Проповедник

Глава 3. Факел в левой руке Деревня Липки стояла там, где нормальные люди деревень не ставят. На карте она была маленькой чёрточкой южнее тракта, возле безымянного болотца. В жизни — десятком кривых хат, мельницей с проваленной крышей, тремя загонами, часовенкой без священника и дорогой, которая в дождь переставала быть дорогой, а становилась мнением грязи о человеческой самонадеянности. Лошади вязли по бабки. Колёса телеги, которую они наняли в последнем селе, скрипели так, будто каждую минуту обещали отвалиться и, что хуже, обещание могли сдержать. Дождь не лил, а висел в воздухе мелкой холодной пылью. Он забирался под воротники, в рукава, в швы сапог, в мысли. Бруно Кривой ехал впереди, согнувшись в седле. — Если ведьма живёт в такой дыре, — сказал он, — она уже наказана. Семен Хольц, укрытый плащом до самого носа, отозвался: — Скверна любит глушь. Вдали от храмов слабые души легче совратить. — Слабые души, — пробормотал Бруно. — Видал я в прошлой корчме одну слабую душу. Звала себя Милуша. Брала два гроша и кусок сыра. — Богохульствуешь. — Нет. Вспоминаю с благодарностью. Адам Нырка фыркнул. Братья Оскар и Витт, ехавшие рядом, не отреагировали. Они вообще редко реагировали. На их лицах было то спокойствие, которое бывает у людей, побывавших в войне и решивших, что мир после неё уже не способен удивить. Иногда мир старался. Получалось не всегда. Лешек ехал чуть позади Радека. За последние месяцы парень изменился. В лице ещё оставалась мягкость, но взгляд стал осторожнее. Он уже не спрашивал «почему» при всех. Только иногда, у костра, когда Бруно спал, Семен молился, Нырка возился со своими прыщами, а капитан Крейц отходил проверить караул. Радеку это не нравилось. Не потому, что вопросы были опасны для дела. Хотя и поэтому тоже. А потому, что Лешек спрашивал тем же голосом, каким когда-то спрашивал сам Радек. До того, как научился получать ответы, с которыми можно жить, если не думать о них ночью. — Ты видел настоящую ведьму? — спросил Лешек тихо. Радек не сразу понял, что вопрос к нему. — Видел. — Как понял? — Не понял. Мне сказали. Лешек посмотрел на него исподлобья. — А сам? Радек поправил мокрый плащ. — Сам я тогда был занят факел держать. Лешек замолчал. Бруно обернулся. — Чего шепчетесь, голубки? Если о любви, я тоже умею. Правда, коротко и за деньги. — О ведьмах, — сказал Лешек. — Тоже за деньги, но дольше. Семен перекрестился знаком Огня. — Похоть перед очищением особенно мерзка. Бруно усмехнулся. — Перед очищением всё мерзко. После тоже. Жизнь, Семен, вообще не для твоей книжной морды. — Ты бы помолчал. — Я бы много чего, но Бог дал мне язык. — В наказание нам. — Вот видишь, иногда и ты правду говоришь. Крейц ехал впереди и молчал. Он слышал всё. Всегда слышал. Но вмешивался только тогда, когда слова начинали мешать делу. Пока они лишь держали людей в тепле. Даже мерзкие шутки, как ни странно, иногда грели лучше плаща. Радек смотрел на дорогу. Слева тянулись редкие деревья, чёрные от влаги. Под ними стояла вода. Казалось, лес не рос на земле, а медленно тонул. В воздухе пахло торфом, мокрой корой и чем-то сладковато-гнилым. Где-то в камышах крикнула птица. Он не любил болота. В городе грязь была человеческой. Понятной. Канава, помои, кровь после драки, навоз, тухлая рыба, дешёвое пиво, воск, дым. Всё имело источник. В болотах грязь будто жила сама. Дышала под ногами. Слушала. — Скот дохнет, ребёнок мельника умер, молоко скисает, — перечислил Семен, будто читал по бумаге, хотя письмо лежало у Крейца. — Признаки очевидны. — Признак один, — сказал Крейц, не оборачиваясь. — Какой, капитан? — Крестьяне испугались. — Страх не рождается без причины. — Рождается. Чаще, чем дети. Бруно хрюкнул. Семен обиделся, но промолчал. Радек посмотрел на Крейца. Капитан сидел в седле прямо, будто дождь не касался его. На плаще темнели пятна воды. На лице не было ни злости, ни усталости. Только внимание. Иногда Радек думал, что Крейц похож не на человека, а на весы. На холодные железные весы в лавке ростовщика. На одну чашу кладут слухи, на другую — страх, на третью, которой вроде не должно быть, — пользу. Потом весы склоняются. И кто-то горит. В Липки они вошли после полудня. Деревня ждала. Люди стояли у домов, под навесами, у плетней. Мужики в серых рубахах, женщины с платками, дети с голыми коленками и большими глазами. Никто не здоровался. Никто не улыбался. Только староста вышел навстречу, низкий, пузатый, с бородой, в которой застряли крошки или вши. Скорее и то и другое. — Добрые господа, — сказал он и поклонился так низко, что почти ткнулся лбом в грязь. — Благослови вас Огонь. Ждали. Очень ждали. Бруно сплюнул. — Аж дорогу