SITVOL/Solstice in the village of Lee

Прошло три дня после того, как Феликс упал с велосипеда. Его нога почти зажила, и он снова мог ходить, хотя лодыжка всё ещё слегка ныла, напоминая о том скользком спуске и о том, как Хёнджин нёс его на руках, не думая о своей одежде. Но эти три дня стали для них важным временем — временем, когда Хёнджин и Феликс наконец научились быть рядом без напряжения, без страха, без той ледяной стены, которая разделяла их раньше. Это было время тихих разговоров, случайных прикосновений и взглядов, которые говорили больше, чем любые слова. Это было время, когда они учились доверять друг другу и когда каждый новый день приносил им что-то важное, что-то, что они не могли выразить словами. Хёнджин изменился. Он стал мягче, внимательнее, и его взгляды больше не были колючими — они стали тёплыми, почти нежными, как летний ветер, который касается кожи и оставляет после себя приятное тепло. Он чаще оказывался рядом с Феликсом, касался его руки, когда проходил мимо, улыбался, когда их глаза встречались. Он перестал прятаться за своей маской холодности и высокомерия, и теперь каждый мог видеть, что под ней скрывается — ранимый, испуганный, но любящий человек. Это было новое, хрупкое чувство, которое они оба боялись спугнуть, как бабочку, которая только что вылупилась из кокона и ещё не научилась летать. Он начал замечать мелочи — как Феликс поправляет волосы, когда нервничает, как он кусает губу, когда думает, как он смеётся, когда ему весело. И каждый раз, когда он замечал это, его сердце наполнялось теплом. Феликс тоже изменился. Он стал спокойнее, увереннее. Он больше не ждал, что Хёнджин снова оттолкнёт его. Он знал, что между ними произошло что-то важное, и это знание согревало его изнутри, как маленькое солнце в груди, которое не давало ему замёрзнуть даже в самые холодные моменты. Он улыбался чаще, смеялся громче, и в его глазах больше не было той боли, которая была раньше. Он перестал бояться, что Хёнджин проснётся и решит, что ошибся. Он просто наслаждался каждым моментом, проведённым рядом с ним, и ценил каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово. Он начал замечать, как Хёнджин смотрит на него, когда думает, что никто не видит, и это заставляло его сердце биться быстрее. Чонин и Чан заметили эти перемены и переглядывались с понимающими улыбками. Минхо и Джисон тоже видели это и тихо радовались, что их друзья наконец обрели покой. Даже старый Барни, казалось, чувствовал, что в доме что-то изменилось — он чаще подходил к Феликсу и Хёнджину, вилял хвостом и ложился рядом с ними, словно охраняя их счастье. Иногда он клал голову на колени Феликсу и смотрел на Хёнджина с таким видом, будто говорил: «Я одобряю». Это было забавно и трогательно одновременно. Но это было не спокойствие. Это было затишье перед бурей. Было субботнее утро, и солнце заливало дом Ли своим ярким, тёплым светом, проникая через каждое окно и заставляя пыль танцевать в воздухе. За окном щебетали птицы, и их трели смешивались с далёким лаем собак и звоном колокольчиков, которые кто-то повесил на старое дерево у калитки. Чонин ворвался в гостиную, где все сидели за завтраком, и хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Его лицо сияло, как у ребёнка, которому только что подарили самую лучшую игрушку, и он не мог сдержать своего восторга. Он буквально светился от счастья. — Ребята, у меня есть идея! — сказал он, и его глаза блестели от возбуждения. — О нет, — простонал Минхо, откладывая вилку и закатывая глаза. — Твои идеи всегда заканчиваются тем, что кто-то падает в реку или разбивает колени. Помнишь, что было в прошлый раз? — Это было один раз! — возмутился Чонин, размахивая руками и делая вид, что он обижен. — И вообще, это была не моя идея, а твоя! — Моя идея была искупаться, а не прыгать с моста, — парировал Минхо с ухмылкой, и его глаза заискрились. — Ну, вы