SITVOL/Solstice in the village of Lee

Ночь над деревней Ли была не просто ночью. Она была живым существом, дышащим, пульсирующим, наполненным тысячами звуков и запахов. Она окутывала мир своим бархатным одеялом, сотканным из тьмы и серебра, из шёпота ветра и стрекотания сверчков, из далёкого лая собак и тихого шелеста листьев. Луна стояла в зените, огромная и бледная, как старая монета, забытая на чернильном небе. Она разбрасывала по земле осколки серебряного света, которые дрожали на мокрой траве, на листьях яблони, на старых досках скамьи, на лицах двух людей, которые сидели так близко, что могли слышать дыхание друг друга. Этот свет был бледным, почти призрачным, и он делал всё вокруг немного волшебным, немного нереальным, словно они оказались в старом чёрно-белом фильме, где единственными цветами были тени и блики, а единственными звуками — шёпот их сердец. Где-то вдалеке стрекотали сверчки — тысячи, миллионы маленьких музыкантов, которые играли свою бесконечную ночную симфонию. Их треск смешивался с шелестом листьев, с тихим дыханием ветра, с далёким лаем собаки где-то на окраине деревни, с журчанием воды в старом колодце. Эти звуки создавали особую атмосферу — уютную и тревожную одновременно, как колыбельная, которую поют перед бурей, как музыка, которая звучит перед тем, как мир перевернётся. Воздух был влажным после недавнего дождя, тяжёлым и прохладным, и пахло мокрой землёй, травой, цветами жасмина и ночной фиалки. Этот запах был таким знакомым, таким родным, что Феликс чувствовал, как его сердце сжимается от боли. Но этот запах смешивался с запахом крови, которая капала с руки Хёнджина, падая на его джинсы, на траву, на старые доски скамьи. Кровь была тёмной, почти чёрной в лунном свете, и она растекалась по ткани, оставляя влажные, липкие пятна, которые быстро остывали на ночном воздухе. Запах крови был резким, металлическим, и он контрастировал с нежным ароматом цветов, создавая странное, тревожное сочетание — жизнь и смерть, боль и красота, тьма и свет. Этот запах проникал в сознание Хёнджина, напоминая ему о том, что он сделал с собой, о том, как он пытался заглушить свою внутреннюю боль физической. Яблоня наклонялась над ними, как старая мудрая женщина, которая видела столько влюблённых и столько разбитых сердец, что уже перестала удивляться. Её ветви тянулись к небу, усыпанные маленькими зелёными яблоками, которые ещё не созрели, но уже пахли летом и надеждой. Листья шелестели на ветру, и этот шёпот казался древним, как сама земля, и он рассказывал истории о любви, о боли, о том, как важно быть честным с собой. Где-то в кроне дерева пряталась птица, которая тихонько переливалась, словно убаюкивая мир своей колыбельной. Хёнджин сидел на скамье, его тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Его рука была разбита в кровь — костяшки содраны до мяса, кожа висела лохмотьями, обнажая розовую плоть и белые сухожилия. Кровь сочилась из ран, капала на его джинсы, на старые доски скамьи, на траву, которая под ним начала темнеть и сворачиваться. Но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты — той самой пустоты, которая разверзалась в его груди каждый раз, когда он смотрел на Феликса и понимал, что не может быть с ним. Эта пустота была холодной и глубокой, как бездонный колодец, и она засасывала его, лишала сил, заставляла делать глупые, жестокие вещи, которые он потом ненавидел в себе. Но сейчас он не думал о боли. Он не думал о крови. Он не думал о том, как он будет объяснять свои раны завтра утром, или о том, что скажет Чан, или о том, как Минхо будет смотреть на него с подозрением. Он думал только о Феликсе, который сидел рядом, так близко, что он чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание, вдыхал