Сепсис

      Бруно не отступается от принятого решения. Удивительно дело, учитывая, что за прошедшую учебную неделю она пересмотрела всё, где фигурировал «Человек-паук» и испытала приступ паники, от которого едва не выпала из окна. Благо, спасла выросшая скорость реакции.       К настолько большой ответственности она была не готова. Мягко говоря. Но отказываться от намеченного пути не захотела, успокоив себя тем, что наличие у неё паутины, не означает существование «мстителей», «песочных людей», «Октавиусов» и прочих спутников «Паучих приключений». Кроме того, она не будет лезть никуда. Она просто будет помогать полиции, разруливая бытовые дела, типа воров в ювелирном магазине или приставучих хулиганов с ножами в толстовках.       Очень надо. Она, вон, чуть из окна случайно не выпала. Какая ей роль в спасении города, страны или планеты?       Вот именно.       Бруно успокаивает себя этим и продолжает подготовку. Следующим на этапе — костюм, который она уже заказала на маркетплейсе. Чёрный, эластичный. И, похоже, немного маленький. Но это не критично. Также заказала краски по такого типа ткани и начала творить в тот же вечер, имея в запасе целые выходные.       Заканчивает через два часа и результатом оказывается более, чем довольна. Костюм получается что надо. Чёрный, с большим, схематичным пауком на спине и с тремя яркими полосами на длинных рукавах и штанинах, у запястья и у щиколоток. Стильный, яркий, но не раздражающий. Красивый. Бруно очень нравится.       А потом она переводит взгляд на гостинную.       На уборку уходит ещё почти три часа, и из ванной после Бруно выходит только в сумеречной темноте. Несмотря на открытые окна, в квартире чувствуется запах краски, но это, решает Бруно, надевая футболку и открывая холодильник, не очень плохо. Наоборот, даже приятно. У Бруно странные вкусы в запахах, и они не изменились. Уж они-то не изменились.       Бруно берёт суши, которые заказала в обед, и садится на стул у окна, наблюдая за вечерним пейзажем. Она последнюю неделю часто так делает. Заказывает суши, садится у окна и смотрит, будто в экран телефона. Странная привычка, на взгляд Бруно, но приносит успокоение, помогает уснуть. Бруно сейчас, кстати, ложится раньше. Не на час или два, а на целых четыре.       Если раньше она могла спокойно досидеть до трёх часов ночи и застать первые признаки рассвета, то сейчас ложится максимум в двенадцать. И то редко. За шесть дней всего один раз. И то, в понедельник, когда спасла девушку и помогла полиции. В основном, засыпает в одиннадцать вечера.       Просыпается, правда, в шесть утра, но почему-то это наоборот бодрит. Она успевает поделать свои дела до школы. Подумать. Вспомнить. Помечтать. И записать особо важные мысли. А важные особенно — такие, например, как закончить школу экстерном — обвести множеством кружочков.       И больше нет бессоницы. Больше нет кошмаров. Бруно спит спокойно и не просыпается в темноте, жадно глотая ртом воздух. Ей, правда, реже снятся сны. Но те, которые снятся, всегда непонятные, незнакомые и будто бы чужие. В основном это силуэты, вереница силуэтов, которые лишь иногда обретают достаточную чёткость, чтобы можно было хоть что-то определить.       Иногда это женщина. Иногда это мужчина, стоящий к ней спиной. Его почему-то Бруно выделяет чётко. Может, потому что у него красивые широкие плечи? Или потому что его фигура мрачная, вызывающая тревогу?       Бруно не знает, и особо не думает, потому что силуэтные сны остаются фактами спустя уже пять минут после пробуждения. Просто иногда видит эти сны и спрашивает себя мимолётным вопросом: Увидит ли она что-нибудь новое? Подробности? Или вновь проспит всю ночь, выключившись из всех возможных реальностей?       Хоть Бруно, по большей части, всё равно. Она просто ест свои суши, просто смотрит на тёмные улицы. Просто живёт, с нетерпением ожидая день, когда станет супергероем. Пока что она только осваивается. После школы на час-два Бруно выходит из привычного ритма и путешествует по улицам Нью-Йорка, забираясь на крыши, прилепляя паутину к стенам. Иногда прилепляя себя практически намертво. Иногда обдирая локти. Но ощущая успех в своих начинаниях. Паутину получается выпускать по одному желанию. И тело стало более ловким и подвижным, несмотря на то, что одновременно с этим приобрело размеры и тяжесть. И мысли не так часто плутают. И зрение до сих пор такое хорошее, что хочется хихикать и называть себя птицей.       Бруно и хихикает. Ослабляя хватку на палочках и чувствуя, как последнее суши падает на колено, плюхаясь туда с разочарованным «шмяк», скатываясь по коже на пол. Бруно поджимает губы. Но вздыхает, четыре-семь-восемь, и быстро всё убирает. Так, дыша на четыре-семь-восемь, жить легче.       Бруно ложится в кровать в пол одиннадцатого вечера с мыслью, что завтра, уже завтра она будет совершать великие дела. Великие для неё. И для тех, кого она спасёт. Сон приходит быстро. Бруно даже не успеет поймать этот момент. И сняться ей вновь странные хаотичные образы, которые не откладываются в памяти.

