, притащи домой и заведи со свитером роман. Ей нужно сложить гадский свитер и забыть о его существовании, перестать думать, как пахнет Малфой: после сна, после секса, после квиддича. Это извращенский бред, которого она не может себе позволить. Всю прошлую ночь она мучилась в полудремном бреду между сном и реальностью, прислушиваясь к дыханию Малфоя на соседней полке. В какой-то момент Гермионе начало казаться, что он лежит рядом и его губы касаются ее уха. Она упиралась спиной и ягодицами в тонкую стенку купе, но в ее голове это были грудь и пах Малфоя. Она слышала его голос, тот самый охрипший, который сказал Голдстейну держаться от нее подальше. И Голдстейн послушался, непонятно почему. Он шептал ей пошлости, приказывал раздвинуть ноги, вставлял между ее колен свое бедро, сжимал грудь и покусывал шею. И Гермиона выгибалась, лаская себя, сжимая соски, скользя пальцами по клитору. Она очнулась от собственного стона. Вздрогнула и притихла. В ужасе поняла, что Малфой мог ее не только слышать, но и видеть: лежал к ней лицом через узкий проход. Она замерла, чтобы убедиться, что Малфой спит, и только потом перевернулась. Щеки горели, тело горело, ей не хватало разрядки. Кое-как она уснула уже с первыми лучами солнца. И вот теперь она нюхает его одежду и воскрешает в памяти свои фантазии. Ей стоит перестать представлять его с собой в постели, думать, какой он, строить предположения. Если судить по его к ней деликатным прикосновениям, ему нравится чувственный секс. Но Гермиона слышала от Гарри, что сражается Малфой отчаянно. Бьет быстро и сильно, реакция отличная, хитрость феноменальная. Значит ли это, что и в постели он изобретателен? Или его фантазия кончается на поле боя? Гермиона вспоминает свою небогатую сексуальную жизнь и никак не может понять, почему всего этого желания не было, когда она жила с Роном. Первое время они держались на горящей страсти, когда заводишься за минуту, но потом все стало скорее привычно и обыденно. Рон знал, что ей нравится, и шел по этому пути раз за разом. Оргазм гарантирован, позы удобные, времени много не занимает. Гермиона не может не признать, что в последний год и сама не пыталась как-то разнообразить их сексуальную жизнь: все чаще ссылалась на усталость, а Рон не возражал. В какой-то момент поняла, что не видела его голым уже больше девяти месяцев. Но трагедией ни для кого это не стало. Но нужно признать еще одно, пугающее. Гермиона никогда не хотела Рона вот так: грязно, почти одержимо. Ее желание к нему копилось в груди, желание к Малфою спускается к низу живота и живет там, горит, тлеет, а потом снова вспыхивает, стоит ему случайно коснуться ее костяшками пальцев. А если он груб? Если эгоистичен? Все знают, что у Малфоя на первом месте он сам. Если все ее фантазии оборвутся на первых десяти толчках его сытым вздохом? Почему-то ей кажется, что это не так. Малфой умеет наслаждаться. И едой, и одеждой, и музыкой, и, скорее всего, сексом. Хотелось бы. Даже если Гермиона никогда об этом не узнает.

***

Гермиона смотрит на свое отражение в зеркале ванной и не решается выйти. Это шелковое ночное платье буквально пропитано ее желанием. Все ночи до этой она спала в пижамных штанах и футболке, а теперь будто кричит «трахни меня». Во всем виновата Делакур. Она не успела выйти из поезда, как заметила магловский торговый центр через дорогу. Рванула туда, не сказав никому. Хорошо, что ее удаляющуюся фигуру увидела Чжоу. Она и позвала Гермиону с собой. Малфой дернулся, но Чжоу его заверила, что не отойдет от Гермионы ни на шаг. Неудивительно, что Габриэль сразу же нашла магазин женского белья и выбрала для себя нечто кружевное и откровенное. Видимо, готовилась к неравному бою со стойкостью Малфоя. Гермиону это позабавило, но она тут же задумалась, а как давно сама хотела купить для себя что-то красивое, струящееся, ласкающее кожу. Как давно ей было не плевать, что надеть в постель? Тут все и решилось. Вряд ли в ближайшее время рядом с ней окажется кто-то настолько же внимательный к деталям, как Малфой, так почему бы не порадовать себя его взглядом. И пару часов назад Гермиона стала обладательницей отлично сидящих нескольких метров вишневого шелка. Она выходит из ванной, бросает взгляд на Малфоя. Он увлечен книгой и появления Гермионы даже не замечает. Лежит на постели, вытянув свои длинные ноги, и шевелит пальцами