его запах. Феликс смотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Хёнджин готов был провалиться сквозь землю. Его золотистые волосы светились в лунном свете, как нимб, как маленькое солнце, которое застряло в ночи. Его глаза — большие, тёмные, влажные от слёз — блестели, как драгоценные камни, как два океана, в которых можно было утонуть. Его губы — полные, розовые, слегка приоткрытые — дрожали от холода, от волнения, от той боли, которую он чувствовал. Его шея — тонкая, изящная, с бьющейся жилкой, которая пульсировала в такт его сердцу — была открыта для поцелуев, для укусов, для ласки. Хёнджин хотел коснуться её. Он хотел оставить там следы своих губ, своих зубов, своей любви. Он хотел сделать Феликса своим — навсегда, целиком, без остатка. Он хотел прижать его к себе, вжаться в его тело, почувствовать его кожу, его дыхание, его сердцебиение. Он хотел забыть обо всём — о своей ненависти к себе, о своём страхе, о своей гордости. Он хотел просто быть с ним. Он хотел впитать его в себя, как губка впитывает воду, чтобы заполнить ту пустоту, которая разъедала его изнутри. Но он не мог. Он был слишком сломлен, слишком напуган, слишком погружён в свою собственную тьму. Он боялся, что если прикоснётся к Феликсу, то уже никогда не сможет отпустить. Он боялся, что его чувства поглотят его целиком, уничтожат ту последнюю стену, которая ещё держала его на плаву. Он боялся, что он недостаточно хорош для Феликса. Что он не заслуживает его. Что он просто жалкий, сломленный человек, который не может принять себя таким, какой он есть. Он боялся, что его любовь разрушит всё, что у них есть. — Прости меня, — сказал он снова, и его голос был хриплым, как будто он проглотил стекло. Он звучал глухо и надломленно, как старая гитара с порванными струнами. — Я не знаю, что на меня нашло. Я просто... я не могу справиться с этим. Я не могу справиться с тем, что я чувствую к тебе. Я не могу справиться с тем, что я хочу тебя так, что это сводит меня с ума. Я не могу справиться с тем, что я не могу быть с тобой. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самых глубин своей израненной души, из того места, где хранились все его страхи и сомнения. Его голос дрожал, срывался, и он сжимал зубы, пытаясь удержать слёзы, которые снова начинали душить его. Он смотрел на Феликса, и в его взгляде было столько отчаяния, что оно могло заполнить целый океан. Феликс молчал. Он смотрел на руку Хёнджина, на кровь, которая капала на его джинсы, оставляя тёмные, почти чёрные пятна на светлой ткани. Каждая капля была как удар ножом, как маленькая смерть, которая происходила у него на глазах. Его сердце сжималось от боли, и он чувствовал, как его собственная кровь закипает от гнева и от любви одновременно. Он хотел злиться на него. Он хотел кричать на него. Он хотел ударить его за то, что он сделал. Он хотел заставить его почувствовать ту же боль, которую чувствовал сам, когда смотрел, как Хёнджин целует другую девушку. Но он не мог. Он видел, как Хёнджин страдает, и это было важнее его злости. Он видел, как Хёнджин борется с собой, как он пытается справиться с тем, что не может принять, и это разрывало его душу. Он видел, как Хёнджин сжимает кулаки, как его плечи напряжены, как его дыхание прерывистое. Он видел всё. Он чувствовал всё. И он знал, что сейчас не время для гнева. Сейчас время для того, чтобы быть рядом. — Пойдём в дом, — сказал он тихо, и его голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как осиновый лист на ветру. — Нужно обработать твою руку. Мы не можем оставить это так. Ты потеряешь слишком много крови. Хёнджин кивнул, не говоря ни слова. Он встал, и его ноги чуть не подкосились от слабости. Он чувствовал себя так, будто