***

      И всё же быть человеком-пауком — классно. Бруно не может не признать это после двух недель новой «работы» и целых пяти разделённых с полицией дел.       Причём, Бруно больше нравится наблюдать за тем, как офицеры разбираются с пойманными преступниками, чем непосредственно ловить их. Нет, в этом тоже есть что-то особое, цеплящее, «элемент погони», как говорят в одной из программ, которые Бруно ставит на фон во время бытовых дел. Когда цель прямо перед тобой, и целый мир будто бы пропадает, когда вместо тебя остаются только инстинкты, только тело, подстрекаемое к действию бешенным биением сердца… Да, в этом много чего есть, но больше Бруно всё равно любит стоять на крыше и наблюдать за тем, как полицейские разбираются с замотанными в паутину преступниками.       Пойманные ею, ею же замотанные. Её руками, её паутиной, поэтому иногда криво, но всегда так, чтобы не могли сбежать. Любит смотреть, как их запихивают в патрульные машины. Любит тихо смеяться, когда после офицеры протирают липкие после паутины руки и иногда приклеиваются ладонями к одежде. И самое главное, самое главное, знать, что она поймала их, обезврдила, и полиция — неотъемлемое доказательство её победы… Ценнее всего. Знать, что она справилась, понимать это, тяжело дыша после стычки. Ценнее всего.       В этом Бруно уверенна на все сто процентов.       В отличие от того, что ей делать дальше. Она ведь общается с Полли, общается (последнюю неделю) со школьным психологом после просьбы от миссис Калловей посетить его, говорила с капитаном, когда он нанёс ей очередной капитанский визит. И все говорят, что она выглядит старше своих лет. Как ученица колледжа. И другие одноклассники тоже начинают шутить, что никогда раньше не замечали, что «неудачница Бруно» старше их на десять лет. Она больше не вписывается в статус пятнадцатилетней школьницы ни внешне, ни (что удивительно в первую очередь) ментально.             Бруно не может игнорировать изменения в своих вкусах, в своих мыслях. Игнорировать то, что стала серьёзнее. Груснее. Перестала видеть цвета и яркость в том, что раньше казалось цветным, ярким и беззаботным.       Бруно не знает, что именно с ней случилось после укуса того паука. В комиксах и фильмах об этом не сказано ни слова. Везде Питер Паркер, с каким бы злом не сражаясь, в каких бы испытаниях не участвуя, оставался подростком, который обязательно шёл дурачится со своими друзьями, жаловался на обилие уроков и интересовался тем, чем обычно интересуются подростки. Он внезапно не становился старше, не переставал любить то, что любил, не ловил себя на мысли, что большая часть его поведения — глупая трата времени. Питер Паркер всегда оставался счастливым, не искал быстрый дофамин в сушах и сигаретах, не использовал в своей обычной жизни научные определения. В отличие от неё.       Бруно тоже уверена в этом на все сто процентов.       Наблюдает, как патрульная машина трогается с места и скрывается за поворотом. Снимает маску, которая опять съехала и едва не открыла её лицо. Маска — единственная настоящая проблема её костюма.       Но не столь существенная, и это не может не радовать. Хотя бы этот вопрос не так тяготит её. Бруно вздыхает, поводя рукой по взмокшим волосам.       Ладно, она справится. И с маской. И со школой. И с этим. Она, в конце концов, супер-герой.       С вечно ободранными локтями и коленями, но кому это важно?..