двое, прекратите, — вмешался Чан, улыбаясь и обнимая Чонина за плечи. — Чонин, говори, что за идея. Мы все хотим знать. Чонин просиял и встал в центр комнаты, как актёр на сцене, готовый произнести свой монолог. Он обвёл всех взглядом, наслаждаясь моментом. Его голос звенел от восторга. — Сегодня вечером мы устраиваем костёр! — объявил он, и его голос звенел от восторга. — Настоящий, большой, с музыкой, гитарой, шашлыками и... алкоголем. — Алкоголем? — переспросил Джисон, поднимая бровь и улыбаясь. — Ну да, — пожал плечами Чонин, делая вид, что это само собой разумеется. — Мы в деревне, у нас есть время, погода отличная. Почему бы не устроить маленькую вечеринку? Ну что, вы со мной? Все переглянулись. На лицах появились улыбки, и глаза загорелись предвкушением. Даже Барни, который лежал у камина, поднял голову и вильнул хвостом. — Я за, — сказал Чан, кивая. — Давно не было вечеринок. Надо развеяться. Мы слишком много сидели в этом доме. — Я тоже, — добавил Джисон, потирая руки. — Это будет весело. Мы можем петь песни, рассказывать истории, танцевать... — Пока кто-нибудь не упадёт в костёр, — усмехнулся Минхо, но в его голосе не было злости. Только лёгкая насмешка и любовь. — Будет весело, — повторил Чонин, глядя на Хёнджина и Феликса. — Вы тоже будете, да? Феликс взглянул на Хёнджина. Тот кивнул, и в его глазах была лёгкая улыбка, которая согрела Феликса изнутри. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее от одной только мысли о том, что они проведут вечер вместе. — Конечно, — сказал Феликс. — Мы придём. — Отлично! — Чонин хлопнул в ладоши, и звук разнёсся по комнате. — Тогда я начинаю подготовку! Вечер наступил быстро, как это всегда бывает в летние дни, когда солнце не хочет уходить за горизонт, но звёзды уже начинают зажигаться на небе, как маленькие маяки в бескрайнем океане тьмы. Они собрались на поляне за домом, где уже был сложен большой костёр, который Чонин и Чан подготовили заранее. Дрова были сухими, и огонь взметнулся вверх с первого же раза, озаряя лица тёплым, золотистым светом, который делал всё вокруг немного волшебным, немного сказочным. Смеркалось, и на небе начали зажигаться первые звёзды, которые мерцали, как маленькие драгоценности, разбросанные по бархатному покрывалу. На расстеленных пледах сидели все шестеро. Чонин и Чан обнимались, глядя на огонь, и их лица были освещены тёплым светом, который делал их похожими на героев старых картин. Минхо и Джисон переговаривались, иногда смеясь и толкая друг друга, и их смех звенел в вечернем воздухе, как колокольчики. Феликс сидел рядом с Хёнджином, их плечи почти соприкасались, и они чувствовали тепло, которое шло не от костра, а от того, что они были рядом. Вечер наступил быстро, как это всегда бывает в летние дни, когда солнце не хочет уходить за горизонт, но звёзды уже начинают зажигаться на небе, как маленькие маяки в бескрайнем океане тьмы. Они собрались на поляне за домом, где уже был сложен большой костёр, который Чонин и Чан подготовили заранее. Дрова были сухими, и огонь взметнулся вверх с первого же раза, озаряя лица тёплым, золотистым светом, который делал всё вокруг немного волшебным, немного сказочным. Смеркалось, и на небе начали зажигаться первые звёзды, которые мерцали, как маленькие драгоценности, разбросанные по бархатному покрывалу. На расстеленных пледах сидели все шестеро. Чонин и Чан обнимались, глядя на огонь, и их лица были освещены тёплым светом, который делал их похожими на героев старых картин. Минхо и Джисон переговаривались, иногда смеясь и толкая друг друга, и их смех звенел в вечернем воздухе, как колокольчики. Феликс сидел рядом с Хёнджином, их плечи почти соприкасались, и они чувствовали тепло, которое шло не от костра, а от того, что они были рядом. — Ну что, — сказал Чонин, доставая бутылку виски и несколько бутылок пива. — Кто первый? — Я, — сказал