на голых аккуратных стопах. С его ростом они должны быть больше, но Малфой весь какой-то выверенно аккуратный. Когда Гермиона подходит к кровати, он все же поднимает глаза. На секунду замирает, мажет по ней взглядом, размыкает губы, будто хочет что-то сказать, но тут же опускает голову. В дверь стучат. Гермиона оборачивается. — Я открою, — Малфой берет палочку и встает с постели. Обувается и идет к двери. Открывает и отступает. — Мистер Малфой. — Гермиона слышит мелодичный голос с легким французским акцентом. — Мне кажется, что у меня появились симптомы заражения. — Секундная пауза. — Может, вы осмотрите меня, чтобы не упустить время. Малфой сводит брови, смотрит внимательно. — Зайди, — кивает приглашающе. Делакур впархивает, словно бабочка, шевеля длинными рукавами черного халата. Ее шаги — танец. Номер наполняется запахом цветочных духов. Она разворачивается к Малфою, Гермиону не замечает. — Какие симптомы? — У меня голова кружится, в жар бросает, низ живота как-то сжимается. — Каждое слово Делакур сопровождает жестами. Малфой наклоняет голову, разглядывая ее внимательно. — Все то же самое может быть, если ты что-то не то съела. Проверим виромером. — Он шагает к сумке и начинает искать прибор. — Но он же не всегда показывает, да? — Она запускает пальцы в длинные светлые волосы и встряхивает ими. — Иногда ошибается, но чаще реакция активная. Подойди ближе. Она подскакивает и раскрывает полы халата чуть шире. Гермиона видит лицо Малфоя, читает на нем легкое замешательство, замечает, как едва заметно в улыбке дергаются губы. — Я на лбу измерю, — произносит он снисходительно и прижимает металлическую шайбу к голове. Ждет секунд десять и пожимает плечами. — Все нормально. — А может, меня все же лучше осмотреть? Вдруг виромер ошибся, а я уже заражена. Я же могла заразиться от тех, кто едет с нами. — Не могла, — Малфой кладет прибор в сумку. — Паразит сам выбирает себе следующее тело и начинает его готовить. Среди нас носителей паразитов нет. — Он выпрямляется и складывает руки на груди. — Но я чувствую симптомы, — ее голос звучит обиженно. — У вас это не займет много времени. Это ведь важно. Малфой улыбается. Теперь как будто добродушно. Насколько может. — Хорошо. Раздевайся до белья. — Он опускает голову, демонстративно отведя взгляд. — Свет тусклый, я подсвечу палочкой. Делакур разворачивается и наконец замечает Гермиону. Черты ее лица вмиг заостряются, глаза загораются. — Ты же должна быть с Чжоу. Играть в покер, — в голосе чуть ли не обвинение сквозит. Гермиону это забавляет. — Играю я плохо. Проигрывать не люблю. — Она пожимает плечами. — Симптомы сейчас не беспокоят? Делакур вспыхивает. Нервно развязывает пояс, спускает халат с плеч и высоко задирает голову, будто воительница, попирающая ногой тушу добычи. У нее красивое тело. Белая кожа, тонкие линии. Черное белье смотрится на нем немного грубо, но это на вкус Гермионы. Малфой вполне может быть в восторге. — Подними волосы, мне нужно осмотреть спину и шею, — он шагает ближе, даже не дожидаясь, когда Делакур развернется. Проходит палочкой быстро, но глаза смотрят внимательно: Гермиона видит его бесстрастное лицо. — Здесь все нормально. Опусти немного белье, чтобы я на копчик посмотрел. — М-м, — в порядке. — Садится на корточки. — И на ногах чисто. Развернись. — Наклоняет голову. — Поставь стопу на кровать. Гермиона на секунду вспоминает, как Малфой гладил ее стопы при осмотре, и мышцы между ног сладко сжимаются. — Поставь вторую. Хорошо. — Он поднимается, осматривает живот, просит повернуть руки, вытянуть шею, задрать голову. — Я ничего не вижу. — Все, что под бельем, можешь осмотреть в зеркале сама или… — он кивает на Гермиону, — попроси Грейнджер. Не хочу тебя смущать. Делакур нервно кусает губы, и Гермиона знает почему. Ее неожиданное присутствие развалило план по соблазнению. Но если судить по тому, что Малфой за время осмотра к ней даже не прикоснулся, план не должен был сработать в принципе. Это неожиданное открытие поднимает в груди странное чувство восторга и хищной радости. — Габи, я думаю, ты абсолютно здорова. Понимаю, почему тебе страшно, но бояться нечего. Завтра мы будем в Кенте. Габи… Какой он с ней милый и заботливый. Деликатный. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова. — Я ничего и не боюсь, — произносит Делакур с вызовом и хлопает дверью, когда уходит.