починить забыли от радости. Староста сделал вид, что не услышал. — Я староста здешний. Зовут Микола. Письмо я слал. Всё как написал. Скот мрёт, молоко киснет, дитё у мельника… дитё… Он замолчал, заморгал, будто только сейчас вспомнил, что умершее дитё было не строчкой в письме. — Где тело? — спросил Крейц. Староста поднял на него глаза. — Какое? — Ребёнка. — Закопали. — Когда? — Третьего дня. — Кто смотрел? — Все смотрели. Померло же. Крейц слегка повернул голову. — Я спрашиваю, кто смотрел тело до погребения. Староста замялся. — Мельник. Жена его. Баба Орися. Ну и Лада. При имени Лады по деревне прошёл шорох. Не громкий. Так шелестит сухая солома, когда к ней подносят огонь. — Лада кто? — спросил Крейц. — Травница, — сказал староста. — Сирота. От старухи Зоряны ремесло переняла. Та померла прошлой зимой. Девка сама осталась. Люди к ней ходили. То корова телится, то баба рожает, то живот крутит. А потом вот… Он развёл руками. — Потом живот перестал крутить? — спросил Бруно. Староста испуганно посмотрел на него. — Что? — Ничего. Продолжай брехать, у тебя хорошо выходит. Крейц не одёрнул его. Это было плохим знаком. Если капитан позволял Бруно грубить свидетелю, значит, свидетелю уже не доверял. Или хотел, чтобы тот испугался и начал ошибаться. Староста ошибаться начал сразу: скот, выяснилось, дох не весь, а две коровы у мельника и одна коза у вдовы Параски. Молоко скисало не у всех, а в трёх домах, где бочки стояли у печей. Ребёнок мельника болел четыре дня, горел жаром, бредил и пил воду из старого колодца. Ладу позвали на третий день. После её настоя ребёнку стало легче. На час. Может, на два. К утру он умер. — Значит, отравила, — сказал Семен. — Или просто не спасла, — сказал Крейц. Семен поджал губы. — Разница важна для грешника. Для скверны — нет. Крейц посмотрел на него. — Разница важна для дела. Семен опустил глаза. — Так точно, Капитан. Они пошли к мельнику. Мельница стояла у ручья, который больше походил на длинную лужу. Колесо скрипело на ветру. Мельник, широкий мужчина с красными глазами, встретил их на пороге. Его жена сидела внутри у печи, держала в руках детскую рубаху и раскачивалась. Рубаха была маленькая. Чистая. Слишком чистая для бедной хаты. — Она убила его, — сказал мельник сразу. — Девка. Ведьма. Я говорил не ходить к ней, а баба моя потащилась. Дала мальцу травы, и он к утру… Он не договорил. Зубы у него щёлкнули. Крейц вошёл в дом без приглашения. Радек за ним. Остальные остались у дверей, кроме Семена, который любил дела с бумагой и смертью почти одинаково. — Что было с ребёнком? — спросил Крейц. Жена мельника подняла голову. Лицо у неё было серое. — Жар. Понос. Рвал. Воды просил. Всё воды. Радек почувствовал, как в памяти дрогнуло что-то старое. Мирка тоже просила воду. Потом перестала. — Где брали воду? — спросил он. Женщина посмотрела на него, будто только теперь заметила. — Из колодца. — Старого? — уточнил Крейц. — Да. Мельник резко повернулся. — Не вода его убила. Ведьма. — Ты лекарь? — спросил Радек. — Я отец. — Это не одно и то же. Мельник шагнул к нему, но Бруно у двери кашлянул и положил руку на меч. Мельник остановился. Крейц присел у очага. Взял глиняную чашку, понюхал. Потом маленький узелок с сухими травами, оставшийся на лавке. — Это её? Женщина кивнула. — Что за трава? Семен подошёл, осторожно взял щепотку, растёр между пальцами, принюхался. — Мята. Кора ивы. Немного зверобоя. Ничего запретного. Он сказал это почти с разочарованием. — Что было после её прихода? — спросил Крейц. Жена мельника закрыла глаза. Мельник резко сказал: — Не надо. — Я не тебя спрашиваю. Женщина сжала детскую рубаху. — Она велела всем выйти. Я не вышла. Сказала: мать останется. Остальные вон. Потом поставила миску с водой у кровати. Вода была чистая. Я сама наливала. Потом она положила руку ему на грудь и… и… — И? — мягко сказал Крейц. Женщина затряслась. — В комнате холодно стало. Как зимой. Свеча погасла. А вода в миске почернела. Не сразу. Сначала как дым в воде. Потом вся. Она сидела, держала руку, а у самой из носа кровь пошла. Потом мальчик мой… он дышать стал ровнее. Жар спал. Я думала… Она вдруг всхлипнула. Не громко. Сухо, будто слёз уже не было. — Я думала, спасла уж, родимого моего... Мельник отвернулся к стене. Семен выпрямился. — Колдовское действие. Женщина посмотрела на него, не понимая. — Она спасала. — Ребёнок умер. — Но тогда ему стало легче. — Скверна часто даёт облегчение, чтобы глубже войти. Радек услышал в голосе Семена знакомое удовлетворение, такое он часто слышал, когда они брали настоящих ведьм и колдунов. Не радость, нет. Семен не радовался грубо, как Бруно. Он радовался, когда мир укладывался в