***

      Мать, увидев Бруно через стекло, кривится. Указывает на телефон, и Бруно обыденным движением берёт трубку.       — Ты выглядишь так, будто засунула в жопу пару дынь, — начинает мать, и голос её ещё более сиплый, чем Бруно помнила. Бруно вздыхает. Кажется, в один из таких визитов ранее она не выдержала. Вспылила так, что вмешалась охрана. Но сейчас Бруно взрослее. Собраннее. Бруно — супер-герой. Не надо поддаваться на провокации. — И выглядишь, так будто тебя сбили.       Сиплый голос смеётся, и в этом приглушенном смехе на мгновение проскакивает что-то высокое, истеричное. И смех обрывается также внезапно, как начался. Бруно не знает, почему. Не хочет спрашивать.       — Ты как? — интересуется вместо этого, пристально смотря на женщину за стеклом. Женщина за стеклом — её мать, которую Бруно воспринимает на уровне стартовых установок, абсолютно не испытывая тоски, любви, жалости или злости по отношению конкретно к ней. — Уж точно выгляжу лучше тебя, — начинает сипло женщина и усмехается криво. — Ты где за месяц разжиреть успела? Выглядишь, как свинья.       Бруно сжимает зубы почти до скрипа эмали, но улыбается уголками губ.       — Нервничала, наверное. Потому что, знаешь, у меня есть шансы закончить школу экстерном.       На мгновение в трубке тишина, и лишь пристальный, не доверчивый взгляд сверлит её. Наконец, спустя шесть секунд, мать говорит с иронией.       — У тебя? Экстреном? Не смеши меня.       — Экстерном, мама. Экстерн, — поправляет Бруно.       — Не поправляй меня, маленькая сучка! Я мать, я знаю лучше. А ты, я вижу, совсем перестала меня уважать. Я, между прочим, даю тебе чёртовы деньги! Работаю здесь! Ради того, чтобы ты растила жопу! — Мама заводится, повышает голос. Раньше Бруно обязательно бы затрясло, но сейчас нет ничего. Никаких эмоций.       — Ох, да. Твоих денег вполне хватает, чтобы оплатить школьные обеды, — парирует Бруно, хотя не испытывает такого желания. Слова вылетают сами. Как всегда. Лицо матери покрывается пятнами. Она ощутимо цепляется пальцами в трубку и вот-вот устроит истерику. Как всегда, когда Бруно упоминает в споре запретную тему. — Но ладно, мамочка, мне надо идти. Было приятно поговорить.       Бруно встаёт, но успевает в трубке полный яда голос матери:       — Возможно, мне стоит давать тебе меньше. Лишний вес — прямой путь на свиноферму.       Бруно вешает трубку и выходит из комнаты. Женщина-офицер останавливает её за порогом, ласково берет за руки тёплыми руками.       — Она тебя любит, милая. Каждая мать любит своего ребёнка.       Бруно улыбается в ответ, но улыбка — лишь дань вежливости и хорошему тону.       — Да. Спасибо.       — Тебя подвезти? — спрашивает женщина, кажется, с искренним участием. Бруно спешно мотает головой.       — Нет, спасибо. Я хотела зайти к подруге.       Женщина смотрит на неё, чуть прищурившись, но кивает.       Бруно выходит из здания тюрьмы и быстро-быстро, едва ли не бегом, идёт к перекрёстку, чтобы там, протиснувшись между старых ветхих зданий, улететь как можно дальше.       Неожиданные слёзы, сильные, солёные, раздражающие глаза, душат, когда она летает над городом, цепляясь за стены и столбы автоматически, не котролируя. Ветер быстро сушит их, но слёзы всё идут и идут, и Бруно не может понять их причину.       Сколько бы не старалась, сколько бы не думала.       Наконец, она добирается до района небоскребов и забирается на крышу одного из них. Там тихо и спокойно, там можно обнять колени руками и плакать, сколько хочется. Слёзы льются потоком, но мыслей парадоксально нет. Просто плохо так, будто её поездом проехали, а причин найти никак не получается. Найти, сконцентрироваться на них. Ничего из этого. Только плакать, плакать, плакать.