его выпотрошили, оставив только пустую оболочку, которая двигалась на автомате. Он последовал за Феликсом в дом, и каждый шаг давался ему с трудом, как будто он шёл по раскалённым углям. Его тело дрожало, и он чувствовал, как его руки начинают трястись от усталости и боли, которая наконец начала пробиваться сквозь пелену. Они прошли через гостиную, где уже никого не было — все разошлись по своим комнатам, устав от долгого дня. Тишина в доме была почти осязаемой, как густой туман, который окутал всё вокруг. Только старые половицы скрипели под их ногами, нарушая эту хрупкую тишину, и их скрип казался слишком громким, почти оглушительным. Где-то вдалеке слышалось тиканье старых часов, монотонное и убаюкивающее, но оно звучало как насмешка, как напоминание о том, что время идёт, что они не могут стоять на месте вечно. Они поднялись на второй этаж, и Феликс провёл его в свою комнату. Он не хотел идти в ванную, где было слишком холодно и казённо, где стены были выложены белым кафелем, а зеркала отражали их уставшие лица. Он хотел, чтобы Хёнджин был рядом. В его пространстве. В его мире. — Садись на кровать, — сказал он, указывая на свою кровать, которая была застелена светлым одеялом с рисунком маленьких полевых цветов — ромашек и васильков, которые напоминали о лете. — Я сейчас принесу аптечку. Хёнджин послушно сел на край кровати, и его руки безвольно упали на колени, как у сломанной куклы. Он чувствовал себя чужим в этой комнате, в этом пространстве, которое принадлежало Феликсу. Везде были его вещи — его запах, его книги на тумбочке, его футболка, которая висела на спинке стула, его фотографии на стенах. Он чувствовал себя здесь, как в святилище, и это было одновременно уютно и невыносимо. Комната была маленькой, но уютной. На стене висели плакаты, на подоконнике стояли горшки с цветами, и отовсюду пахло Феликсом — сладким, тёплым, летним запахом, который преследовал Хёнджина каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул этот запах, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, как его тело начинает дрожать от желания. Феликс вернулся через минуту с аптечкой в руках. Она была старой, потёртой, с красным крестом на крышке — такая была у каждого дома. Он сел рядом с Хёнджином, и их колени почти соприкасались. Он открыл аптечку, достал перекись, бинт, вату, пластырь и ножницы. Его руки дрожали, но он старался не показывать этого. Он чувствовал, как его тело начинает гореть от близости Хёнджина, как его сердце бьётся быстрее, как его дыхание становится прерывистым. — Дай руку, — сказал он, и его голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь. Он не просил — он требовал. В нём была сила, которую Хёнджин не замечал раньше. Хёнджин протянул ему руку, и Феликс взял её в свои ладони. Его пальцы были тёплыми, мягкими, и они касались разбитой кожи Хёнджина с такой нежностью, с такой осторожностью, как будто он держал в руках самое дорогое, что у него было. Он поднёс её к свету, который падал от старой лампы на тумбочке — жёлтого, тёплого, уютного света, который делал всё вокруг немного сказочным. Он увидел разбитые костяшки, кровь, которая уже начала сворачиваться и превращаться в тёмные корки, и глубокие царапины, оставшиеся от ударов о стену. Он увидел, как кожа была содрана до мяса, как виднелись сухожилия, и его сердце сжалось от боли. Его глаза наполнились слезами, но он не позволил им пролиться. — Зачем ты это сделал? — спросил Феликс, и его голос дрогнул. Он смотрел на руку Хёнджина, но не видел её — он видел только боль, которую Хёнджин причинял себе каждый раз, когда не мог справиться со своими чувствами. — Зачем ты разбил руку? Зачем ты делаешь себе больно? Хёнджин молчал. Он смотрел на Феликса, на