Получится

В тёмном подъезде тоже всё было привычно. Разве что краской слегка воняло. И побелка на верхней половине стены не была помечена малолетскими порно-граффити и уродскими тэгами. Депутат, видимо, местный раскошелился на расширенный субботник, включая покраску подъездов. Ну, или центр же близко — там всегда ремонт первее. Центр вылизывают, вот и Доватора зацепило коммунальной щедростью, чего-то да досталось с барского стола, крошки какие-то. Сухому по большому счёту было похуй. Он заполнял голову этим дерьмом, пока мчался на четвёртый с Таей на буксире, чтобы не сорваться и не думать о том, что будет там. И как будет. Сука. На подоконнике предпоследнего этажа, завешенного тюлевой убогой занавеской, под кирпичного цвета горшком с полуживым алоэ предсказуемо нашёлся ключ. Дотащив Таю до четвёртого, Сухой остановился у арматурной лестницы, ведущей наверх к квадратному люку чердака. На люке висел металлический навесной замок. Сухой впервые за это время разжал пальцы и отпустил Таино запястье. Коже на ладони сразу стало прохладно. Сухой посмотрел на Таю — та вертела головой, осматриваясь. — Стой здесь! Я сейчас, — властно прошептал он и полез по лестнице наверх. Замок поддался не с первого раза. Сухой долго примерялся, в какую сторону крутить — по часовой или против, и когда раздался долгожданный щелчок, он возликовал! Вынув из петли замок, он толкнул люковую дверцу вверх. Та с шумом открылась. Сухой не стал медлить, спрыгнул с лестницы на пол и очутился около Таи. Девчонка за это время обняла себя обеими руками, как будто согреваясь (хотя в подъезде было не так уж прохладно), втянула голову в плечи и как-то зашуганно озиралась по сторонам. Сухому это не понравилось. Вот оно. Сейчас может сорваться, перед финальной чертой затормозить. Осознает вдруг, что со страшным малознакомым васей на чердак полезет — и не просто так полезет. Затрясётся вся, расплачется, запричитает и сбежит. И похуй ей будет и на малолетку ту бичевскую, и на угрозы Сухого. Своя рубаха ближе к телу. И сладкая правильная девочка засунет всю свою самоотверженность в жопу, лишь бы собственную шкурку спасти. Неа, так не пойдёт. Нужно заболтать. Сухой наклонился к ней, заглядывая в эти разноцветные глаза, и уверенно заговорил: — Сегодня пятница, — быстро взглянув на разбитый экран телефона, который он только что вытащил из кармана стоника, он продолжил: — одиннадцать, все на работе сейчас. Не бойся, никто не увидит. Пошли, пошли, — подталкивая Таю к лестнице, Сухой внутренне сжимался от перспективы возможного провала, но девчонка не разочаровала. После шутливо брошенного им «После дам» она решительно схватилась за верхние металлические прутья лестницы и уже через минуту скрылась в проёме люка. Сухой победно улыбнулся. Птичка в клетке. В два счёта он преодолел вертикальное расстояние, залез в проём и захлопнул пыльную крышку, водрузив на неё для надёжности какой-то дряхлый, но тяжёлый на вид ящик с железками. Тая мялась в двух метрах от него. На секунду он замер. Стоило оглядеться. Обычный чердак — коммунальная щедрость депутатов сюда не добралась. Пылинки плясали в жёлтом свете, отбрасываемом чердачными окошками. А те, как инвалиды, то без стёкол, то без рам мыкались в околоальковных проёмах крыши. Кирпичные стены — рыжие и не заштукатуренные — смотрелись бы даже по-модному, как в лофтах, если б со всех сторон с них не свисали комки свалявшейся паутины. На дощатом полу повсюду валялась голимая ненужная рухлядь: коробки, доски, кирпичи. Сухой прислушался. Ясно стало, что они здесь одни. Абсолютно. Даже комары не пищали. Глаза зацепились за Таю. Она потерянно стояла посреди всего этого хлама, опустив голову. Секунду Сухой позволил себе полюбоваться тонкой фигуркой и, выдохнув, в два шага оказался возле неё. Тая вздрогнула и подняла голову. — Ну что ты? Что ты, маленькая? Не бойся, — мягким голосом Сухой успокаивал Таю, как дикую зверушку, в то же время его руки