SITVOL/Solstice in the village of Lee

Утро после той ночи было таким, каким бывает только в деревне после сильного дождя. Солнце поднялось над горизонтом, и его лучи пробивались сквозь лёгкую дымку, оставляя на мокрой траве мириады крошечных бриллиантов, которые дрожали и переливались на ветру. Каждая травинка, каждый лист, каждый камешек были усыпаны этими сверкающими каплями, и когда ветер пробегал по полю, они вздрагивали и переливались всеми цветами радуги — от прозрачно-голубого до золотистого и розового. Воздух был чистым и свежим, как глоток ледяной воды после долгой жажды, и пахло мокрой землёй, свежей зеленью, цветущим жасмином и чем-то сладким — возможно, дикой мятой или медовыми травами, которые росли у забора. Птицы пели в кронах деревьев, и их трели смешивались с далёким мычанием коров, лаем собак и звоном колокольчиков, которые кто-то повесил на старое дерево у калитки. Этот утренний хор был таким живым, таким настоящим, что казалось, сама природа праздновала что-то важное, какое-то великое событие, которое произошло ночью. В доме Ли царила атмосфера, которой не было уже давно. Она была лёгкой, почти беззаботной, как будто ночной разговор и признания сняли с их плеч тяжелый груз, который они несли так долго. Даже старый пёс Барни, который обычно спал весь день на крыльце, казалось, чувствовал эту перемену — он вилял хвостом и смотрел на всех счастливыми глазами, а иногда даже вставал и подходил к каждому, чтобы его погладили. Он подходил к Феликсу и клал голову ему на колени, и Феликс гладил его за ушами, чувствуя, как его сердце наполняется теплом. Чонин и Чан уже сидели на крыльце, потягивая кофе из больших керамических кружек, и обсуждали планы на день. Чонин что-то активно рассказывал, жестикулируя, и его голос звенел в утреннем воздухе. Он говорил о старых временах, о том, как они в детстве катались на велосипедах по этим полям, о том, как однажды он упал в реку и его вытащил дедушка, о том, как они ловили рыбу и жарили её на костре, о том, как они строили шалаши и прятались там от дождя. Чан слушал его с улыбкой, иногда кивая и поправляя выбившуюся прядь волос у него за ухом, касаясь его щеки с такой нежностью, что Чонин замолкал на мгновение, чтобы поцеловать его. — Я давно так не чувствовал себя, — сказал Чонин, отпивая глоток кофе и глядя на поле, которое расстилалось перед ними. — Как будто мы снова в начале. Как будто всё только начинается. — Потому что так оно и есть, — ответил Чан, беря его за руку и поглаживая большим пальцем его костяшки. — Для них. Для нас. Это лето — оно особенное. Я чувствую это. — Ты думаешь, они справятся? — спросил Чонин, кивая в сторону дома, где всё ещё было тихо. — После всего, что было? После того, как он целовал ту девушку, а Феликс... ну, ты знаешь. — Я думаю, они справятся, — ответил Чан, и в его голосе была уверенность, которая не оставляла сомнений. — Потому что они оба этого хотят. Потому что они оба готовы бороться. Я видел, как Хёнджин смотрел на него прошлой ночью. Это был взгляд человека, который наконец-то перестал бояться. Минхо и Джисон возились на кухне, пытаясь приготовить завтрак. На самом деле они больше мешали друг другу, чем готовили: Джисон пытался нарезать овощи, но то и дело поднимал голову, чтобы поцеловать Минхо в щеку, и каждый раз его нож замирал в воздухе, а его глаза загорались. Минхо стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и отмахивался от него с притворным возмущением, но в его глазах плясали смешинки, и его улыбка была такой тёплой, что Джисон не мог удержаться и снова обнимал его. — Ты мне мешаешь, — сказал Минхо, переворачивая блинчик, который уже начал подрумяниваться. — Я тебе помогаю, — возразил Джисон, обнимая его сзади и утыкаясь носом в плечо, вдыхая его запах. — Я поддерживаю моральный дух. — Моральный дух? — фыркнул Минхо. — Ты просто хочешь, чтобы я тебя поцеловал. — Ну да, — признался Джисон без капли стыда, его голос был полон нежности. — И что? Это преступление? Минхо повернулся к нему, взял его лицо в ладони и поцеловал. Долго, глубоко, с любовью. Джисон закрыл глаза и растворился в этом поцелуе, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. — Ты невыносим, — прошептал Минхо, отрываясь. — Ты меня любишь, — ответил