***

      Бруно приходит в себя через непонятное количество времени от РЁВА, достигшего, кажется, даже её желудка. Вскакивает на ноги, падает, обдирая едва поджившие царапины на ладонях. Достаёт из сумочки маску и стягивает одежду чуть ли не на бегу, потому что костюм уже на ней, уже под водолазкой и джинсами, как вторая кожа.       Рёв явно животного происхождения. И, боже, тварь, которая ревела, реально опасна.       Бруно не успевает обдумать, почему вообще пускается по следу, как услывший сигнал к старту забега марафонец. Тело движется само, рассекая воздух, проносясь между домами, пересекая кварталы и улицы. Может, из-за этого, из-за полного автоматизма, Бруно не врезается в стены и пребывает на нужное место за считанные секунды?       Ныряет в здание через разбитое окно и замирает.       Это динозавр. Огромный, черт возьми, динозавр.       — Почему не Ти-рекс?! — Восклицает Бруно также автоматически, и доисторическое чудовище разворачивается к ней, явно возмущенное. Под его массивными ногами бегают люди, но их крики кажутся чертовски отдаленными. — Почему трицератопс?!       Возмущается Бруно громче, уверенная в том, что тварь не понимает английский, но разбирает интонации. Перелетает на другую балку, прикидывая, как обезвредить эту махину так, чтобы всё здание — музей естественных наук, если судить по разбитым витринам и плакатам, не рухнуло.             Динозавр поворачивает рогатую голову в такт её движениям и машет длинным, мясистым хвостом, разрушая стены. Как разозлённая собака.       Бруно продолжает скакать по балкам, выискивая нужный угол. Связать его можно. Связать, удержать. Но нужно сделать так, чтобы он не смог ни упасть, ни топнуть двумя лапами одновременно, иначе пол просто-напросто обрушится, не выдержав огромной силы. Идея висит в воздухе, осязаемая почти физически, но Бруно не может нащупать её. Перескакивает с балки на балку. Бьется носом о стойку, к которой подвешен телевизор.       Видит звездочки, падает, но успевает выпустить паутину, зацепиться за балку. И повиснуть крайне неудачно перед самой мордой динозавра.       — Почему Трицератопс? — повторяет она также громко. Динозавр раскрывает пасть, чтобы, вероятно, сожрать её.       И Бруно не думает. Просто стреляет паутиной в огромную цель, сцепляя практически намертво нёбо и длинный язык. Трицератопс пару секунд смотрит на неё, как на самое глупое существо во вселенной, посчитавшее, что может справится с гигантом какой-то паутиной, а потом пытается открыть пасть шире. Не добившись успеха, он будто бы встаёт в стойку, и глубоко в его глотке начинает формироваться какая-то сфера.       — Потому что ты стреляешь огнём?! — кричит Бруно, но ни огня, ни какой-либо другой силы из пасти не вылетает. Мешает паутина.       Не успевает Бруно победно вскрикнуть, как трицератопс наставляет на неё рога и по-бычьи копает пол (плитка разлетается, как кусочки земли) и явно готовится убить её.       Бруно пытается подтянуться, раскачаться, но то ли она, запустив паутину вслепую, взяла неудачный угол, то ли что-то мешает ей. Она просто крутится туда-сюда, как маятник, как чёрно-красная тряпочка. И готовится.       Трицератопс наступает с неотвратимостью экзаменов и кризиса среднего возраста.