его руки, которые касались его руки, и чувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Он не знал, что ответить. Он не знал, как объяснить, что боль физическая была легче, чем боль в душе. Что каждый удар о стену был попыткой заглушить ту боль, которая разрывала его изнутри. Что каждый раз, когда он ударял, он представлял, что это его сердце разбивается о камни. — Я не знаю, — ответил он наконец, и его голос был глухим, как будто он говорил из-под воды. — Я просто... я не мог справиться с этим. Я не мог справиться с тем, что ты не ревнуешь. С тем, что тебе всё равно. С тем, что я для тебя никто. С тем, что я не могу быть с тобой. С тем, что я не могу быть тем, кого ты хочешь. Феликс остановился на мгновение. Его пальцы замерли на руке Хёнджина, и он поднял глаза. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё — боль, любовь, страх, надежда, гнев. В глазах Феликса была такая глубокая, всепоглощающая боль, что Хёнджин почувствовал, как его сердце сжимается. — Ты думаешь, мне всё равно? — спросил Феликс, и его голос дрожал, как дрожат листья на ветру. — Ты думаешь, я не страдаю, когда ты смотришь на меня и отворачиваешься? Когда ты избегаешь меня? Когда ты целуешь другую? Ты думаешь, я не плачу по ночам, думая о том, что ты ненавидишь меня? Что я для тебя никто? Хёнджин не мог дышать. Он смотрел на Феликса, на его глаза, которые наполнились слезами, и чувствовал, как его сердце разрывается на мелкие кусочки, как стекло, которое разбивается вдребезги. — Прости меня, — прошептал он. Его голос был едва слышен, и в нём было столько боли, что она могла бы заполнить целый океан. — Я не хотел делать тебе больно. Я просто... я не знал, как справиться с этим. Я не знал, как сказать тебе, что я люблю тебя. Я не знал, как быть с тобой. — Но ты сделал, — ответил Феликс, и его голос стал твёрже, хотя в нём всё ещё слышалась дрожь. — Ты сделал мне больно, Хёнджин. Очень больно. Ты не представляешь, как мне было больно смотреть на это. Как мне было больно видеть, как ты целуешь другую. Феликс снова опустил глаза и начал перевязывать его руку бинтом. Он взял вату, смочил её перекисью и аккуратно начал очищать рану. Перекись зашипела, и Хёнджин вздрогнул, но Феликс не остановился. Он продолжал обрабатывать рану, его пальцы двигались уверенно и аккуратно, но в них чувствовалась дрожь. Он чувствовал, как его тело начинает гореть от близости Хёнджина, как его сердце бьётся быстрее, как его дыхание становится прерывистым. — Больно? — спросил он, не поднимая глаз. Его голос был мягким, почти нежным. — Нет, — ответил Хёнджин. — Ты не можешь сделать мне больно, Феликс. Ты никогда не мог. Хёнджин смотрел на его руки, на то, как они касались его кожи, и чувствовал, как его тело начинает гореть. Каждое прикосновение Феликса было как электрический разряд, который проходил через всё его тело, оставляя за собой дорожку мурашек и жара. Он чувствовал, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его сердце колотится где-то в горле. Он хотел прикоснуться к нему, хотел обнять его, хотел прижать его к себе и никогда не отпускать. — Феликс, — сказал он тихо. — Что? — не поднимая головы, спросил Феликс. Он продолжал перевязывать его руку, наматывая бинт вокруг разбитых костяшек, но его движения замедлились. — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин, и его голос был полон отчаяния, полон той боли, которую он носил в себе так долго. — Я люблю тебя так, что готов умереть. Я люблю тебя так, что ненавижу себя за это. Я не хочу тебя ненавидеть. Я хочу любить тебя. Я хочу быть с тобой. Я хочу касаться тебя. Феликс остановился. Он поднял глаза, и их лица оказались в миллиметре друг от друга. Он смотрел на Хёнджина, на его глаза, на его губы, на