цитату. Крейц поднял миску. На внутренней стороне глины остался тёмный налёт, похожий на сажу. — Это после неё? Женщина кивнула. — Я мыла. Не отмылось. Семен почти торжественно произнёс: — След. Крейц поставил миску обратно. — Где девка? Староста, стоявший у порога, замялся. — В амбаре. — Связанная? — Люди боялись, господин. — Я спросил: связанная? — Да. — До этого её дом обыскивали? Староста открыл рот, закрыл. Бруно ухмыльнулся. — Глядели, значит. — Не трогали почти, — быстро сказал староста. — Только чтоб убедиться. — В чём? Староста не нашёл ответа. Крейц вышел из дома. — Веди. Хата Лады стояла на краю деревни. Не совсем в деревне, не совсем вне её. Как будто люди хотели держать травницу рядом, когда у коровы не выходит телёнок, и подальше, когда телёнок выходит мёртвым. Дверь была выбита. Внутри пахло сушёными травами, дымом, кислым молоком и чем-то холодным. Не просто сыростью. Радек ощутил это сразу: воздух у порога был как в погребе, хотя печь ещё хранила слабое тепло. На полу валялись опрокинутые горшки. Полки сорваны. Матрас вспорот. В углу лежала раздавленная корзина. Под ногами хрустели сухие листья. Бруно присвистнул. — Глянули, значит, ну-ну. Радек наклонился и поднял с пола маленькую деревянную ложку. На ручке были вырезаны кривые цветы. Почему-то от этой ложки ему стало неприятнее, чем от разбитой двери. Семен рылся в тряпках, искал знаки. Адам Нырка проверял печь. Оскар и Витт стояли снаружи, не давая крестьянам лезть ближе. Лешек поднял с пола детскую рубашонку и нахмурился. — Это зачем? Староста быстро сказал: — Она роды принимала. У неё такого много. Крейц посмотрел на него. — Молчи, пока не спрашивают. Староста замолчал. Нашли мешочки с травами, сушёные грибы, нож для пуповины, старую книгу с рецептами, три серебряные монеты под половицей, связку высушенных жабьих лапок и тонкие полотняные ленты, исписанные знаками. Семен поднял одну ленту двумя пальцами. — Вот. Крейц взял её, развернул. На ткани были не буквы. Не руны, какие Радек видел на конфискованных амулетах. Скорее узелки, чёрточки, кружки, пятна засохшей крови и пепла. Детская мазня, если смотреть без страха. Если со страхом — что угодно. — Что это? — спросил Крейц. Староста замотал головой. — Не знаю, господин. — Конечно не знаешь. Лешек стоял у полки. В руках у него была деревянная колыбельная подвеска: птичка, месяц, три маленьких колокольчика. — Она детей лечила, — сказал он тихо. Семен резко повернулся. — Кто? — Лада. Тут всё детское. Пелёнки, ложки, травы от живота. Может, она… — Может, она привлекала детей, — перебил Семен. — Скверна любит невинность. — Или дети болеют чаще взрослых, — сказал Лешек. В хате стало тихо. Лешек сам понял, что сказал лишнее. Побледнел, но не опустил глаза. Крейц повернулся к нему медленно. — Ты хочешь вести дело? — Нет, капитан. — Тогда не веди. — Так точно. Семен нашёл под лавкой глиняную миску, накрытую тряпкой. Когда тряпку сняли, внутри оказалась вода. Чёрная. Неподвижная. Такая тёмная, что в ней не отражалось даже окно. Бруно скривился. — Ну, вот это уже не похлёбка. Семен выпрямился. В глазах его загорелось почти счастье. — Колдовство. Крейц взял миску осторожно, понюхал. — Не пахнет. — Тёмная вода в доме обвиняемой ведьмы не требует запаха, капитан. — Всё требует. Он протянул миску Радеку. — Смотри. Радек посмотрел. Вода была не просто чёрной. Внутри будто плавал дым, медленно сворачивался, расходился, снова собирался. На поверхности дрожали мелкие круги, хотя никто не трогал миску. У него вдруг сжался желудок. — Это настоящее, — сказал Лешек. Семен улыбнулся. — Наконец-то ты сказал что-то разумное. Крейц поставил миску на стол. — Да. Настоящее. Староста перекрестился знаком Огня. — Я же говорил. Ведьма. — Пока, — сказал Крейц, — я вижу девку, которая умеет делать то, чего не умеют вы. Это не всегда одно и то же. Семен нахмурился. — Капитан? — Я сказал: пока. Но в голосе его уже появилась та особая ровность, которую Радек знал слишком хорошо. Крейц не торопился. Он не любил грязно сшитых дел. Но когда ткань начинала сходиться, его рука становилась твёрже. В углу нашли тряпичную куклу. Простую. Грубую. Из серой ткани. Без булавок. Без крови. Без знаков. — Детская, — сказал Лешек. Семен смерил его взглядом. — Ты опять? — Она просто детская. — Ты часто видел ведьмовские куклы? — Нет. — А детские? Лешек сжал губы. — Да. — Значит, ты специалист по детским куклам, не по ведьмовским. Бруно отвёл взгляд. Не смеялся. Радек смотрел на куклу. У Мирки тоже были тряпичные. Две. Одна без головы. Вторую она называла графиней, потому что та была грязнее остальных. — Где девка? — спросил Крейц. Староста поспешно повторил: — В амбаре. — Ведите. Амбар