уже расстегнули замочек на зипке и стянули её, отбросив в сторону. Под кофтой оказался укороченный топ-майка. Сухой не знал, как он называется. Не лифчик точно. Без застёжек сзади или спереди. И как снимать его, он тоже в душе не ебал. Ладно, разберёмся. Его широкие ладони переместились на грудь. Он помял и помассировал её через эластик. Большие смуглые пальцы очертили места, где должны быть сосочки, и реакция не заставила себя долго ждать: вершинки затвердели и проклюнулись бугорками сквозь ткань топа. Сухой выдохнул через зубы. Член в штанах наливался. Но ему хотелось большего. Ладони поползли к остреньким медовым ключицам; огладив крупными костяшками голую кожу, он без труда зацепил пальцами лямки от топа и потянул их вниз. Майка съехала и сейчас болталась в районе живота. Грудь оголилась. Блядь. Какая же она всё-таки сука, эта Тая. Как можно прятать за всеми этими тряпками такое? Сухой даже затаил дыхание. Руки-загребуки сами потянулись потрогать. Здесь кожа была белее — значит, всё-таки загорала. А на ощупь — как те шёлковые лепестки то ли лилий, то ли пионов, которые девки на даче обдирали, складывали в кулёчки, а потом совали их пацанам, чтоб они у Серёги на свадьбе разбрасывали. Вот и Сухой стоял тогда датый у ЗАГСа, ждал молодых и, засунув пятерню в пакет, перебирал эту хрупкую нежность. Розовые соски заострились. Крепенькие. Они тоже напоминали яркие пестики невиданных цветов, к которым так и хочется прикоснуться. Сухой не отказал себе — погладил по кругу шершавые комочки. Грудь неожиданно дернулась вперёд, Тая глубоко вздохнула. Это привело Сухого в чувства. Он рассеянно моргнул и мотнул головой, как старый пёс, отгоняя мух в солнцепёк. Что это он, в самом деле, размяк совсем? Ты ещё на одно колено здесь встань и в любви ей признайся! Сухой сфокусировал взгляд на руках, сжимающих грудь. Сиськи как сиськи. Двоечка. У Алёнки из третьего подъезда больше. Глаза поднялись к лицу. Тая смотрела куда-то на пересечение стены и пола в дальнем конце чердака, в пыльный угол. Не совсем опустив голову, но и не смело, в упор, как недавно на улице, и в общем и целом оставалась к ситуации безучастна. Казалось, что, когда здоровый левый бугай вовсю мацал её сиськи, ей было похуй. Нет, так не пойдёт — ухмыльнулся про себя Сухой. Ладони переместились на плечи. Взгляд зацепился за родинку на шее, сбоку. Внезапно захотелось лизнуть её. Ну а собственно почему бы и нет? Он сейчас хозяин положения. Сухой наклонился, коснулся носом лёгкого подпушья у самой кромки волос, вдохнул чистый запах сладкого шампуня и девчачьего пота и, зажмурившись, лизнул выступающую тёмную точку родинки. Его аж коротнуло. Как будто шаровая молния вовсе не сказки и вот она здесь — потемнела и уменьшилась, вросла в кожу, чтоб Таю защищать, и била током таких долбоёбов, как Сухой, как только они приближались к запретному. Ну уж нет. Сухой выпрямился, руки остались на плечах. Он точно не ссыкун какой, шарахающийся от бабы. Ладони с нажимом надавили на плечи, заставляя опуститься на колени. Тая поддалась. И сначала было растерянно посмотрела снизу вверх, но быстро спрятала взгляд. Сухой хмыкнул и медленно принялся расстёгивать джинсы. Он пожалел, что надел трусы. Хотелось просто вытащить стояк из ширинки и засадить в этот тёплый рот. На контрасте с полуголой девкой он, одетый, массивный и опасный, наверно смотрелся крайне доминирующим. Сухой представил со стороны. Картинка невероятно заводила. Но сейчас не время жалеть об упущенных возможностях. Он упёрся взглядом в те самые косички и тут же вспомнил о своём недавнем желании распустить волосы. Но нет, не сейчас. Мешаться будут. В другой раз можно попробовать. Сухой поймал себя на мысли, что о другом разе он думает как о чём-то обязательном, непременном, что неизбежно должно произойти. Странно. И неточно. Девка может дать заднюю в дальнейшем, или ему не понравится, что более вероятно. Недотроги ему обычно были похую. Но