***

Гермиона слышит его дыхание, чувствует жар его спины, а когда Малфой переворачивается и кладет руку ей на бедро — замирает. Конечно, он спит, свои движения во сне не контролирует и не знает, что прямо сейчас его горячая ладонь обжигает кожу Гермионы сквозь тонкий шелк. Сердце учащается. Она так и не смогла уснуть. Проваливалась в полудрему и выныривала из нее тревожно. Ей снилось что-то странное, не разобрать. То ли кошмар, то ли эротический сон. И сейчас разгоряченное тело жаждет продолжения. Малфой шевелит пальцами, спускает руку и едва заметно сжимает бедро. Будто на ощупь пробует, оценивает. Гермиона инстинктивно подается назад, с опозданием понимая, что пытается вжаться в его пах. Она чувствует сквозь шелк грубую шероховатую поверхность его штанов. Еще немного, и сможет почувствовать и выпуклости тела. Одергивает себя. Это Малфой. Это всего лишь Малфой. То есть нет. Это Малфой! Он трогает ее той самой рукой, на которой бледным очертанием виднеется метка. Он что-то бормочет во сне, рядом с ее ухом этим хриплым будоражащим голосом, и Гермиону мурашками пробирает до кончиков пальцев на ногах. Он разговаривает, пока трахается? Шепчет что-то развратное, грязное, пошлое? Приказывает? Умоляет? Какой он вообще? По телу проходит сладкая дрожь. Это сложно терпеть. Ей хочется взять его руку и положить себе на грудь. Сжать, погладить, представить, как его пальцы сжимают ее соски и медленно оттягивают. Рваный выдох. Малфой чуть дернулся. Только не разбудить его. Пусть полежит так. В какую-то секунду в сознание Гермионы пробирается мысль, что прямо сейчас она творит что-то неправильное. Пользуется сном другого человека, чтобы хотя бы наполовину реализовать свои сексуальные фантазии. Трется о него, дыхание шеей ловит, руку его планирует в своих порочных целях использовать. Но совесть почему-то не мучает. Малфоя Гермиона трогать не станет, а вот себя… Она осторожно спускает с плеча тонкую бретельку и оголяет грудь, касается языком указательного пальца и обводит влажной подушечкой сосок. Воздух сразу становится прохладнее. Двигает ногами, чтобы коснуться стоп Малфоя, чтобы почувствовать его тело еще хоть немного. Стопы жилистые, упругие. Весь он такой. А его член? Какой? Толстый? Если слишком, то ему бы не пошло. Длинный? Средний? Не то чтобы Гермиона точно знала, какой ей нужен. Гладкий и горячий. С блестящей головкой и венками по стволу. Рот наполняется слюной. Она что, попробовать его хочет? Утыкается носом в подушку, дышит часто, жарко, влажно. Сжимает грудь, царапает сосок — мало. Если бы сейчас Малфой потянул ее за волосы, лизнул шею, вставил бедро между колен и позволил бы его оседлать — она бы кончила. Потерлась бы промежностью, оставила влажные следы на черной ткани и кончила бы со сдавленным стоном, потому что громко нельзя — через тонкую стенку спят ее коллеги. Но Малфой не двигается. Только ладонь его, кажется, сместилась куда-то к ягодице. Здесь даже приятнее. Сжал бы, впился бы пальцами. Гермиона сглатывает. Ведет пяткой по своду его стопы, чувствует скольжение кожи о кожу и представляет, как скользил бы его член между ее складок. Томительно, мучительно горячий. Когда уже хочется погружения, но можно подразнить еще. Она выгибается, сжимается и решается на немыслимое. Тянет руку к резинке трусиков, ныряет под нее и накрывает пальцами клитор. Он уже чувствительный, напряженный. Вокруг скользкая влага. Гермиона двигает пальцами по кругу и чувствует, как между ног разливается жар. Почему мир так несправедлив? Почему она так хочет именно Малфоя? Почему его тело, его губы, его член? Чтобы он держал ее руки над головой, пока трахал, чтобы поставил на четвереньки и заставил скулить от удовольствия, чтобы вылизывал ее до звона в ушах. Гермиона дрожа выдыхает, жадно хватает ртом воздух и зажмуривается. Скользит пальцем по влажным губам и клитору, спускается ниже. Какая же мокрая. Придется выбираться из постели и менять белье. Но сейчас это неважно. Прижаться бы к нему сильнее, но тогда точно проснется. Запах Малфоя, теплый, разомлевший, проникает в ноздри, голова кругом, как бы хотелось уткнуться в шею и вдохнуть глубже. — Может, тебе все-таки помочь? — хриплый голос у самого уха. Она замирает. Рука застывает между ног. — Устал слушать, как ты мучаешься. Еще и щекотно так. Гермиона понимает, что Малфой говорит о стопах, и одергивает их тут же. Его ладонь соскальзывает с бедра, он переворачивается на спину, но ни на дюйм не сдвигается. Все так же подпирает ногой ее зад. — Я, конечно, понимаю, что мы в поездке уже неделю, и напряжение хочется как-то снять, но в следующий раз просто попроси меня за дверью