стоял за домом старосты. У дверей толпились мужики с вилами и топорами. Когда охотники подошли, мужики расступились с облегчением. Толпа всегда рада отдать насилие тому, у кого форма лучше. Лада сидела у столба внутри амбара. Руки связаны за спиной. На скуле синяк. Нижняя губа разбита. Волосы, тёмные и мокрые, прилипли к лицу. Ей было не больше восемнадцати. Может, семнадцать. Может, меньше. В таких деревнях девочки быстро становились женщинами, но глаза иногда не успевали. У Лады на правой щеке была маленькая родинка. Радек увидел её и остановился. Не потому, что Лада была похожа на Мирку. Нет. Лицо другое. Старше. Жёстче. Мирка смеялась всем лицом, а эта смотрела так, будто смех давно сочла бесполезной роскошью. Но родинка была почти там же. Почти. И взгляд. В нём не было мольбы. Только злость, вызов и под ним — что-то детское, обиженное, непонимающее. Как у ребёнка, которого наказали за то, чего он не делал, и который ещё не научился принимать это как устройство мира. — Это она, — сказал староста. Лада повернула голову к нему. — Заткнись, Микола. Староста вздрогнул. Бруно ухмыльнулся. — Язык есть. Это хорошо. С языком веселее. Крейц присел перед девушкой. — Имя. — Ты его слышал. — От тебя. Она молчала. Крейц ждал. Дождь стучал по крыше амбара. Где-то за стеной мычала корова. — Лада, — сказала она наконец. — Травница? — Если роженица орёт, а вы все прячетесь по углам, тогда да. Травница. — Ребёнка мельника лечила? — Пыталась. — От чего? — От того, от чего половина деревни срать водой начала после старого колодца. Староста вспыхнул. — Лжёт! — Колодец проверяли? — спросил Крейц, не оборачиваясь. Молчание ответило лучше слов. Лада усмехнулась разбитой губой. — Конечно, нет. Колодец не привяжешь к столбу. Радек почувствовал, как Лешек рядом чуть шевельнулся. Семен шагнул вперёд. — В твоём доме найдены признаки колдовства. — Да ну? — сказала Лада. — А я-то думала, вы их с собой принесли. Для порядка. — Осторожнее, девка. — Поздно, нет? Крейц поднял руку. Семен замолчал. — Ты колдовала над ребёнком мельника? Лада посмотрела на него. Потом на мельника, стоявшего у дверей. Потом на его жену, которая пришла за ними и теперь стояла с лицом человека, уже пожалевшего, что имеет ноги. — Да, — сказала Лада. В амбаре стало очень тихо. Даже дождь будто начал падать осторожнее. Семен выдохнул: — Признание. — Заткнись, книжный, — сказала Лада. — Признание у тебя будет, когда я скажу, что убила. Я сказала, что колдовала. — Разницы нет. — Есть. Но ты слишком доволен, чтобы понять. Крейц смотрел на неё внимательно. — Что ты делала? — Тянула жар. Вытаскивала гниль из крови. Звала дыхание обратно. Староста издал придушенный звук. — Господи… — Не зови, — сказала Лада. — Он к вам редко ходит. Дорога плохая. Бруно тихо хохотнул. Семен побледнел от злости. Крейц не улыбнулся. — Ты училась у кого? — У Зоряны. — Она была ведьмой? — Она была старухой, которая знала, как дети лежат в животе, какая трава закрывает кровь и когда человек уже уходит. Если вам надо слово “ведьма”, подавитесь им. — Она учила тебя магии? Лада молчала. Крейц наклонил голову. — Лада. Она посмотрела на него. Впервые — без насмешки. — Не знаю я ваших слов. Магия, не магия. У ребёнка жар. Травы не берут. Мать орёт. Отец в угол забился и воняет страхом. Я кладу руку и тяну. Иногда выходит. Иногда нет. Если вышло — наутро несут яйца и говорят “Ладушка, спасительница”. Если нет — зовут тебя. Она кивнула на Крейца. — Вот и всё ремесло. Мельник рванулся вперёд. — Ты убила его! Лада повернула голову. — Я пришла, когда он уже водой срал и мать не узнавал. Ты ждал три дня, потому что сначала жалел курицу на плату, потом боялся меня, потом молился, потом снова боялся. А когда прибежал — хотел, чтобы я сделала то, чего твой бог не сделал. Мельник замахнулся бы, но Бруно ударил его кулаком в грудь и оттолкнул. — Очередь, отец. У нас тут своя ярмарка. Жена мельника вдруг сказала: — Она спасла его на час. Все посмотрели на неё. Женщина сжала детскую рубаху. — Он дышал. После неё. Я руку держала. Жар ушёл. Он глаза открыл. Сказал… сказал, что пить хочет. Потом уснул. — И умер, — сказал Семен. Женщина вздрогнула. — Да. — Значит, скверна дала ложную надежду. Лада коротко рассмеялась. — Ложную надежду? Ты знаешь, что это такое? Ложная надежда — это когда человек в рясе говорит матери, что дитя умерло по воле света. Семен шагнул к ней, но Крейц остановил его взглядом. — Ты лечила других так же? — спросил капитан. Лада молчала. Староста, чувствуя, что молчание опаснее правды, заговорил сам: — Она… бывало. Ну… помогала. — Кому? Староста облизывал губы. — Моей снохе. Роды тяжёлые были. Ребёнок боком шёл. Баба