ближе к делу. Не узнаешь — пока не попробуешь. Он расстегнул джинсы, спустил их вместе с боксерами и вытащил член. Блядь. Сухой был большим во всех отношениях. Хуя его это тоже касалось. Тёмный, с выпирающими венами на фоне склонившейся девчонки и с ближнего ракурса он сейчас смотрелся сюрно и гипертрофированно, как световые мечи из порнушных манг, которые прятала мелкая Юлька по тумбочкам родительского дома. — Эй, малыш, — негромко позвал Сухой, — давай, детка, открой ротик. Тая подняла голову, но в глаза не смотрела — уставилась, так сказать, на фронт работы, и немного ошалела, видимо. Сухой дал ей пару секунд свыкнуться, затем придвинулся, приближая член вплотную к лицу. Так, что головка была в каких-то сантиметрах от губ. Но ничего не происходило. Сухой начал терять терпение и приглашающе покачал членом. Тая набрала в лёгкие воздух, потом тепло выдохнула прямо на головку и, сокращая расстояние, коснулась её мягкими губами. Блядь. Как же это было хорошо. Как охуенно. Сухой поначалу зажмурил глаза, но нет — хуй там угадал! Тут же их выпучил и наклонил голову, чтоб ничего не упустить, чтоб прокручивать потом эти воспоминания снова и снова. Макушка с косичками мерно двигалась, влажный жар обхватывал всю головку, постепенно оголяя её от крайней плоти, пухлые губы цеплялись за шляпку. Туда-сюда. Туда-сюда. Смачивая и размазывая выступившую смазку. «Она уже наверно почувствовала её солоноватый вкус», — подумал Сухой. Но дальше по стволу не продвигалась. И вдруг его осенило. — Посмотри на меня, — властно прохрипел он. Ресницы взметнулись вверх. Глаза с такого ракурса казались больше, чем они есть. Член продолжал двигаться, а головка исчезать в кольце плотных губ. И вся эта картинка… Блядь! Сухого чуть не сорвало. И дело было ни в этих разномастных экзотических глазах — дело было во взгляде. Наивном, растерянном, но таком похабном, с чертями на дне тёмных зрачков. — Блядь, ты как будто из порнухи сбежала, — пошло восхитился Сухой. Тая, видимо, захотела прокомментировать: выпустила член изо рта, но нижней губой всё ещё касалась головки, открыла рот, чтобы съязвить, видимо. Ну уж нет. Ещё чего! Займись делом лучше. Сухой направил рукой ствол ей в рот. — Не надо, — и приказал: — Соси! Давай, детка, после поговорим. Сейчас постарайся ротиком. Тая послушно обхватила губами кончик и пропустила член дальше. — Да, вот так, — подбадривал Сухой, — умница. Тая уже не смотрела наверх, а методично насаживалась головой на ствол. Всё равно места во рту не хватало и весь уместить не получалось. Стекающая слюна уже щекотала мошонку. Сухой с какой-то чертовой солдатской выдержкой (хотя в армейке и не служил) наблюдал за процессом, сдерживая разрядку. Он хотел взять из ситуации всё. Раз уж такая кукла сосёт ему за нехуй на пыльном чердаке, пусть постарается. Сухой ухмыльнулся и с мыслями «я знаю, ты можешь лучше» опустил лапу на Таин затылок. Она не вздрогнула, не остановилась, продолжала двигаться уже с ладонью на голове, как будто так и надо. А Сухой уже терял терпение. Он надавил рукой — Тая продвинулась больше обычного. Результат нужно было закрепить, и давление на затылок увеличилось. — Ну же, малыш, попробуй взять его весь, — увещевал Сухой, нажимая на макушку. Из глаз Таи брызнули слёзы. — Нужно поместить его весь в твой горячий ротик, детка. Ротик жадный до больших хуёв, так ведь? Вопрос был риторическим, и Тая, судя по всему, не собиралась отвечать — только ещё сильнее зажмурилась и открыла рот. Послушная усердная девочка, с гордостью подумал Сухой. Глянцевые дорожки слёз блестели на щеках, слюна текла по подбородку, но Тая не отстранялась, вбирая в себя плоть. Да и кто бы ей дал? Смуглая ладонь Сухого крепко зафиксировала голову — не снимешься с члена, как ни пытайся. Но хотелось большего, Сухой начал двигаться — ебать её в рот. — Ай-яй-яй, — поцокал он и с притворным сочувствием добавил: — не получается, малыш? Ничего, я помогу. Должен