подождать. Она вспыхивает. Слова Малфоя будто по щекам бьют наотмашь: пока Гермиона ласкает себя с мыслями о нем, этот понимающий мерзавец советует уединиться, чтобы приличия соблюсти. Говнюк чистокровный. Она откидывается на подушки, с опозданием вспоминает, что половина груди оголена, и поправляет бретельку. Малфой смотрит в потолок. Жар еще не покинул тело — кожа горит и отзывается на прикосновение даже собственных рук. Сердце стучит в горле. У нее нет оправданий, да и оправдываться она не хочет. — Мог раньше сказать, что проснулся, — голос охрип — Гермиона прочищает горло. — И лишить себя твоих стонов? Они теперь навсегда в моей голове, Грейнджер. — Он тыкает пальцем в висок. Гермиона поворачивает голову. Малфой растрепанный, луна светит на него, выбеливая волосы. Все остальное будто обведено черной кромкой. — Ну извини. Могу Обливиэйт наложить, если тебе больно это помнить. Он поворачивает голову и прищуривается. Сводит брови и качает головой. — Ты не могла не понимать, что я проснусь, правда? Зачем ты это сделала? Или так нетерпелось? Кого представляла? — Он ухмыляется. — Бывшего? Или Голдстейна? Она вскакивает в секунду, будто что-то яростное изнутри толкает ее. Пока она с ума по нему сходит, он ей мужчин других предлагает. Подается вперед, чтобы вцепиться ему в волосы, но Малфой быстрее, сильнее, проворнее, он легко перехватывает ее руку, сцепляет пальцы на второй, переворачивает Гермиону на спину и нависает над ней. Рукам над головой уже не выбраться. — Какого черта ты делаешь, Грейнджер? Хочешь потрахаться — скажи с кем. Я его проверю и отпущу тебя. — Глаза горят в полутьме. — Не надо меня изводить. Сначала в поезде, теперь здесь. — Его голос злой, едкий, раздраженный. Он слышал. И в поезде тоже. Смотрел? Гермиона дышит часто, рвано, от гнева и от яркого возбуждения, которое разгорается с каждой секундой все сильнее. — А если я хочу с тобой? — выплевывает она и отворачивается, не выдержав взгляд. Грудь поднимается, почти касается его груди, ноги под его бедрами чувствуют желанную тяжесть. Навалился бы уже, подмял ее под себя. — Это даже не смешно, Грейнджер. — А я и не смеюсь, — она облизывает пересохшие губы. — Так сложно поверить, что тебя кто-то хочет? Малфой снова щурится. — Мне не сложно. Мне сложно поверить, что этого хочешь ты. Ты ведь придумала что-то своей непомерно умной и хитрой головой. Что? — Пальцы сжимаются крепче, и от этой хватки ее пробирает желанием. Гермиона не думала, что ей когда-нибудь понравится чужая власть над ее телом. — Какая-то отложенная месть? М-м? Ее разбирает истеричный смех. Она лежит под Малфоем, надеется, что прямо сейчас он не сдержится и поцелует ее, только что не выгибается дугой от возбуждения, а он видит в ней коварную интриганку. Что ж. Его мнение о ней даже приятно. — Давай попробую угадать. — Его палец будто случайно скользит по ее запястью, и у Гермионы губы дрожат. — Ты возбудишь меня, дашь попробовать немного, а потом скажешь, что передумала? — Он ухмыляется. — Так это не трагедия. Как встал, так и упадет. — Или, — он вставляет колено между ее бедер и раздвигает их. На секунду Гермиона прикрывает глаза, наслаждаясь давлением. — Мы трахнемся, а потом ты пожалуешься в Аврорат, что я воспользовался положением и соблазнил, принудил? Мать твою, Грейнджер, да что тебе от меня нужно? Она хочет его так, что готова укусить предплечье, которое попадает в зону видимости. Вонзить зубы в плоть и потянуть. Трется ногами о его бедра, сдерживается, чтобы не застонать. — Проверь, — шепчет еле слышно. — Что проверить? — он сдвигает брови. — Хочу я тебя или нет. — Она опускает глаза и чуть двигает бедрами. Его бровь взлетает вверх. — А ты идешь до конца, да? — губы искривляются в улыбке. — Ну тогда я тоже. Малфой перехватывает ее запястья пальцами одной руки, и хватка слабеет не слишком — ей с ним все равно не справиться. Спокойно, почти равнодушно кладет ладонь на ее голое бедро, забирается под платье, двигает медленно вверх, а Гермиону мурашит до вспышек в глазах. Она дрожит. От желания, от волнения, от осознания, что это Малфой. Что его пальцы сейчас окажутся у нее между ног. Он давит коленом на бедро и раздвигает шире. Она распластана под ним и не сопротивляется. Горячие пальцы двигаются к кромке белья, поддевают ее и замирают. — Ты все еще можешь отказаться, Грейнджер. — Ты девственник что ли? Та самая ухмылка, которая раздражает ее с первого курса в Хогвартсе. Малфой смотрит Гермионе прямо в глаза, с вызовом, самоуверенно. Палец отодвигает кружево, ныряет под него, скользит по складкам и останавливается. Малфой сглатывает и закусывает губу, а Гермиона дрожь