Хёнджин, протягивая руку. Чонин удивлённо поднял бровь, его лицо выражало искреннее удивление. Он посмотрел на Хёнджина так, будто увидел его впервые. — Ты? Серьёзно? Ты же всегда говорил, что не пьёшь на людях. Что алкоголь — это для слабаков. Что ты не любишь терять контроль. — Сегодня исключение, — ответил Хёнджин, и его голос звучал спокойно. — Я хочу расслабиться. Я хочу забыть о своих мыслях. Чонин пожал плечами и передал ему бутылку. Хёнджин отпил долгий глоток, и Феликс заметил, как его лицо слегка расслабилось, как напряжение ушло из его плеч, как его дыхание стало более ровным. — Ого, — сказал Джисон, поднимая брови. — Ты не шутишь. — Я никогда не шучу, — ответил Хёнджин, и в его голосе появилась лёгкая хрипотца. Прошло несколько часов. Костёр горел ярко, и огонь отражался в глазах каждого, создавая танцующие блики на их лицах. Музыка играла из динамика, который принёс Чонин, и её мелодия смешивалась с треском дров, стрекотом сверчков и тихими разговорами. Бутылка переходила из рук в руки, и все понемногу расслаблялись, отпуская свои страхи и тревоги. Алкоголь делал своё дело. Языки развязывались, смех становился громче, а взгляды — смелее. Чонин, который уже был на втором стакане виски, вдруг хлопнул в ладоши и улыбнулся своей дьявольской улыбкой. — Ребята, — сказал он, обводя всех взглядом. — А давайте сыграем во «Правду или действие»? — О нет, — простонал Минхо, но в его голосе не было настоящего протеста. — Только не это. — О да, — ответил Чонин, сверкая глазами. — Давно не играли. А сегодня самый подходящий момент — все расслаблены, все пьяны, никто не стесняется. Джисон захихикал, прижимаясь к Минхо. — Я за! Это будет весело. Чан вздохнул, но улыбнулся. — Ладно. Но если ты заставишь меня делать что-то идиотское, я тебя убью. — Ты меня любишь, — ответил Чонин, подмигивая. Феликс почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он взглянул на Хёнджина — тот был уже достаточно пьян, чтобы не сопротивляться, но достаточно трезв, чтобы понимать, что происходит. В его глазах мелькнул интерес. — Я согласен, — сказал Феликс, чувствуя, как азарт разливается по его венам. — Но без глупостей. — Без глупостей не бывает, — усмехнулся Чонин. — В этом суть игры. Хёнджин молча кивнул. Его взгляд был прикован к Феликсу, и в нём была странная смесь вызова и предвкушения. — Я начинаю! — объявил Чонин, потирая руки. — И мой первый вопрос... Он перевёл взгляд на Феликса. — Феликс: правда или действие? Феликс задумался на секунду, чувствуя на себе взгляды всех. Он уже знал, что Чонин не упустит возможности сделать что-то интересное. — Правда, — сказал он наконец, решив, что так безопаснее. — Отлично! — Чонин чуть не подпрыгнул от радости. — Скажи нам... ты когда-нибудь представлял кого-то из нас голым? Феликс почувствовал, как его щёки заливаются краской. Он бросил быстрый взгляд на Хёнджина, но тот смотрел в огонь, делая вид, что не слушает. — Да, — ответил Феликс честно, и его голос был тихим. — И кто же это был? — спросил Чонин с дьявольской усмешкой. — Я сказал правду, — ответил Феликс, стараясь говорить ровно. — Я не обязан уточнять. Все засмеялись, и Чонин довольно кивнул. — Принимается. Двигаемся дальше. Хёнджин! Твоя очередь. Правда или действие? Хёнджин поднял глаза. Он уже был достаточно пьян, чтобы в его глазах горел странный огонь. — Действие, — сказал он, и его голос был хриплым. Чонин ухмыльнулся, облизнув губы. — Тогда я хочу, чтобы ты... снял свою футболку и сидел так до конца игры. Хёнджин не колебался ни секунды. Он поднял руки, схватил край своей чёрной футболки и стянул её через голову одним плавным движением. Огонь костра отразился на его обнажённой груди, играя на мышцах, на ключицах, на изгибе его шеи. Кожа была бледной, почти светящейся в свете пламени, и на ней не было ни единого изъяна. Феликс не мог дышать. Он смотрел на Хёнджина, на его тело, на его твёрдый пресс, на линию его плеч, и чувствовал, как его дыхание сбивается. Он знал, что Хёнджин был красивым, но видеть его вот так, в свете костра, под звёздами, среди ночи... это было нечто иное. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать, и он сжал их в кулаки, чтобы не выдать себя. — Доволен? — спросил Хёнджин, глядя на Чонина с лёгкой усмешкой. — Вполне, — ответил Чонин, облизывая губы. — Теперь ты выбираешь жертву. Хёнджин перевёл взгляд на Феликса. Его глаза горели в свете костра, и в них была та же странная смесь вызова и предвкушения. — Феликс, — сказал он, и его голос был низким. — Правда или действие? Феликс почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Правда, — сказал он, чувствуя, что его голос дрожит. — Тогда ответь мне, — сказал Хёнджин, и его голос был почти шёпотом, но его слышали все. — Когда ты смотришь на меня... что ты чувствуешь? Все замерли. Джисон перестал жевать, Чонин затаил дыхание, Чан поднял бровь, Минхо усмехнулся. Феликс смотрел на Хёнджина, на его обнажённую грудь, на его горящие глаза, на его губы, которые слегка приоткрылись в ожидании ответа. Он мог бы сказать что-то нейтральное. Мог бы пошутить. Мог бы сказать, что он чувствует раздражение или злость. Но он не хотел врать. Не сейчас. Не ему. — Я чувствую, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, — что я хочу, чтобы ты смотрел на меня так всегда. Хёнджин не моргнул. Он продолжал смотреть на Феликса, и в его глазах горел огонь. — Я так и делаю, — сказал он, и его голос был хриплым. Чонин засвистел. Джисон захихикал. Минхо усмехнулся. Чан покачал головой, но на его лице была улыбка. — Игра продолжается, — объявил Чонин. — Теперь ты выбираешь, Феликс. Феликс перевёл взгляд на Минхо. — Минхо. Правда или действие? — Действие, — сказал Минхо, поднимая бутылку виски и делая глоток. — Тогда я хочу, чтобы ты рассказал нам, — сказал Феликс, — что ты больше всего любишь в Джисоне. — О, это легко, — сказал Минхо, поворачиваясь к Джисону. — Я люблю его улыбку. Когда он улыбается, мне кажется, что мир становится светлее. Джисон покраснел до корней волос. — Ты слишком романтичен, — пробормотал он. — Ты слишком красив, — ответил Минхо, целуя его в висок. Чонин застонал. — Фу, какие милые. Ладно, моя очередь. Джисон! Правда или действие? — Действие, — сказал Джисон, всё ещё краснея. — Тогда я хочу, чтобы ты спел нам песню, — сказал Чонин. — Любую. Но с одним условием — ты должен смотреть на Минхо, пока поёшь. Джисон засмеялся, но не отказался. Он взял гитару, которую принёс Чонин, и начал петь. Его голос был мягким, мелодичным, и он не сводил глаз с Минхо. Минхо слушал его, улыбаясь, и в его глазах была такая любовь, что у Феликса сжалось сердце. Когда песня закончилась, все зааплодировали. Чонин поднял бутылку и крикнул: — Ещё! — Хватит, — сказал Чан, смеясь. — Сейчас моя очередь. — Чан, — сказал Чонин, ухмыляясь. — Ты выбираешь меня или я выбираю тебя? — Выбираю себя, — сказал Чан. — Правда. Чонин ухмыльнулся. — Тогда скажи нам... как часто ты думаешь обо мне, когда мы не вместе? Чан улыбнулся и взял его за руку. — Каждую минуту, — сказал он. Чонин покраснел, но улыбнулся. — Я тоже, — сказал он. — Игра продолжается! — крикнул Минхо, чувствуя, как алкоголь разливается по его венам, развязывая язык. — Теперь я выбираю. Феликс! — Что? — спросил Феликс, чувствуя, как его сердце забилось быстрее. — Правда или действие? — спросил Минхо с усмешкой. Феликс задумался. Он чувствовал, что если выберет правду, то может услышать что-то слишком откровенное. Но действие могло быть ещё хуже. — Действие, — сказал он наконец. — Отлично, — сказал Минхо, и его глаза заискрились. — Тогда я хочу, чтобы ты... поцеловал Хёнджина. И не просто чмокнул, а по-настоящему. Феликс замер. Он почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Он перевёл взгляд на Хёнджина. Тот смотрел на него