Джисон, улыбаясь так, что его глаза превратились в щелочки. — Люблю, — согласился Минхо. — К сожалению. Феликс спустился вниз позже всех. Он долго стоял под душем, смывая с себя грязь и боль прошлой ночи, и теперь чувствовал себя обновлённым. Вода была тёплой, и он стоял под ней, пока она не начала остывать, думая о Хёнджине, о том, как он смотрел на него, о том, как он говорил с ним, о том, как он касался его. Его волосы были всё ещё влажными, когда он вошёл в гостиную, и его появление встретили тёплыми улыбками. Хёнджин уже был там. Он сидел за столом, его руки были сложены перед ним, и он смотрел в окно, но когда Феликс вошёл в комнату, он поднял на него глаза. В них не было ненависти. Не было холода. Было что-то новое — робкое, почти нежное, как будто он впервые видел его по-настоящему. Он не сказал ни слова, но улыбнулся краешком губ, и Феликс почувствовал, как его сердце сделало кульбит, а затем забилось быстрее. — Доброе утро, — сказал Феликс, садясь за стол и чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Доброе утро, — ответил Хёнджин. Его голос был тихим, но в нём было тепло, которого раньше не было. Он смотрел на Феликса так, как будто видел его впервые, и в этом взгляде было обещание. Чонин и Чан вошли в дом, и Чонин хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Его глаза блестели от предвкушения. — Ну, давайте, ребята, — сказал он с широкой улыбкой. — День не ждёт. У меня есть гениальная идея. — И какая же? — спросил Минхо, поднимая бровь и недоверчиво глядя на него. — Велосипедная прогулка, — объявил Чонин, сияя, как ребёнок, которому только что купили новую игрушку. — Я видел, что в сарае стоят старые велосипеды. Погода отличная, дороги сухие — ну, почти сухие. Идеальный день, чтобы прокатиться и размять ноги. Джисон просиял. Он подпрыгнул на месте, и его глаза загорелись восторгом, как у ребёнка в кондитерской. — Это гениально! Я обожаю велосипеды! Давно не катался. — А ты умеешь? — усмехнулся Минхо, скрещивая руки на груди и прищуриваясь. — Конечно умею! — возмутился Джисон, надувая губы и топая ногой. — Я не какой-то там... — Ты тот, кто упал с велосипеда в прошлом году, когда пытался объехать лужу, и приземлился в крапиву, и потом неделю ходил с красными пятнами на ногах, — напомнил Минхо с дьявольской усмешкой, и его глаза заискрились. — Это был несчастный случай! — воскликнул Джисон, и его щёки залились краской до самых ушей. — И ты обещал не вспоминать об этом! — Ничего я не обещал, — фыркнул Минхо, но в его глазах плясали смешинки. — Я вообще никому ничего не обещаю. Но я люблю тебя, поэтому позволю тебе забыть об этом. Сегодня. Феликс улыбнулся, наблюдая за ними. Он чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает его, как воздух становится легче, как его сердце начинает биться ровнее. Он перевёл взгляд на Хёнджина и заметил, что тот тоже смотрит на него. Их взгляды встретились, и Феликс почувствовал, как его щёки начинают гореть, а сердце замирает на мгновение. — Я хочу поехать, — сказал Хёнджин внезапно, и его голос прозвучал твёрже, чем он, возможно, ожидал. Все обернулись на него. Чонин удивлённо поднял бровь, его лицо выражало искреннее удивление. — Ты? На велосипеде? — Я умею, — ответил Хёнджин сухо, хотя в его голосе слышалась лёгкая неуверенность, которую он пытался скрыть. — Это не ракетостроение. И я не хочу сидеть здесь один, пока все веселятся. — Ну, тем лучше, — усмехнулся Чонин, пожимая плечами. — Тогда все идём в сарай. Они вышли на улицу, и солнце тут же окутало их тёплым, ласковым светом, которое уже начало припекать, предвещая жаркий день. Дороги действительно уже почти высохли после вчерашнего дождя, только кое-где ещё блестели лужи, отражая голубое небо, и воздух был наполнен ароматом мокрой земли и цветущих трав. Птицы пели в кронах деревьев, ветер был лёгким и тёплым, и этот день казался идеальным для приключений. Где-то вдалеке слышался звон церковных колоколов, и этот звук делал утро ещё более мирным. В сарае стояли старые велосипеды — потрёпанные, с местами облупи вшейся краской, но все на ходу. Они пылились здесь несколько лет, но колёса были целы, цепи смазаны, и они только ждали, когда кто-то снова на них прокатится. Минхо проверил колёса, нажимая на