пропускает, глаза закатывает. Палец он все же не убирает. Спускается ниже, почти доходит до входа, бедра инстинктивно подаются вперед, но Малфой обманывает — он обводит клитор один раз. И через секунду еще. Губы Гермионы раздражающе дрожат от желания, и не унять. Ей нужно больше, ей нужно сильнее. Она смотрит на Малфоя, и по венам бежит ток. Глаза в глаза, пока его рука ласкает ее под бельем. Чуть надавливает — она стонет. Он снова ухмыляется и убирает руку. Проводит влажными пальцами по голому бедру, Гермиона замечает, как он поправляет член. Мышцы влагалища сжимаются вокруг пустоты. — Мир несправедлив, Малфой. — Она двигает тазом от нетерпения. — Я хотела бы хотеть Голстейна, он понятный и безопасный. — Цепляет ногтями его большой палец и вонзает так глубоко как может. Малфой морщится, но палец не убирает. — А ты опасный, и я тебя не знаю. Его взгляд скользит по ее лицу, опускается к груди, поднимается к губам. — Для тебя я не опасен. И ты меня знаешь лучше, чем другие. Гермиона трется внутренней частью бедра о ногу, которая все еще стоит между ее колен. — А в сексе? Не опасен? — От его взгляда ей странно неловко. Малфой будто все еще размышляет, дать ей то, что она хочет, или нет. Он отпускает ее запястья и тут же произносит: — Руки так и держи. Не двигайся. И Гермиона послушно лежит. Она не может понять, почему сейчас это подчинение так важно для нее, почему от мысли об этом горят ладони и стопы, а голове так легко. Она никогда не делает то, о чем просит Малфой. Только если он приведет аргументы. А сейчас он не просит — отдает команды. Малфой тянется к тумбочке, берет палочку и произносит заклинание. Ладонь его вспыхивает голубым светом. Приманивает из сумки пузырек, ловит его, вскрывает и выпивает одним глотком. Он ее трахнет. Прямо сейчас. Выпил защитное зелье, руку очистил… Гермиону прошибает сладкой томительной дрожью, она трет ноги друг о друга, руки не опускает. — Ты же каким-то меня представляла? — он становится на колени по обе стороны от ее бедер. — Каким я с тобой был? — Задирает платье, цепляет кромку трусиков и стягивает вниз, подхватывает колени и сбрасывает белье в сторону, будто кто-то дал ему право вот так ее раздевать — не медленно и чувственно, а резко и неделикатно. Гермиона захлебывается от возмущения и восторга. — Я был нежным или нет? Какие позы, какой темп? Что тебя заводит? — он подхватывает платье, тянет вверх, приподнимает Гермиону за лопатки, чтобы помочь, и снимает его полностью. Она лежит перед ним абсолютно голая, дрожит, горит, электрическим током трещит между пальцами, а Малфой тянется к лампе на тумбочке и включает свет. Все становится честнее, откровеннее. Больше не спрятаться под тенью ночи. — Так намного лучше, — голос его охрип. Он мажет взглядом по ее телу, не пропускает ни дюйма. Гермиона дрожит от возбуждения, она губы уже устала закусывать. Малфой поднимает глаза и смотрит прямо ей в лицо. — Мы в твоих фантазиях трахались, Грейнджер, или любовью занимались? — А ты умеешь… любовью? — Умею, — кивает он уверенно. — М-м, — мысль, что он сделает это медленно и нежно, вдруг пугает. Не то, чего она хочет, слишком долго томилась, слишком голодная, слишком готова впустить его в себя. — Пожалуй, проверю не сегодня. Его глаза темнеют, Малфой хватает ее за лодыжку и тянет на себя. Властно, уверенно. — Нужно, чтобы кровать не билась о стену, пока я буду тебя иметь. Гермиона рвано выдыхает, от неожиданности переворачивается на живот и не успевает обратно, как ее почти подминает под себя Малфой. Она лежит то ли на боку, то ли на животе, абсолютно голая, а он все еще в одежде, она хочет попросить его раздеться, но когда Малфой сгибает ее ногу в колене, открывая себе доступ к промежности — теряется в словах. Она цепляется пальцами за подушку, будто та может помочь ей перестать дышать часто и поверхностно, словно загнана в угол. — Только тихо, Грейнджер, — жарко шепчет он на ухо. — Если кто-то узнает, что я как подросток завелся от твоих стонов и влажных складок, я вылечу из Аврората. Я сон твой охранять должен, а не трахать тебя. — Малфой утыкается носом ей в затылок и глубоко вдыхает. — Я же держался как-то все эти ночи. От этих слов ее прошибает током. Перед глазами вспышки, в ладони вонзаются иглы. Он хотел. Хотел ее тоже, держался, изображал из себя… — Сними с себя футболку, я хочу кожу чувствовать. Что ты горячий, чувствовать. Малфой усмехается. — У меня шрам на груди, через весь живот. Не самое красивое, что ты видела. — Его дыхание щекочет ухо. — Плевать мне. Тебя хочу, целиком всего. — Она сглатывает, на секунду задумавшись, стоит ли произносить следующую фразу: он может