его сбитое дыхание. Он чувствовал его дыхание на своём лице — тёплое, прерывистое, пахнущее кофе и мятой. Он чувствовал его запах, его тепло, его близость. И это было невыносимо. — Ты меня ненавидишь? — спросил Феликс, и его голос был тихим, почти шепотом. Он звучал так, как будто он боялся услышать ответ. Хёнджин сглотнул. Его кадык дернулся, и он почувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на Феликса, на его глаза, которые были полны надежды и страха одновременно. Он хотел сказать «нет». Он хотел сказать «я люблю тебя». Но слова, которые вырвались из его горла, были другими. Они были честными, жестокими, такими, какие он носил в себе всё это время. — Больше, чем жизнь, — ответил он, и его голос был хриплым, как рычание. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. За то, что ты заставил меня чувствовать. За то, что ты разрушил мою защиту. За то, что я не могу дышать без тебя. За то, что я хочу тебя так, что это физически больно. За то, что я вижу тебя во сне и наяву. За то, что я хочу касаться тебя каждую секунду. За то, что я хочу целовать тебя везде. За то, что я хочу быть в тебе. Феликс не мог дышать. Он смотрел на Хёнджина, в его глаза, и чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Каждое слово Хёнджина проникало в него, как огонь, который сжигал всё на своём пути. Он чувствовал, как его тело горит от желания, как его кровь закипает, как его дыхание становится прерывистым. — Ты ненавидишь меня? — переспросил он, и его голос дрожал. — Да, — ответил Хёнджин, и его голос стал ещё тише, ещё хриплее. В нём не было злости — только боль и отчаяние. — Я ненавижу тебя за то, что ты — моя одержимость. Я ненавижу тебя за то, что я вижу тебя во сне и наяву. Я ненавижу тебя за то, что я хочу касаться тебя каждую секунду. Я ненавижу тебя за то, что я хочу целовать тебя так, чтобы ты забыл своё имя. Я ненавижу тебя за то, что я хочу быть внутри тебя, чувствовать тебя, слышать твой голос, когда я делаю тебе больно и приятно одновременно. Я ненавижу тебя за то, что я люблю тебя. Феликс смотрел на него, и его дыхание стало прерывистым. Он чувствовал, как слова Хёнджина проникают в него, как его кровь закипает, как его тело начинает гореть от желания. Он хотел ответить, но не мог. Его голос застрял в горле, и он просто смотрел на Хёнджина, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле. Его руки дрожали, его тело тряслось, и он чувствовал, как его пальцы впиваются в плечи Хёнджина, притягивая его ближе, ещё ближе. Хёнджин не выдержал. Он наклонился и прижался губами к шее Феликса. Он вдыхал его запах, его кожу, и чувствовал, как его тело начинает дрожать. Его губы касались кожи Феликса, оставляя влажные следы, и он чувствовал, как Феликс вздрагивает от каждого его прикосновения. Он двигался медленно, намеренно, оставляя дорожку поцелуев от ключицы до уха, и каждый раз, когда его губы касались кожи Феликса, он чувствовал, как Феликс вздрагивает, как его дыхание становится более прерывистым. — Ты пахнешь так, как пахнет лето, — прошептал он в его кожу. Его голос был низким, хриплым, почти интимным. — Ты пахнешь свободой. Ты пахнешь домом. Я ненавижу тебя за это. Я ненавижу тебя за то, что я хочу быть в тебе. Я хочу целовать тебя везде. Я хочу касаться тебя так, чтобы ты дрожал. Я хочу сделать тебя своим. Феликс закрыл глаза. Он чувствовал, как губы Хёнджина касаются его шеи, как его язык проходит по коже, оставляя влажную дорожку. Он чувствовал, как его дыхание обжигает кожу, как его зубы прикусывают мочку уха, заставляя его вздрогнуть. Он чувствовал, как его тело реагирует на каждое прикосновение, как его кровь закипает, как его сердце колотится быстрее. — Хёнджин, — прошептал он. Его голос был полон