них, чтобы убедиться, что они держат воздух. Чонин нашёл насос и за пару минут накачал их, и через несколько минут все уже были готовы к старту. — Маршрут простой, — сказал Минхо, садясь на свой велосипед и проверяя руль. — Поедем к старой мельнице, там есть холм, отличный спуск. Я помню, как мы с Феликсом в детстве катались там с горы — это было нечто. — Холм? — переспросил Джисон с подозрением, и его глаза округлились. — Не бойся, — усмехнулся Минхо. — Я буду рядом. Если упадёшь, я тебя поймаю. Как в тот раз, когда ты упал с лестницы и я поймал тебя в последний момент. — Ты слишком самоуверенный, — буркнул Джисон, но сел на велосипед, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Феликс выбрал самый старый велосипед из всех — зелёный, с ржавым багажником и мягким сиденьем, которое было удобным даже после долгих лет. Он сел на него и почувствовал, как его сердце забилось от предвкушения. Он всегда любил кататься, особенно в такие дни, когда воздух свеж, а солнце ласково пригревает, и ветер играет в его волосах. Хёнджин сел на велосипед рядом с ним. Он выглядел немного неуверенно — его руки сжимали руль, а на лице была смесь сосредоточенности и лёгкого испуга. Феликс заметил это и невольно улыбнулся. — Ты уверен? — тихо спросил он, наклоняясь к нему, чтобы никто не слышал. — Я в порядке, — ответил Хёнджин, и его голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Просто... не смотри на меня. Я не хочу, чтобы ты видел, как я падаю. — Я всегда буду смотреть на тебя, — ответил Феликс, и его голос был мягким. — Даже если ты падаешь. Даже если ты смеёшься надо мной. Я всегда буду здесь. Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах блеснула благодарность. — Поехали, — сказал он, нажимая на педали. Колонна тронулась. Они ехали по грунтовой дороге, которая петляла между полями, и ветер шевелил их волосы, играя с ними. Чонин и Чан ехали впереди, о чём-то переговариваясь — Чонин что-то активно рассказывал, размахивая рукой, а Чан слушал его с улыбкой. Минхо и Джисон пристроились позади — Джисон то и дело визжал, когда велосипед наезжал на камень или в лужу, а Минхо хохотал и подбадривал его, иногда кладя руку ему на спину. Феликс ехал где-то посередине, и Хёнджин был рядом. Они не разговаривали — просто наслаждались движением, тишиной, тем, что были рядом. Иногда их колёса касались друг друга, и они обменивались быстрыми взглядами, полными тепла. Солнце припекало, но ветер был прохладным, и этот день был идеальным. Дорога начала подниматься в гору, и колонна замедлила ход. Холм был не слишком крутым, но достаточно длинным, чтобы заставить их напрячься. Джисон пыхтел, его лицо раскраснелось от усилий, Чонин подбадривал его, крича что-то весёлое, Минхо ехал позади и морально поддерживал, иногда подталкивая его в спину. — Я вижу мельницу! — крикнул Чонин, когда они достигли вершины, его голос звенел в чистом воздухе. И действительно, внизу виднелась старая мельница — деревянная, с облупившейся краской и большим колесом, которое уже не крутилось. Вокруг неё раскинулось поле, заросшее высокой травой, а дорога к ней шла под уклон — довольно крутой и, судя по всему, скользкий после вчерашнего дождя. Земля была влажной, и на ней блестели лужи, которые ещё не успели высохнуть. Ветер нёс запах старого дерева и полевых цветов. — Ну что, ребята, — сказал Чонин, оборачиваясь и улыбаясь. — Кто первый до мельницы? — Я! — закричал Джисон и ринулся вниз, не дожидаясь ответа. Ветер бил ему в лицо, и он чувствовал себя свободным, почти счастливым. — Джисон, не гони! — крикнул Минхо, но было уже поздно — Джисон уже был внизу, и его смех звенел в воздухе. Минхо покачал головой и тоже рванул за ним, готовый поймать его, если он упадёт. Его сердце билось быстрее от волнения и любви к этому безрассудному человеку, которого он любил больше жизни. Чонин и Чан поехали следом, оставляя Феликса и Хёнджина на вершине холма. Они уже были внизу, и их голоса доносились до них приглушённо, как эхо. Феликс посмотрел вниз. Спуск казался крутым и немного пугающим, но в нём была и доля азарта. Он не хотел отставать от остальных. Он не хотел, чтобы они думали, что он слабый. Он сжал руль, глубоко вздохнул и начал спуск. Ветер ударил ему в лицо, и он почувствовал