вспыхнуть и уйти. И все же решается. — А шрам о Гарри напомнит. Скучаю по нему. Малфой кусает ее за плечо, несильно, но чувствительно, и от этой томительной боли Гермиону дугой выгибает. — Какая же ты сладкая сука, Грейнджер. Я же тебя потом не отпущу. Его пальцы двигаются по ее клитору, по половым губам, размазывают смазку, спускаются ниже. Гермиона готова его впустить, двигает тазом навстречу, но Малфой медлит. Мучит ее, изводит, хватает влажными пальцами сосок, сжимает, оттягивает. — Грудь чувствительная? — спрашивает как о чем-то обыденном. Гермиона стонет, погруженная в ощущения. — Хорошо. Она у тебя просто, — он переворачивает Гермиону на спину и обхватывает губами сосок. Ласкает языком, посасывает, а низ живота сжимается от давящего желания. Так долго хотеть невозможно. — Пожалуйста, — шепчет она, — я уже не могу больше. Малфой отрывается от ее груди. Стягивает футболку, спускает брюки, снимает их ловко. Разворачивает Гермиону поперек кровати и разводит ноги. Задерживает взгляд на ее промежности и сдавленно сглатывает. Поднимает глаза. Их взгляды пересекаются. — Грейнджер, — произносит на выдохе. — Мне одного раза мало будет. Останешься должна. Гермиона вздрагивает от новой волны острого желания и успевает поднять голову, чтобы посмотреть на его член. Только чтобы понять, что ее ждёт. Чуть больше среднего, не слишком толстый. Ровный. Головка красивая, блестит. Малфой подается вперед, вставляя, и Гермиону сковывает несильной, но резкой болью. Узкая. Она все еще слишком узкая. У нее секса два года не было. Она упирается ладонями ему в живот, не давая войти глубже, но Малфой и так все понял. Он выходит, отодвигается и ложится рядом. — Так всегда бывает? — спрашивает серьезно, глядя прямо в глаза, и кладет руку на клитор. Гермиона машет головой. — У меня после Рона никого не было. — Это сколько? — Год. — Она не говорит, что еще почти год у нее не было секса, пока она была с Роном. Итого два. — О, — ухмыляется, но как-то невесело. — Ты поэтому на меня так набросилась? Он не смущается ее взгляда, двигает пальцами, скользит между половых губ, чуть надавливая, и продолжает смотреть в глаза. — Нет, — Гермиона сглатывает: чувствовать его руку между ног и разговаривать все сложнее. — На этот вопрос нет ответа. Это абсолютно противоестественно. Мне нравятся хорошие парни, а ты… Он выгибает бровь. — А я в этот список явно не вхожу. — Рывком пододвигает ее ближе и наклоняется. — Расслабься. Я же сказал — тебе со мной нечего бояться. Не сделаю ничего, чего ты не захочешь. — Касается носом кончика ее носа, и Гермиона понимает, что они еще ни разу не целовались. Она размыкает губы. — Сейчас немного нежности, а потом потрахаемся, как ты и хотела. Палец Малфоя очерчивает круг по клитору и двигается ниже, размазывает смазку у входа и погружается внутрь одновременно с обжигающим поцелуем. Ей хочется открыть рот шире, хочется вобрать в себя больше, поглотить, раскрыться. Она чувствует, как его палец двигается внутри нее, как надавливает на стенки, как заводит и расслабляет. Изнемогающие мышцы хотят довольствоваться и этим — обхватывают его, ловят удовольствие. Но когда Малфой добавляет второй — краски вспыхивают. Гермиона отрывается от его рта и закидывает назад голову, не дыша. — Как же ты течешь, Грейнджер. — Короткий стон. — Правда по мне? Она балансирует на какой-то вибрирующей высоте и может только чувствовать. Цепляется за руку Малфоя и шепчет что-то неразборчиво. У него еще есть сомнения? — Я медленно, — он мажет губами по ее губам и убирает пальцы. — Если что — скажешь. Не терпи. Гермиона кивает и с дрожью выдыхает. Удивляется тому, насколько доверяет ему сейчас. Малфою. Человеку, которому вообще не стоит доверять. Но это он сейчас расслаблял пальцами ее влагалище, а не ждал, когда оно расслабится само после десятка болезненных фрикций. Теперь к вожделению добавляется что-то еще, и Гермиону это пугает. Малфой подхватывает ее под бедра, подтягивает к себе и входит одним плавным уверенным движением. Как будто там и был, как будто она для него всю жизнь с раздвинутыми ногами и лежала. — Не больно? Она машет головой и закрывает ладонью рот, потому что прямо сейчас ей хочется стонать. Отпустить себя, податься навстречу и застонать от наполненности и осознания, что Малфой, такой холодный и безразличный ко всему, прямо сейчас всматривается в ее лицо, пытаясь понять, хорошо ли ей. Его пальцы крепкие, его руки — сильные, держат ее за бедра, меняют угол. Толчки сначала неторопливые, пока Гермиона привыкает, но когда она начинает дрожать, хватая губами воздух, Малфой ускоряется. Не слишком быстро, а ровно так, чтобы ее начало