Орися сказала — оба помрут. Лада пришла. Двери велела закрыть. Кричала сноха так, что собаки выли. А потом… родила. Оба живы. — Как? — спросил Крейц. — Не знаю. Лада усмехнулась. — Конечно, не знаешь. Ты тогда за сараем блевал. Из толпы у дверей раздался женский голос: — И мою сестру она спасла. Кровь после родов шла. Простыни плавали. Лада рукой провела, и кровь будто узлом завязало. — У моей коровы телёнка вытащила, — сказал кто-то ещё. — Моему мальцу горло открыла, когда он синеть начал. — У Параски мужа с того света… — Молчать! — рявкнул Семен. И все замолчали. Потому что вдруг поняли, что говорят не в защиту Лады. А против неё. Семен стоял с лицом человека, которому только что подарили красиво оформленное доказательство. — Многочисленные свидетельства колдовских действий, — сказал он. — Применённых тайно, без надзора Церкви, с использованием крови, тёмной воды и неизвестных знаков. Лада посмотрела на людей у дверей. Некоторые отвели глаза. Некоторые плакали. Некоторые смотрели зло, потому что вина часто надевает лицо гнева, чтобы не быть узнанной. — Вот как, — сказала она тихо. — Ясно. Радек молчал. У него внутри что-то медленно тянулось, как мокрая верёвка. Она ведьма. Это было ясно. Не сказка. Не донос из зависти. Не кукла с воткнутыми потом булавками. Не старуха с травами, которую толпа решила превратить в скверну. Лада правда делала то, чего не умели другие. Тянула жар, останавливала кровь, чернила воду, гасила свечи. Она ведьма. И всё же связана. И всё же её били. И всё же её собирались жечь. Крейц встал. — Вывести на площадь. Лада подняла голову. — Значит, всё? — Ты признала колдовство. — Я признала, что лечила. — В данном случае это одно и то же. Лешек вдруг сказал: — Нет. Слово вышло негромким, но в амбаре его услышали все. Крейц повернулся. — Что? Лешек стоял бледный, с рукой на рукояти меча, но не вытаскивал его. — Это не одно и то же. Семен посмотрел на него с ужасом и удовольствием одновременно. — Брат Лешек… — Она ведьма, — сказал Лешек. — Да. Но она лечила. Они сами сказали. Крейц молчал. Лешек сглотнул. — Может, ребёнок умер от воды. Может, она правда пыталась… — Ведьма, которая лечит, — сказал Крейц тихо, — опаснее ведьмы, которая проклинает. Радек почувствовал, как в груди что-то холодно щёлкнуло. Он уже слышал эти слова. Нет. Хуже. Он сам говорил такие слова. На площади в Новиграде, перед аптекарем Вронским, который лечил кашель, ставил кости и давал капли бедным бесплатно. Тогда люди сомневались. Тогда толпа ещё помнила добро. Тогда Радек вышел вперёд и сказал, что хороший человек, служащий скверне, опаснее злого, потому что хорошему открывают дверь. Толпа поверила. Аптекарь сгорел. Радек тогда спал без снов. Теперь та же мысль стояла перед ним в чужом голосе, гладкая, правильная, вымытая до блеска. И за ней была Лада у столба. Женщины, которых она вытащила из крови. Дети, которым она вернула дыхание. Чёрная вода в миске. Мёртвый мальчик. Старый колодец, который никто не проверял, потому что колодцы не умеют кричать на костре. Хороший человек опаснее злого. Если это правда, подумал Радек, тогда добро — улика. Лешек моргнул. — Почему? — Потому что первой открывают дверь. Никто не сказал ни слова. Крейц продолжил так же спокойно: — Злую ведьму боятся. От злой ведьмы прячут детей. А к такой несут младенцев, рожениц, больных, стариков. Ей дают знать, где люди слабы. Где дом без мужчины. Где ребёнок при смерти. Где мать отдаст всё за ещё один вдох. Такая ведьма входит не через окно. Ей открывают сами. Лешек побледнел ещё сильнее. — Но если она спасает… — Тогда ей верят. — Разве это хуже? — Для скверны — лучше. Семен почти благоговейно прошептал: — Истинно. Радек смотрел на Крейца. В словах капитана была логика. Холодная, ровная, крепкая. Если не думать о том, что за этой логикой стоит девушка у столба. Если не думать о женщинах, которых она вытащила из крови. О детях, которые дышали благодаря её запрещённой руке. О том, что добро в такой логике становилось не оправданием, а отягчающим обстоятельством. Хороший человек опаснее злого. Радек сам говорил похожее про аптекаря. Толпа тогда поверила. Он тоже. Крейц подошёл к Лешеку ближе. — Ты понял? Лешек смотрел на Ладу. — Нет, капитан. Бруно тихо выругался. Нырка отвёл глаза. Крейц кивнул, будто услышал ожидаемый ответ. — Тогда поймёшь позже. Если доживёшь. Он повернулся к старосте. — Площадь готова? Староста вздрогнул. — Дрова сложили. — Масло? — Есть. — Факелы сухие? Радек вдруг почувствовал, как все взгляды на миг скользнули к нему. Старое знание. Старая роль. Крейц посмотрел на Радека. — Проверишь. Радек кивнул. — Да. Ладу вывели на площадь ближе к вечеру. Площадь