Осколки идеальной картинки

Дорога домой прошла в тишине, которая была тяжелее любого крика. Хан чувствовал, как каждый поворот руля Джеймса отдается ударом в его собственных висках. Когда они вошли в гостиную, Джеймс не стал бросаться обвинениями. Он сбросил пиджак на диван, налил себе полный бокал виски и медленно опустился в кресло. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, что пугало Хана сильнее, чем гнев. Джеймс сделал глоток и поднял на мужа холодный, пронизывающий взгляд. — Я же не слепой, Хан, — произнес он, и этот спокойный голос эхом отразился от стен. — И память у меня отличная. Я помню рассказы твоих родителей о том самом Ли Минхо. О том парне, с которым ты был так «счастлив», прежде чем он вышвырнул тебя из своей жизни. Хан застыл. Он никогда не думал, что Джеймс копал так глубоко. — Я помню твои слезы на наших первых свиданиях, — продолжал Джеймс, отставляя бокал. — Помню, как ты вздрагивал от каждого уведомления на телефоне, надеясь увидеть его имя. Ты был сломлен, Хан. Твое сердце было вдребезги, а я… я был тем, кто собирал его по частям. Я терпел твои мысли о нем, я ждал, пока ты привыкнешь ко мне. И вот, сегодня на балу, ты снова к нему тянешься? На глазах у всех своих друзей? Ты выставил меня дураком, Хан. Выставил посмешищем. — Джеймс, я… — Хан попытался вставить слово, но голос подвел его. — Отвечай мне, — Джеймс подался вперед. — Ты его любишь? Ты хочешь вернуться к нему? Все эти пять лет, что мы прожили душа в душу… это была просто ошибка? Ты всё это время лгал мне? Хан опустил голову. В груди всё горело от стыда. Джеймс был добрым, он был его оплрой, и осознание того, что он причинил ему такую боль, почти душило. — Это правда… это тот самый Минхо, — прошептал Хан, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Но я не хочу возвращаться к нему. Это был просто разговор, клянусь. Он ничего для меня не значит. Я не хочу нас терять, Джеймс. Джеймс долго смотрел на него, пытаясь найти в его глазах хоть каплю лжи. Наконец, он поднялся, подошел к Хану и взял его за руки. Его хватка была крепкой, почти болезненной. — Я люблю тебя, Хан. И я не отпущу тебя, — сказал он тихо, почти с угрозой. — Ты мой муж. И я сделаю всё, чтобы наше « идеальное счастье осталось таковым. Джеймс развернулся и ушел, оставив Хана стоять посреди гостиной. С этого момента всё изменилось. Эта неделя была для Хана испытанием на прочность. Минхо не давал ему забыться: он приезжал по ночам, оставляя свою машину в тени деревьев, и присылал короткие, выжигающие сообщения. «Выходи», «Я знаю, ты не спишь», «Я не уйду, пока не увижу тебя». Хан стоял у окна, сжимая подоконник до побелевших костяшек, заставляя себя быть «примерным мужем» Джеймса, хотя внутри него всё кричало от боли и тоски. Джеймс не закатывал сцен, он не запрещал видеться с друзьями открыто, но Хан начал чувствовать эту невидимую клетку все больше. Джеймс стал пугающе бдительным. Он интересовался каждым звонком, каждую встречу с Феликсом или Хёнджином он сопровождал своими комментариями, будто случайно напоминая Хану, что «друзья могут быть плохими советчиками». Хан чувствовал, как за ним наблюдают даже тогда, когда Джеймса не было в комнате. Каждый жест, каждое сообщение, каждый поход в магазин теперь фиксировался. Джеймс стал идеальным тюремщиком — вежливым, заботливым, но абсолютно беспощадным в своем желании удержать свою «картину» в раме. Хан же, стоя у окна и наблюдая, как на подъездной дорожке медленно гаснут фонари, понимал: цена его «идеальной жизни» стала слишком высокой. Он был в ловушке, где один муж обещал его не отпускать, а другой — Минхо — обещал разрушить всё, до чего дотянется. Когда Джеймс, наконец, уехал в командировку, Хан почувствовал лишь холодное облегчение. Но Минхо, словно чувствуя этот момент, узнал всё от Феликса, с которым Хан в последнее время снова стал близко общаться, пытаясь найти хоть какую-то опору. Минхо приехал, как только стемнело. Хан сам открыл ему дверь, и в доме, где царила идеальная тишина, вспыхнул пожар. — Ты выглядишь так, будто тебя здесь держат в заложниках, — Минхо вошел в гостиную, его взгляд сканировал Хана, как хищник. — Так и есть, — прошептал Хан. — Он знает всё. Он знает, что