трясти и пришлось закусывать костяшки пальцев, чтобы не разбудить тут всех. Тела сталкиваются с влажными шлепками, Гермиона открывает глаза и видит, как Малфой жадно разглядывает ее, пялится на грудь, раздвигает ее ноги шире, чтобы смотреть, как в нее входит его член. Закусывает губу и самодовольно улыбается. От этой улыбки ее пробирает до пяток. Будто не она умоляла его трахнуть ее, а он уложил ее на спину и теперь наслаждается тем, как ей хорошо, как ее трясет и выгибает. Малфой закидывает ее ноги себе на плечи, поднимает таз и входит несколько раз медленно. Заботится о ней, засранец, знает, что от этого она захочет еще сильнее. Гермиона тянется к его заднице и впивается ногтями в упругую плоть. Сдавленный стон — толчки резче. Она не понимает, почему ей вдруг зажали рот ладонью, прижали затылком к подушке. И почему Малфой замер, навалился на нее. — Тихо, — он дышит тяжело и жарко у самого уха. — Нас точно услышат. — Толкается плотно, туго — Гермиону встряхивает от силы ощущений, Малфой продолжает двигаться и сжимать ладонью ее рот. — Могла бы сказать, что громкая, придумали бы, чем рот тебе заткнуть. Ей в голову приходит только один предмет, но трахаться тогда не получится. Она откидывает голову, обхватывает Малфоя ногами, двигается навстречу, и теперь стонет уже он, уткнувшись носом в ее шею. Кусает плечо и тут же зализывает, прихватывает губами кожу, проводит языком. Тела влажные, трутся друг о друга, грудь к груди, она шрам его посмотреть хочет. Почему-то именно сейчас, пока Малфой насаживает ее на свой член. Но сказать не успевает. Он резко выходит, переворачивает ее набок, ложится за спиной, ведет ладонью от колена к бедру, по ребрам, к шее, хватает за подбородок и поворачивает к себе. — От чего ты кончаешь? М-м, — нетерпеливо впивается губами в ее губы, мнет, языком скользит, прикусывает и тянет. — Члена достаточно? Или нужно что-то еще? Она не знает. Всегда по-разному. Нормально ли предложить ему ей отлизать? На каком свидании нормально? А… у них не было свиданий. Мысли путаются, Гермиона пытается вспомнить, как было чаще всего, создать выборку, но Малфой ее не ждет. Толкает вперед, почти на живот. И начинает гладить спину. От этого контраста почти грубости и нежности мурашки пробирают тело. Пальцы ног подгибаются, Гермиона вздрагивает. Ладонь скользит по ягодицам, сладко сжимает, чувственно по пояснице, позвоночнику. — Нужно было так тебя в первый раз осматривать. Мой член тогда меня в этом убеждал. Гермиона оборачивается и смотрит на Малфоя со смесью недоумения и удовлетворения. Он кривит губы. — Предложение лечь на стол было слишком заманчивым. — Он снова ложится рядом, просовывает руку между ног Гермионы, гладит, убеждаясь, что она все еще горячая и влажная, мажет головкой по складкам и погружается в нее. Выходит почти на всю длину и толкается вперед. Туго, плотно. Изводит ее. Прижимается губами к шее и покрывает ее нежными, едва заметными поцелуями. Резкий толчок, еще несколько быстрых, и Гермиону накрывает. Она подставляет себя, чтобы чувствовать Малфоя до упора, стонет в подушку, сжимает одеяло. Он наваливается на нее, просто втрахивает в матрас. Погружает пальцы в волосы на затылке и тянет. Тягуче медленно, просто сжимает в кулак, и ей достаточно. Из горла вырывается только хрип, даже не стон. Ее стопы прижаты к кровати, и не двинуться. А еще Малфой что-то шепчет ей на ухо, но Гермиона разбирает плохо. Понимает только, что сам в агонии, что держится с трудом, что хочет, чтобы она кончила. А то, что она чувствует сейчас, — ярче, чем оргазм. Она царапает ногтями простыню и в восторге от своей беспомощности. Малфой вдруг останавливается, прижимается лбом к ее затылку, пытаясь отдышаться. Его влажные бедра трутся о ее задницу, все еще толкаются вперед, но уже по инерции. — Сначала ты, потом я, Грейнджер. — Прикусывает мочку. — Давай, я открыт к сотрудничеству. Говори позу, темп, угол. — Пальцы, — шепчет она сдавленно. — С ними наверняка, если времени нет. Он смеется и сжимает ее грудь. — Время у нас есть, но я с тобой кончу быстро. Я слишком давно хотел. — Секса? — Тебя, — выдыхает в ухо и втягивает кожу шеи в рот, медленно посасывая. От его слов все внутри вспыхивает. Пылает на ладонях, на задней части бедер. Малфой переворачивает ее на спину, ведет языком по ключице, захватывает губами сосок, посасывает жадно, голодно, не заботится о нежности. Гермиона следит за ним, смотрит, как челюсти Малфоя двигаются, лаская ее грудь, чувствует, как проступающая щетина царапает кожу. Ее пробирает от этого еле заметного ощущения. Она хватает его ладонь, ту руку, которая через пару секунд окажется в