была не площадью, а расширением грязной дороги между колодцем, часовенкой и домом старосты. Там уже сложили дрова. Сырые, конечно. В деревнях всё нужное всегда сырое, кроме человеческой злобы — та разгорается быстро. Дождь почти прекратился, оставив после себя холодный пар над землёй. Небо висело низко. Люди собрались вокруг: мужики с шапками в руках, женщины с детьми, старики, которые видели много смертей и всё равно пришли посмотреть ещё одну. Ладу привязали к столбу. Она не сопротивлялась. Только один раз дёрнулась, когда верёвка прошла по разбитой губе. Староста стоял рядом и шептал молитву так быстро, будто боялся, что, если замолчит, виноватым станет он. Жена мельника стояла в первом ряду. Детскую рубаху она всё ещё держала при себе, сжав так крепко, будто белая ткань могла стать костью, кожей, дыханием. Когда Лада повернула голову, женщина вздрогнула и опустила глаза. — Смотри, — сказала Лада. Женщина не посмотрела. — Смотри, — повторила Лада тише. — Ты же смотрела, когда я его держала. Мельник шагнул было вперёд, но остановился. Не из жалости. Оттого, что вокруг были люди, а люди не любят, когда чужая вина слишком похожа на их собственную. Староста зашептал молитву громче. Толпа охотно подхватила. Молитва была удобной вещью: пока человек молится, ему не надо отвечать тому, кого он ведёт к огню. Семен развернул походную книгу и начал читать. — Вечный Огонь, светоч во тьме, пожирающий ложь, очищающий скверну… Бруно проверял дрова. — Мокрые, мать их. Я говорил: масла надо больше. Нырка держал факелы под навесом. Братья Оскар и Витт стояли по краям оцепления. Лешек — чуть дальше, у старого колодца. Губа у него была разбита после короткого разговора с Крейцем за амбаром. Радек не видел удара, но видел кровь. Этого хватало. Крейц подошёл к Радеку. В руке у капитана был факел. — Ты. Радек посмотрел на огонь. — Почему я? — Потому что она спрашивала тебя. — Это причина? — Для толпы — достаточно. — А для вас? Крейц наклонил голову. — Ты устал, Заремба? — Нет. — Тогда не ищи вопросов, когда тебе дают дело. Радек взял факел левой рукой. Пламя потрескивало. Масло капнуло на землю. Запахло дымом и жиром. Жиром. Не мясом. Не кожей. Просто жиром. Пока. Семен читал громче. Толпа подхватывала отдельные слова. Не все знали молитву целиком, но слова «скверна», «очищение» и «милость Огня» люди произносили уверенно. Их легко запомнить. Особенно если они позволяют не думать о том, что у многих в домах живы дети, которых эта девка когда-то вытянула из жара. Радек сделал шаг к дровам. Лада смотрела на него. Родинка на щеке. Худые запястья, перетянутые верёвкой. Взгляд злой. Гордый. Обиженный. Детский. Непонимающий. Мирка однажды смотрела так же, когда отец наказал её за украденные яблоки, а потом сам съел одно, думая, что никто не видит. «Так нечестно», — сказала тогда Мирка. Не громко. Не плача. Просто с таким изумлением, будто только что узнала главное правило мира. Так нечестно. Радек остановился. — Эй, — сказал Бруно. — Чего встал? Семен не прекращал молитву, но глаза поднял. Крейц стоял сбоку. Спокойно. — Заремба. Радек смотрел на Ладу. Но видел не только её. Он видел Злату у столба. Видел аптекаря Вронского. Видел эльфа Иорвета, который ел черствый хлеб сломанными пальцами. Видел женщину с ребёнком у оцепления. Видел Мирку на соломенном тюфяке. Видел собственные руки в бадье. Чистые. Всегда чистые. Факел шипел в левой руке. На поясе висел меч. Добротная церковная сталь. Хорошая работа. Вечный Огонь не делал дешёвой дряни для своих псов. — Радек, — сказал Бруно уже тише. — Давай. Замёрзли все. Лада вдруг усмехнулась. Кровь на губе треснула. — Ну? — сказала она. — Или ведьмы только старые хорошо горят? Толпа загудела. — Молчи! — крикнул мельник. — Пусть говорит, — сказал кто-то. — Перед смертью все говорят. Радек не слышал их. Она ведьма. Это было правдой. Она колдовала. Чернила воду. Гасила свечи. Останавливала кровь запретной рукой. Тянула жар из детей, а потом сама лежала в лихорадке. Может быть, однажды ошиблась. Может быть, однажды не смогла. Может быть, однажды спасла того, кто не заслуживал спасения, если такие вообще бывают. Она ведьма. И факел всё равно не поднимался. Радек вдруг ясно понял: если он поднесёт огонь, то уже не сможет сказать, что не знал. Не сможет спрятаться за Гуго, за Крейца, за Вечный Огонь, за болезнь, за Мирку, за приказ. Всё это останется, да. Но рука будет его. Левая рука. С факелом. Пальцы сжались. — Заремба, — повторил Крейц. В голосе капитана не было тревоги. Пока. Радек захотел помолиться. Слова Вечного Огня пришли сами. Привычные, гладкие, затёртые, как рукоять меча. Вечный Огонь, очисти... Нет. Вечный