знакомое чувство свободы — когда ты летишь вниз, и мир вокруг становится размытым пятном. Он улыбнулся, почувствовав, как адреналин бежит по венам, как его сердце начинает биться быстрее от восторга. Земля мелькала под колёсами, трава и камни проносились мимо, и он чувствовал себя почти счастливым, почти свободным. Ветер шевелил его волосы, и он закрыл глаза на мгновение, наслаждаясь этим чувством. Но земля была всё ещё влажной после дождя. И под колёсами его велосипеда оказался особенно скользкий участок — глина, которая превратилась в жидкую кашу. Заднее колесо внезапно повело в сторону, и Феликс почувствовал, как теряет контроль. Он попытался выровнять велосипед, но было уже поздно. Руль выскользнул из его рук, и он почувствовал, как летит вперёд, как земля приближается к нему со страшной скоростью. Он упал. Тяжело, больно. Его тело врезалось в землю, и он покатился по грязи, оставляя за собой мокрый след. Боль пронзила его плечо, локти, колени, но самое ужасное было то, что он чувствовал себя идиотом. Велосипед упал рядом с ним, и его колёса продолжали крутиться, как будто ничего не случилось. Феликс лежал на земле, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он был в шоке — от внезапности падения, от боли, от грязи, которая теперь была везде: на его одежде, на его лице, в его волосах. Он попытался пошевелиться — всё было цело, ничего не сломано. Только гордость была уязвлена. Он почувствовал, как его лицо начинает гореть от стыда. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Сначала он услышал смех. Хёнджин стоял на вершине холма и смеялся. Громко, искренне, раскатисто. Его смех разносился по полю, и Феликс чувствовал, как его щёки заливаются краской. Это был тот смех, который он ненавидел — смех, который говорил: «Ты идиот. Ты смешон. Ты никто». Но потом смех стих. Хёнджин перестал смеяться и посмотрел на Феликса по-другому. Он увидел, как Феликс лежит в грязи, как его плечи трясутся, как он пытается подняться, но его руки скользят, и он снова падает. Он увидел его лицо, всё в грязи, и его глаза, которые блестели от слёз — слёз боли, слёз стыда, слёз унижения. Он увидел, как его нижняя губа дрожит, как он кусает её, чтобы не заплакать. И Хёнджин перестал смеяться. На его лице появилось выражение, которого Феликс никогда раньше не видел — тревога, беспокойство, страх за него. — Феликс! — крикнул он и поехал вниз. Он спустился быстро, почти не глядя на дорогу, его глаза были прикованы к Феликсу. Он остановился рядом с ним, бросил велосипед на землю и подбежал к нему, опускаясь на колени в грязь, не обращая внимания на то, что его одежда пачкается. — Ты как? — спросил он, и в его голосе была такая тревога, что Феликс перестал дышать. — Где болит? Ты ударился? Скажи мне. — Всё в порядке, — сказал Феликс, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — Я просто... я просто упал. — Я вижу, — сказал Хёнджин, и в его голосе не было насмешки. — Ты можешь встать? Феликс попытался подняться, но его нога подвернулась, и он снова упал. Он почувствовал острую боль в лодыжке, и из его глаз выступили настоящие слёзы — от боли, от стыда, от всего, что накопилось. — Кажется, я растянул ногу, — сказал он, и его голос дрогнул. Хёнджин не сказал ни слова. Он просто наклонился, подхватил Феликса на руки и поднял его, как будто он ничего не весил. Его руки были сильными и уверенными, и они держали Феликса так, будто он был сделан из хрупкого стекла. — Что ты делаешь? — спросил Феликс, и его голос был тихим, почти смущённым. — Несу тебя в дом, — ответил Хёнджин. — Ты не можешь идти. — Я могу идти, — возразил Феликс, но его протест был слабым, почти неслышным. — Заткнись, — сказал Хёнджин, но в его голосе не было злости. — Просто... заткнись и дай мне отнести тебя. Феликс умолк. Он чувствовал тепло тела Хёнджина, его руки, которые держали его, его дыхание, которое касалось его лица. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Грязь была везде — на его одежде, на его лице, и она пачкала Хёнджина, но тому, казалось, было всё равно. Он нёс его, не думая о себе. — Ты испачкаешься, — сказал Феликс, и его голос был виноватым. — Мне всё равно, — ответил Хёнджин, и его голос был твёрдым. — Ты важнее. Феликс закрыл глаза. Он позволил себе просто быть в руках Хёнджина, позволил себе чувствовать его тепло и его заботу. Это было странно — этот новый Хёнджин, который не смеялся, а беспокоился. Этот Хёнджин, который нёс его, не думая о том, что его одежда будет испорчена. Они подошли к дому, и Хёнджин занёс Феликса в гостиную. Он усадил его на диван и опустился на колени рядом, осматривая его ногу. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными. — Где болит? — спросил он, и его голос был тихим, сосредоточенным. — Лодыжка, — ответил Феликс. — Кажется, просто растяжение. Ничего серьёзного. Хёнджин взял его ногу и начал аккуратно ощупывать её. Его пальцы двигались осторожно, и он смотрел на его лицо, чтобы видеть, когда он поморщится. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными. Он не смотрел на Феликса — он был сосредоточен на его ноге, и в этом было что-то интимное и трогательное. — Ничего не сломано, — сказал он наконец. — Просто растяжение. Нужно приложить лёд и отдохнуть. Не вставай сегодня. — Откуда ты знаешь? — спросил Феликс, удивлённый его уверенностью. — Я читал, — ответил Хёнджин, и Феликс заметил, как его щёки слегка покраснели. — Я хотел знать, как помочь тебе, если что-то случится. Я знаю, что ты неуклюжий. Феликс не мог сдержать улыбку. — Ты заботишься обо мне, — сказал он, и его голос был полон тепла. — Прекрати, — буркнул Хёнджин, но в его голосе не было гнева. — Просто... не двигайся. Я принесу лёд. Он встал и пошёл на кухню. Феликс смотрел ему вслед и чувствовал, как его сердце переполняется любовью. Он видел, как Хёнджин изменился. Он видел, как он старается. И это было самым ценным. В дверях стояли Минхо и Джисон. Они только что вернулись с мельницы и видели всё — как Хёнджин нёс Феликса на руках, как он беспокоился о нём, как он ухаживал за ним. Они видели его лицо, его глаза, его руки, которые держали Феликса так, будто он был самым дорогим в мире. Минхо повернулся к Джисону и поднял бровь. — Бинго, — сказал он тихо, и в его голосе было удовлетворение. Джисон улыбнулся и кивнул. — Бинго, — повторил он, и в его глазах блестели слезы счастья. — Он наконец-то понял. Они переглянулись, и на их лицах были довольные улыбки. Они знали, что что-то изменилось. Что-то важное, что-то, что они ждали с самого начала этого лета. — Идём, — сказал Минхо, беря Джисона за руку и поглаживая её большим пальцем. — Оставим их наедине. Они заслужили это. Они тихо ушли, оставляя Феликса и Хёнджина в гостиной. Теперь они были одни. Только они и тишина, которая была наполнена теплом. Хёнджин вернулся с пакетом льда, завернутым в полотенце. Он сел рядом с Феликсом и аккуратно приложил лёд к его лодыжке. — Мне нужно быть осторожнее, — сказал Феликс, и в его голосе слышалась лёгкая грусть. — Я всегда падаю. — Я всегда буду рядом, чтобы поймать тебя, — ответил Хёнджин, не поднимая глаз. — Я не позволю тебе упасть. Никогда. Феликс смотрел на него, и его сердце билось быстрее. Он видел, как Хёнджин старается, как он борется с собой, как он пытается стать лучше. — Я люблю тебя, — сказал он. Хёнджин поднял глаза. В них была такая любовь, что Феликс чуть не задохнулся. — Я тоже люблю тебя, — ответил он. Они смотрели друг на друга, и никого другого для них не существовало. В этом мире была только гостиная, лёд на его лодыжке и эта любовь, которая наконец-то была признана. Они смотрели друг на друга, и в их глазах было обещание — обещание быть вместе, обещание бороться, обещание любить. Хёнджин взял его за руку и сжал её. Его пальцы были тёплыми и уверенными. — Я никогда не хотел делать тебе больно, — сказал он тихо. — Я просто не знал, как по-другому. Я не знал, как показать тебе, что я чувствую. Я боялся, что если я покажу тебе свою слабость, ты уйдёшь. — Я не уйду, — ответил Феликс. — Я никогда не уйду. — Я знаю, — сказал Хёнджин. — Теперь я знаю. Они сидели так долго, пока лёд не растаял, а солнце не начало садиться за горизонт. Они сидели, держась за руки, и чувствовали, как их сердца бьются в унисон. Где-то вдалеке слышались голоса их друзей, но они не замечали их. Они были только друг у друга. Ночь была тихой и спокойной. Два человека сидели в гостиной, держа друг друга за руки, и знали, что впереди их ждёт ещё многое. Но они знали, что справятся. Вместе.