ней, обводит языком подушечки двух пальцев и погружает в рот глубже. Малфой стонет, прикусывает живот, спускается ниже, целует впадинку между лобком и выпирающей тазовой костью, мажет по ней носом, вдыхая глубже, а потом накрывает ртом клитор. От неожиданности Гермиона широко открывает рот, ахает, откидывает назад голову, в ответ на движение горячего языка по ее самой чувствительной точке — пальцы Малфоя выскальзывают из ее рта, задевая губы. — Так все-таки пальцы или язык, Грейнджер? — хрипит он глухо. — Можешь не выбирать. Те самые два, которые она только облизывала, погружаются в нее мягко, сладко и начинают двигаться. Ее тело не может чувствовать так остро, оно все под его контролем. Ее ноги дрожат, ее руки безвольно лежат вдоль тела, она вся сосредоточена там, где язык Малфоя соревнуется в мастерстве с его пальцами. И Гермиона не знает, кому отдать награду. Каждый дюйм ее тела пылает, жаждет, вибрирует. Она выгибается, упирает пятку в плечо Малфоя, стонет и тут же затыкает рот ребром ладони. Кончает со всхлипом. Дрожит в конвульсиях, обхватывает мышцами его пальцы и сдавленно умоляет не останавливаться. А он и не собирается. Погружен в нее и свои желания. Лижет, посасывает, толкает внутрь. Обмякшая Гермиона слабая, податливая. Она не может даже руку поднять, она парит в невесомости, голова пустая, тело расслабляется. Сквозь пелену неги чувствует, как Малфой гладит ее ногу, как целует щиколотку, как водит ладонью по груди и животу. И она отзывается. Не должна. Должна хотеть успокоиться и спать, но его руки продолжают волновать, его губы заводят. Он приподнимает ее и кладет ягодицами на свои бедра, подтягивает, как тряпичную куклу, и входит уже легко. А Гермиона захлебывается от ощущений. Только сейчас понимает, что у нее никогда не было секса после оргазма. Всегда сначала он, а потом она. Ей всегда нужно было больше времени. Ее влагалище не знало члена после сладостных спазмов, а оказывается, оно стало чувствительнее. Каждый толчок как взрыв. Малфой скользит медленно, наслаждается, теперь спокоен и может двигаться только для себя. Гладит тело раскрытой ладонью, размазывает смазку по лобку. Чуть резче, чуть быстрее. Размякшее тело двигается по инерции, насаживается на него само, и от этой порочной развязности у Гермионы дыхание перехватывает. Он ее просто имеет. Перекладывает ноги, как ему удобно, подтягивает, меняет угол, и каждый раз ее тело отзывается. Так вообще правильно? Она сама знает, как правильно, как нужно, она умеет руководить. Она не станет рабой его члена? Малфой ускоряется, выбрасывает вперед руку, чтобы дать упор, опирается о кровать у ее головы, размашисто двигается — кровать скрипит. Он выплевывает что-то нецензурное, одним движением снова разворачивает Гермиону поперек матраса, не сбавляет темп. Сдавленный стон, Малфой зажмуривается, прижимается влажным лбом к ее лбу, выдыхает куда-то в скулу, обхватывает шею ладонью и целует жарко, развязно, нескромно. Хотя откуда в них скромность теперь?

***

Гермиона пьет воду мелкими глотками, голова все еще кружится. Сок плодов оказался одновременно соленым и сладким, но пах почему-то сухой травой. Она выпила первой — другие не решались. Зажала нос, проглотила порцию разом и даже не поморщилась. Малфой сказал, что восхищен ею. От этого почему-то загорелись кончики ушей. Он подходит со спины, неслышно, садится на камень рядом с ней и вполголоса говорит: — Тут в Кенте библиотека неплохая и музей мутировавших волшебных насекомых. — Поворачивает голову. — Не хочешь сходить? Гермиона от удивления открывает рот и беззвучно шевелит губами. Близость Малфоя ее парализует. Она не может перестать смотреть на его губы, руки, на синеющее пятно на шее, которое он почему-то не замаскировал. — Тебе же возвращаться нужно, — шепчет она. — Будет странно, если мы вдвоем останемся. Малфой скользит по ней взглядом, толкает языком щеку, задумывается на секунду. — Тебя это смущает? — подносит к губам стеклянную бутылку с водой и отпивает. Капелька остается на губе — он слизывает ее. От этого мимолетного движения Гермиону пробирает. — Меня — нет, — отвечает она и понимает, что абсолютно честна. Ей плевать, что подумают другие. Малфой отводит глаза и едва заметно улыбается. Снова отпивает воду и затыкает пробку странно элегантным движением. Гермиона пялится на его пальцы и вспоминает, как вчера они были в ней. Неприлично ловкие пальцы. — Я могу снять номер в отеле. Не в этом барахле от Министерства, а приличный. — Чешет висок, глядя куда-то в сторону. — Посмотрю, что здесь самое лучшее. — Всегда выбираешь для себя самое лучшее? Он смотрит Гермионе прямо в глаза. — Всегда.