Огонь, наставь... Нет. Вечный Огонь... Нет. Тишина. А потом в этой тишине кто-то сказал: Они сказали правду, Радослав. Радек моргнул. Площадь качнулась. Деревня, люди, дрова, Лада у столба, серое небо — всё будто отодвинулось на шаг. Звуки стали глухими, как под водой. Он слышал молитву Семена, но слова потеряли смысл. Слышал дыхание толпы. Слышал, как где-то капает вода с крыши часовенки. Слышал собственное сердце. «Она ведьма», — подумал он. Да. Голос был не громкий. Не величественный. Не как у священника, не как у Крейца, не как у отца. Сухой, усталый, почти насмешливый. Будто кто-то сидел на краю давно погасшего костра и перебирал в пальцах серую золу. «Тогда почему рука не поднимается?» Потому что правда — не приговор. Радек стоял неподвижно. Факел шипел. Положи факел. Он почти не понял слов. Положи факел, сын пепла. «Сын огня», — хотел подумать он. Голос поправил спокойно: Нет. Огонь — это то, чем они лгали. Пепел — это то, что осталось от твоей правды. — Радек? — сказал Бруно. Теперь в голосе была настороженность. Крейц сделал шаг. — Отдай факел. Отдай? Радек опустил взгляд на пламя. Сколько раз ты отдавал, Радослав? Волю. Страх. Руку. Имя. Мёртвых. Сестру. — Заткнись, — прошептал Радек. Бруно нахмурился. — Чего? Семен сбился с молитвы. Толпа зашумела громче. Крейц поднял руку, приказывая всем молчать. — Заремба. Факел на землю. Голос в голове сказал: Вот теперь он прав. Радек разжал пальцы. Факел упал в грязь. Пламя шипнуло, вспыхнуло на миг и почти погасло. На площади стало так тихо, что слышно было, как всхлипнула какая-то женщина. Лада смотрела на него широко раскрытыми глазами. Бруно шагнул первым. — Ты чего творишь, свечник? Он сказал старое прозвище. Может, хотел вернуть всё туда, где оно было понятным. Радек — новенький. Бруно — старший. Факел — в руке. Ведьма — у столба. Мир — мерзкий, но ровный. Бруно положил ладонь Радеку на плечо. — Подними. Радек посмотрел на эту ладонь. Большая. Грубая. С обломанным ногтем на среднем пальце. Ладонь, которая когда-то держала его за воротник, пока он блевал после первого допроса. Ладонь, которая хлопала по плечу после первой казни. Ладонь, которая однажды не дала Семену забрать деревянную лошадку. — Не надо, — сказал Радек. Бруно нахмурился. — Чего не надо? Поздно, — сказал голос. Радек выхватил меч. Удар вышел не красивым. Он не был похож на те удары, которым учат во дворе: шаг, разворот, кисть, плечо, дыхание. Это был удар человека, который семь лет держал внутри себя дверь и вдруг понял, что за ней не пустая комната, а давка из мёртвых. Клинок вошёл Бруно в шею сбоку, под челюстью. Не отрубил голову. Только развалил горло, рассёк жилы, вышел с другой стороны грязным блеском. Кровь ударила на Радекову руку, горячая, густая, настоящая. Бруно сделал удивлённое лицо. Он хотел что-то сказать. Может, пошутить. Может, выругаться. Может, назвать его свечником ещё раз. Получилось только мокрое хрипение. Бруно упал на колени, потом лицом в грязь. Толпа взорвалась. Кто-то закричал: — Демон! Семен выронил книгу. — Одержим! Одержим! Нырка попятился, выхватывая меч. Оскар и Витт одновременно двинулись к Радеку с двух сторон. Староста упал на задницу. Мельник бросился к дому. Женщины завизжали. Дети плакали. Лада у столба дёрнулась так сильно, что верёвка впилась ей в кожу. Лешек у колодца стоял как вкопанный. Радек смотрел на Бруно. Кровь текла по клинку к гарде. Капала на грязь. Бруно лежал лицом вниз. Его рука ещё двигалась, царапала землю, будто хотела что-то найти. Потом перестала. — Заремба, — сказал Крейц. Голос капитана прорезал шум. Радек поднял глаза. Крейц уже держал меч. Лицо его не изменилось. Только взгляд стал совсем пустым. Не злым. Пустым, как чистый лист приговора. — На колени. Радек рассмеялся. Не громко. Одним выдохом. Даже сам не понял почему. — Нет. Семен визгливо сказал: — Ведьма охмурила его! Она! Она связала его волю! Лада крикнула: — Да я связана, идиот! Кто-то из крестьян истерически засмеялся и тут же подавился смехом. Нырка шагнул к Ладе. — Убить ведьму! Радек повернулся к нему. — Тронешь — сдохнешь. Голос в голове тихо сказал: Хорошо. Угроза честнее молитвы. Нырка замер. Оскар и Витт продолжали обходить. Братья двигались слаженно. Умели брать человека клещами. Радек знал. Он сам с ними так брал других. Семен поднял книгу, будто она могла защитить лучше щита. — Братья! Скверна говорит его устами! Капитан! Лешек наконец сделал шаг. — Капитан… Крейц не обернулся. — К оцеплению. — Капитан, она… — К оцеплению. Лешек смотрел на Радека. Потом на Ладу. Потом на Бруно в грязи. — Она ведьма, — сказал он. Семен вскинул голову. — Так помоги нам! Лешек покачал головой. — Но она лечила. Тихо. Но