ты — это ты. Минхо не стал тратить время на утешения. Он сделал шаг вперед, и в его глазах полыхнуло темное, неконтролируемое желание. — Значит, мы больше не будем играть в прятки, — прорычал он. Он подхватил Хана на руки, не обращая внимания на его слабые протесты. Терраса встретила их влажным ночным воздухом. В бассейне, подсвеченном изнутри мягким янтарным светом, вода подрагивала, готовая принять их. Они сбросили одежду прямо на плитки, не отрываясь друг от друга ни на секунду. Когда они вошли в теплую воду, Минхо сразу же притянул Хана к себе, впиваясь в его губы поцелуем, который не оставлял выбора. — Боже, Хани… — выдохнул Минхо, прижимая его к бортикам. — Ты даже не представляешь, как я сходил с ума каждую чертову ночь, зная, что ты в этом доме, но не в моих руках. — Минхо, я не могу… я больше не могу без этого, — простонал Хан, обвивая его бедра своими ногами. — Не можешь? — Возьми меня! — Минхо начал целовать его шею, с жадностью вгрызаясь в медовую кожу, оставляя глубокие, красные следы. Это было больше, чем просто секс. Это было безумие. Минхо развернул Хана спиной к себе, прижимая его к прохладному, влажному кафелю. Хан откинул голову назад, закрывая глаза, когда почувствовал, как Минхо начинает растягивать его — медленно, дразняще, доводя до дрожи. — Пожалуйста, — взмолился Хан, его голос сорвался на хриплый шепот. — Не мучай меня… войди, прошу! Минхо не заставил себя ждать, развернул его снова к себе подымая его. Он вошел в него одним резким, жадным движением, и вода в бассейне пошла кругами, отражая их дикое, первобытное единение. Хан вскрикнул, вцепляясь пальцами в плечи и обвивая его ногами, Минхо, чувствуя, как он заполняет его целиком. Он двигался рвано, глубоко, каждый его толчок был пропитан одержимостью. Минхо рычал ему в самое ухо, сжимая его бедра так сильно, что на них остались багровые отметины. — Больше никогда, — хрипел он, прижимая Хана к холодному кафелю бортика. — Больше никакой лжи. Я не отпущу тебя, Хан. Слышишь? Ты МОЙ. — Смотри на меня! — приказал Минхо, разворачивая его к себе голову Хана. Хан открыл глаза и увидел в них настоящий пожар. Минхо впился в его губы, кусая их до крови, пока они сталкивались в ритме, который заставлял сердце биться в горле. Каждый удар Минхо был полон голода, каждая ласка — клятвой никогда больше не отпускать. Хан извивался, его тело было податливым, он был полностью во власти этого мужчины. — Ты моя вселенная, — шептал Минхо, кусая его за мочку уха, спускаясь к пульсирующей жилке на шее. — Ты мой дом, моя боль, мое единственное счастье. Я не могу без тебя дышать! Хан захлебывался в этом ощущении. Он чувствовал, как Минхо проникает в него так глубоко, что грань между ними стирается окончательно. Они кончили одновременно, с оглушительным стоном, который, казалось, должен был разбудить весь район. Хан обмяк на груди Минхо, чувствуя, как его бьет дрожь, а Минхо, не переставая, покрывал его лицо поцелуями, словно пытаясь впитать в себя каждую частицу его существа. Позже, уже в гостиной, завернутые в пушистые халаты, они сидели в тишине. На каминной полке стояло свадебное фото Хана и Джеймса. Минхо замер, его взгляд стал тяжелым и болезненным. — Смотреть на это… — он указал на рамку, — это как смотреть на свою эпитафию. Сколько же лет я потерял, Хани? — Много, — тихо ответил Хан, чувствуя, как внутри разливается горечь. — Мне пора, — Минхо встал, его голос звучал глухо. — Нет, постой… — Хан остановил его, хватая за край халата. Они заговорили о будущем — впервые без криков, без обвинений. Минхо смотрел на него с надеждой, которая была почти пугающей. — Если ты уйдешь от него — мы попробуем всё сначала, Хани. С чистого листа. Без тайн. Хан посмотрел на спящий дом, на эту вылизанную до блеска «идеальную» жизнь, которая внезапно показалась ему картонной декорацией. — Я подумаю, Минхо. Но завтра… завтра я буду говорить с Джеймсом. Я не могу больше носить эту маску. Я расскажу ему всё. Минхо молча кивнул, поцеловал его в последний раз — в этот поцелуй он вложил всю свою веру в их общее завтра — и вышел в ночную темноту. Хан остался один, чувствуя, как следы зубов Минхо на его шее пульсируют в такт его сердцу. Первый шаг к правде был сделан.