желания, и он не мог его контролировать. — Мы не можем... они могут проснуться... — Мне всё равно, — ответил Хёнджин, отрываясь от его шеи. Он смотрел на Феликса, и его глаза горели, как два уголька. — Мне всё равно, кто увидит. Я устал скрывать. Я устал бояться. Я хочу тебя, Феликс. Я хочу тебя сейчас. Феликс открыл глаза. Он смотрел на Хёнджина, на его горящие глаза, на его сбитое дыхание, на его губы, которые были влажными от поцелуев. Он чувствовал, как его тело горит от желания. Его руки дрожали, его сердце билось быстрее, и он чувствовал, как его тело тянется к Хёнджину, как магнит. — Ты не ненавидишь меня, — сказал он тихо. — Ты любишь меня. И это пугает тебя. Хёнджин сглотнул. Его кадык дернулся, и он почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Да, — сказал он, и его голос был полон эмоций. — Я люблю тебя. И это пугает меня. Потому что я никогда не любил никого так. Феликс протянул руку и коснулся его лица. Он провёл пальцем по его щеке, по его губам, и почувствовал, как Хёнджин вздрогнул от его прикосновения. Его пальцы были нежными, почти благоговейными, и он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Я тоже боюсь, — сказал он. Его голос был мягким, почти нежным. — Я боюсь, что ты снова оттолкнёшь меня. Я боюсь, что ты проснёшься и решишь, что ошибся. Я боюсь, что я недостаточно хорош для тебя. Я боюсь, что я не смогу сделать тебя счастливым. — Ты идеален, — ответил Хёнджин, и его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Ты идеален для меня. Ты — моё всё. Они смотрели друг на друга, и в их глазах была такая любовь, что она могла сжечь весь мир. Они не знали, что будет завтра, но они знали, что сейчас они были вместе. И тогда Хёнджин наклонился и поцеловал Феликса. Этот поцелуй был нежным, но в нём было всё — боль, страсть, любовь, отчаяние. Он целовал его так, как будто хотел забыть всё, что случилось. Он целовал его так, как будто хотел сделать его своей. Феликс ответил на поцелуй. Его руки запутались в волосах Хёнджина, притягивая его ближе. Он чувствовал его вкус, его дыхание, его сердце, которое билось в унисон с его собственным. Он чувствовал, как его язык проникает в его рот, как его руки сжимают его талию, притягивая ближе. — Я хочу тебя, — прошептал Хёнджин в его губы. — Я хочу тебя так, что готов умереть. Я хочу тебя всего — твоё тело, твою душу, твои мысли. Я хочу, чтобы ты был моим. — Я твой, — ответил Феликс. — Я всегда был твоим, Хёнджин. Ты просто не хотел этого видеть. Они целовались долго, пока свеча не догорела, оставляя их в темноте. Они сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и чувствовали, как их сердца бьются в унисон. Их руки были переплетены, и они не боялись, что кто-то увидит их. Они не боялись ничего. — Что мы будем делать? — спросил Феликс, и его голос был тихим, почти сонным. Он чувствовал, как его тело расслабляется в объятиях Хёнджина, как его дыхание становится ровнее. — Вместе, — ответил Хёнджин. — Мы будем делать это вместе. Мы будем бороться за нашу любовь. Они вышли из комнаты, когда луна уже поднялась высоко в небо. Их руки были переплетены, и они не боялись, что кто-то увидит их. Они поднялись на второй этаж, и у дверей своих комнат остановились. — Увидимся утром, — прошептал Феликс. — Увидимся, — ответил Хёнджин. Он наклонился и поцеловал его в лоб. Нежно, как обещание. Феликс улыбнулся и исчез в своей комнате. Хёнджин стоял у двери и смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как его сердце переполняет любовь. Он знал, что это только начало. Ночь была тихой и спокойной. Два человека стояли по разные стороны стены, и каждый думал об одном и том же. Они знали, что впереди их ждут трудности. Но они знали, что справятся. Вместе.