же этот ротик получить сегодня свой большой хуй. Как же он без него, твой блядский ротик? Сухой намеренно лил всю эту грязь. Хотелось посмотреть на реакцию. Он ждал, наверное, протеста, грозных взглядов, попыток отстраниться. Но в восторг его привели розовеющие скулы Таи и безотказная безропотность, с какой она давилась его членом. «Возбуждается, сучка», — довольно подумал Сухой. Тем временем амплитуда толчков увеличивалась, Сухой уже второй рукой удерживал подбородок и долбил этот рот. Внезапно он отстранил Таю. Порнушная ниточка слюны блестела в неверном чердачном свете между распухших натруженных губ и головкой. Ну ёбаный в рот! Сухой чуть не кончил от одного этого вида. Слипшиеся от слёз ресницы, те же нереальные глаза, покрасневшие щёки, мокрый подбородок и растрёпанные косы. Блядь. Какой вид! Девчонка выглядела сильно затраханной. Тая подняла руку утереть тыльной стороной подбородок. Но Сухой оттолкнул ладонь и похабно похлопал головкой члена по ярким губам. — Не утирайся, я люблю слюнявый, — ухмыльнулся он. — Высуни язык. Да вот так, хорошая девочка, — послушно подставленный розовый язычок тоже получил пару шлепков головкой. И именно в этот момент Сухой понял, что хочет кончить ей на лицо. — Ну передохнули — и хватит, потрудись ещё, малыш. С этими словами Сухой пропихнул член в рот до упора, Тая вздрогнула от неожиданности и упёрлась ладонями в его бёдра. Но Сухому уже было похуй. Он трахал её так, как любит: грубо, жёстко, без передышек, с чавканьем и хрипами таранящего хуем горла. На пике он отстранился и нервно рявкнул: — Сиди смирно! Тая застыла. Движения рукой по члену были мелкими и быстрыми, бордовая головка мелькала в кулаке. Плотный и густой жар со всего тела скапливался в районе паха. Казалось, каждая клеточка в организме Сухого отдавала сейчас свою энергию, работала на то, чтобы он кончил. Сухой зажмурился, задержал дыхание и резко выдохнул. Оргазм накрыл с головой, какой-то эйфорической вибрирующей силой. Сухой улетел на какое-то неведомое, но такое восхитительное небушко, где чьи-то детки кушают конфетки. Божьей коровки что ли… И Сухому сейчас досталась конфетка, сладость от которой растекалась мёдом по телу. Голова опустела. Две-три неповоротливые, тяжёлые мысли, оставшиеся там, мешались, то и дело сталкиваясь друг с другом, как огромные льдины при ледоходе. Надо бы проверить, как там девчонка, но Сухому было лень. Заторможенность не давала открыть глаза. Через пару секунд веки всё-таки поднялись. Тая всё так же статуей сидела на коленях. На щеках подтекали капли спермы, одна струйка увильнула и устремилась к соску. Н-да. Выдоил он себя. Охуительно, просто охуительная картина. Рука машинально продолжала двигаться по члену. На конце оставалось пара капель семени. — Пососи головку, — бросил он хрипло. Тая потянулась и прильнула к члену, рассасывая конец как крупный чупик. Боже. Как же охуительно. Сухой не отводил взгляд от этого рая. Сейчас он думал, что всё сделал правильно. Какая там совесть могла тягаться с этим? Червячок в душе не скреб. Его раздавил этот богический оргазм. Заневолил девку — похуй! Повторил бы и не раз. И тут он понял, наблюдая, как она старательно вылизывает головку, что не хочет её отпускать. Хочет схватить за эти косы, сунуть в равчик, привести в малосемейку, привязать к кровати и трахать. Хочет видеть её голую на своих бязевых простынях в цветочек. Хочет ночевать с ней, обнимая и прижимаясь носом к той родинке на шее. Хочет, чтоб она смотрела на него этими невозможными блядскими глазами — то ли школьницы, то ли шлюхи. Хочет расспросить, откуда белесый шрамик на виске, увидеть, как она морщит лицо от ударившей в нос газировки, узнать, какие песни поют ей наушники. Но карета неизбежно превращается в тыкву. Гейм овер. Сухой вздохнул, забрал уже мягкий член и засунул в трусы. Тая сразу будто вошла в активный режим — поднялась, отряхнулась, натянула топ, достала влажные салфетки из