все услышали. Семен ахнул так, будто его ударили. Нырка прошептал: — Двое… Крейц повернул голову к Лешеку. — Повтори. Лешек побледнел. Но не отступил. — Я сказал… она ведьма. Но она лечила. Это… это не одно и то же. — Ты не знаешь, что одно, а что нет, — сказал Крейц. — Да. — И всё же говоришь. — Да. На лице Крейца впервые появилось что-то похожее на сожаление. Не к Лешеку. К испорченному инструменту. — Жаль. Он двинулся быстро. Лешек не успел поднять меч. Или не захотел. Это так и осталось неясным. Крейц ударил его под рёбра, коротко, точно, почти без замаха. Церковная сталь вошла мягко, как нож в тёплый воск. Лешек схватился за клинок руками. — Кап… Крейц выдернул меч. Лешек сел в грязь, удивлённый, как человек, который хотел задать вопрос, а ему вместо ответа открыли дверь в подвал. Радек смотрел. Внутри него что-то, уже сломанное, осыпалось окончательно. Лешек упал на бок. Толпа затихла на одну чудовищную секунду. Даже Семен молчал. Крейц поднял окровавленный меч. — Кто ещё не знает разницы? Никто не ответил. Голос в голове Радека сказал: Вот твой учитель. Он всегда был честнее твоих молитв. Радек сжал рукоять меча. — Крейц. Капитан посмотрел на него. — На колени, Заремба. Последний раз. Радек шагнул через тело Бруно. — Я уже стоял. — Перед Богом? — Перед кострами. Крейц чуть склонил голову. — Значит, мало. Оскар бросился первым. Радек знал, что он бросится. Оскар всегда шёл первым, Витт — на полшага позже и левее. Их сила была в привычке. В чужой привычке тоже была слабость. Радек отступил, пропуская удар, и полоснул Оскара по предплечью. Не глубоко, но тот выронил нож. Витт ударил сбоку. Радек принял на крестовину, плечо взорвалось болью. Нырка метнулся к Ладе снова, и Радек рванулся туда, забыв о Витте. Плохое решение. Витт ударил его по спине гардой. Воздух вышибло из груди. Радек упал на одно колено. Толпа снова закричала. Семен поднял руки. — Держите! Держите одержимого! Лада дёргалась у столба, пытаясь освободить запястья. Верёвка не поддавалась. Староста полз в сторону дома. Мельник где-то выл. Бруно лежал. Лешек лежал. Дождь снова начинался. Крейц шёл к Радеку не спеша. — Вот и всё, — сказал он. Радек попытался вдохнуть. Не вышло. Голос в голове спросил: Устал? «Да», — подумал Радек. Поздно. Крейц поднял меч. И в этот момент с дороги раздался голос: — Красиво у вас тут. Все повернулись. У края площади стоял всадник. Белые волосы. Два меча за спиной. Плащ в дорожной грязи. Лицо усталое, недовольное и совершенно не удивлённое, будто он уже видел всё это раньше и хуже всего было то, что наверняка видел. Плотва рядом фыркнула и мотнула головой. Всадник окинул взглядом площадь: связанную девушку, мёртвого Бруно, умирающего Лешека, Радека на колене, Крейца с мечом, охотников, толпу, сырые дрова, факел в грязи. — Я, — сказал Геральт из Ривии, — кажется, не вовремя. Крейц не опустил меч. — Ведьмак. Это дело Церкви. Геральт слез с лошади. — Заметно. Где Церковь, там обычно кто-нибудь связан, кто-нибудь орёт, а кто-нибудь объясняет, что так надо. Семен нашёл голос: — Не вмешивайся, мутант! Здесь очищение! Геральт посмотрел на дрова. — Сырые. Бруно в грязи уже не двигался. Лешек ещё дышал. С хрипом. Радек поднял голову. Геральт посмотрел ему в глаза. И увидел там безумие. Не буйное. Не пьяное. Не радостное. Тихое, глубокое, с ровной поверхностью, под которой что-то огромное уже ушло ко дну. Потом ведьмак посмотрел на Ладу. Потом на факел. Потом снова на Радека. Потом его взгляд скользнул ниже. К Лешеку. Парень лежал у колодца, прижимая ладони к животу. Между пальцами темнела кровь. Он ещё дышал — коротко, жадно, с удивлением, будто смерть оказалась не тем, чему учили на проповедях. Геральт посмотрел на Крейца. Не спросил. Иногда на площади и без вопросов всё было написано достаточно крупно. — Ты её защищаешь? Радек попытался ответить. Горло не слушалось. Голос в голове сказал: Скажи мало. Мало труднее испачкать. — Да, — выдохнул Радек. Семен вскрикнул: — Она ведьма! Геральт посмотрел на Ладу внимательнее. Лада, связанная, окровавленная, с родинкой на щеке и глазами, полными злости, сказала: — Да. Геральт помолчал. — Портит скот? Жрёт младенцев? Летает по ночам на мельнике? — Лечу, — сказала Лада. — Плохо, видать. Геральт кивнул. — Бывает. Крейц сказал: — Она признала колдовство. — Слышал. — Закон на нашей стороне. Геральт посмотрел на факел в грязи. — Закон часто там валяется. Особенно после дождя. Крейц впервые сжал губы. — Ведьмак, отойди. Геральт вытащил меч. Не торопясь. — Я зашёл выпить. Семен вскрикнул: — Убирайся! Геральт вздохнул. — А вы, как обычно, всё испортили. Крейц понял первым. — Взять обоих. И площадь сорвалась в резню.