кармана зипки и как будто привычными обыденными движениями принялась оттирать лицо. Шлюха, всё-таки. Не впервой хуи сосать в подъездах. Или не в подъездах, а просто сосать. В Ёбурге небось поебывают её мажорчики за айфончики. Вон как легко согласилась, блядь свердловская. Послеоргазменная нега прошла, и злые мысли сейчас носились мухами в голове. Ему-то какое дело, сколько хуёв в ней побывало? Но дело было. Сухой закипал. Тая уже стояла готовая у люка, даже волосы как-то поправить успела. Предусмотрительная сучка. — Жди меня! — рявкнул Сухой. Тая непонимающе на него уставилась — мол, стою и так. Сухой резво подскочил к ней, нависнул и вкрадчиво протянул: — Немного времени себе, считай, отработала, — сально улыбнулся он. — Неделю, — подтвердила Тая, ничуть не смутившись. Внутри Сухого тлела какая-то неясная обида. Не отпирается, не краснеет, слёзы не льёт. Всё по-деловому, профессионально. Хорошая шлюшка. — Только ты учти, что минетом в другой раз можешь не отделаться, — облизнулся он. — За щеку ты берёшь первоклассно, не спорю. Похоже, опыта много было, — он не спрашивал — утверждал, и ещё ехидно понимающе ухмылялся, выводя на эмоции, но Тая сейчас, как и на улице, вперилась в него ничего не выражающим взглядом, похоже пропуская мимо ушей всю эту чушь, что он нёс. А Сухой ещё больше бесился и язвительно продолжал: — Но я хотел бы ознакомиться со всем ассортиментом услуг, — на этих словах он наклонился, положил ладонь на внутреннюю поверхность Таиного бедра повыше коленки и с нажимом провёл вверх до промежности, оставив греться там. Тая перехватила руку, холодно посмотрела Сухому в глаза и укоризненно, но твёрдо процедила: — Прекращай. «Истерику», — мысленно договорил за неё Сухой. Сразу стало стыдно. Драма квин, блядь! Оскорблённая невинность. Развёл девчонку на минет за нехуй по сути, а щас ещё обижается, что отсосала хорошо. Идиот. Отвесив себе мысленно одной рукой чапалах, а другой фейспалм, Сухой украдкой бросил взгляд на Таю. — Ладно, пошли, — буркнул он. Отодвинув ящик с железяками и распахнув люк, он первым спустился по лестнице в подъезд. Дождавшись Таю, закрыл замок и спрятал ключ. Спускались молча. К знакомому рыжику во дворе присоединились двое пацанов и надутый баскетбольный мяч, который они по очереди неумело бросали в ржавое погнутое кольцо. Тополя отдавали последний за это лето пух. Солнце трудилось в полную, обжигая шею. Выйдя на проспект, перед расставанием Сухой повернулся и преувеличенно бодро произнёс: — Ну тогда до следующей пятницы! — Угу, — обронила Тая и посмотрела своим типичным сконцентрированным взглядом ещё секунду, а потом развернулась и пошла в сторону Урицкого. В душе разливалось разочарование. Нежелание её отпускать никуда не делось. «Надо было по-другому всё мутить!» — ругал себя Сухой. Повелся на лёгкий трах, как пубертатный дрочила! Нужно было подкатить цветы там, кафешка, романтика! А сейчас, блядь, сам всё испортил. Заставил, считай, и трахнул без нежности. Грубо. Наговорил ещё говна всякого. Блядь, мозгов нет, считай, калека. Хотя, может быть, и сейчас не поздно всё разрулить. За всеми размышлениями Сухой не заметил, как спина Таи уже скрылась за поворотом. Он, дойдя до чего-то в своей голове, припустил с места и через три минуты уже нагнал Таю. — Постой! Постой! Тая обернулась и удивлённо посмотрела на него. — Чего тебе? — Ты какую газировку больше всего любишь? — Что? — Тая нахмурила брови. — Ну там кола, фанта, спрайт. Какую? Тая ещё секунду нечитаемо пялилась в упор, а потом слегка, как будто невольно, улыбнулась, и сразу спряталась за невозмутимостью: — Маунтин Дью. — А, окей. Ну, пока! Ничего не ответив, Тая развернулась и продолжила путь. И только когда она исчезла за поворотом, Сухой понял, что первый раз за день увидел, как она хоть мельком, но улыбается. И что это ему, пиздец, как нравится. И что он сейчас тоже стоит посреди улицы с довольной лыбой, как какой-то влюблённый придурок.