с той же смесью вызова и предвкушения. — Это нечестно, — сказал Феликс, чувствуя, как его голос дрожит. — Это игра, — сказал Минхо, улыбаясь. — Ты сам выбрал действие. Феликс знал, что у него нет выбора. Он мог бы отказаться, но это означало бы проиграть. А он не хотел проигрывать. Не тогда, когда Хёнджин смотрел на него так. Он подошёл к Хёнджину, чувствуя, как его руки дрожат. Он опустился на колени рядом с ним и заглянул ему в глаза. Хёнджин смотрел на него с вызовом, но в его глазах была уязвимость, которую он не мог скрыть. — Ты уверен? — спросил Хёнджин, и его голос был хриплым. — Нет, — ответил Феликс. — Но я не боюсь. Он наклонился и поцеловал его. Поцелуй был глубоким, долгим, с языком. В нём было всё — напряжение, страсть, вызов, обещание. Феликс чувствовал, как Хёнджин прижимается к нему, как его рука скользит по его затылку, как его дыхание сбивается. Когда они оторвались друг от друга, Феликс чувствовал, как его щёки горят. — Доволен? — спросил он у Минхо. — Вполне, — ответил Минхо, улыбаясь. Чонин засвистел, Джисон захихикал, Чан усмехнулся. А Хёнджин смотрел на Феликса с таким выражением, будто только что выиграл в лотерею. — Моя очередь, — сказал Хёнджин, и его голос звучал хрипло. — Феликс. Правда или действие? — Правда, — сказал Феликс, чувствуя, как его сердце колотится. — Тогда скажи мне... — сказал Хёнджин, и его глаза горели. — Ты когда-нибудь думал обо мне... в постели? Феликс замер. Он чувствовал, как его щёки заливаются краской, как его руки начинают дрожать. Он не мог врать — это было бы слишком очевидно. — Да, — сказал он, и его голос был едва слышен. — Часто. Хёнджин не моргнул. Он продолжал смотреть на Феликса, и в его глазах горел огонь. — Я тоже, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что Феликс почувствовал, как его сердце замирает. Чонин засвистел. Джисон захихикал. Минхо усмехнулся. Чан покачал головой, но на его лице была улыбка. — Игра продолжается, — объявил Чонин, но никто уже не слушал его. Хёнджин и Феликс смотрели друг на друга, и вокруг них не было никого другого. Только огонь, звёзды и тот странный, пьяный, искренний момент, который изменил всё. Хёнджин пил больше всех. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на огонь, но его взгляд был расфокусирован, а движения стали более плавными, замедленными, словно он двигался под водой. Он иногда покачивался, и Феликс чувствовал, как его плечи напрягаются, когда он смотрел на него. — Ты в порядке? — спросил Феликс, наклоняясь к нему и касаясь его руки. — Я в порядке, — ответил Хёнджин, но его голос был слегка заплетающимся, и слова выходили медленнее, чем обычно. — Я чувствую себя... свободным. — Свободным? — переспросил Феликс, чувствуя, как его сердце замирает. — Да, — сказал Хёнджин, поворачиваясь к нему. Его глаза были тёплыми, но в них была та же искренность, что и всегда. — Свободным от мыслей. От страха. От всего. Я чувствую, что могу говорить всё, что хочу. Я не боюсь, что ты уйдёшь. Он улыбнулся — той улыбкой, которую Феликс никогда раньше не видел. Искренней, почти детской, без маски и без защиты. Феликс почувствовал, как его сердце сжалось от тепла, от любви, которая переполняла его. — Хёнджин, ты пьян, — сказал он мягко, но в его голосе не было осуждения. — Я знаю, — ответил Хёнджин, и его улыбка стала шире. — И мне нравится. Потому что когда я пьян, я могу сказать тебе то, что никогда не скажу трезвым. Мне не нужно прятаться. Мне не нужно бояться. Мне не нужно думать о том, что подумают другие. — Что же ты хочешь сказать? — спросил Феликс, чувствуя, как его дыхание перехватывает, как его сердце начинает биться быстрее. Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах горел огонь — не тот, что в костре, а тот, что рождается глубоко внутри, когда человек наконец перестаёт врать себе. — Ты... — начал он, но замолчал, словно собираясь с мыслями. — Я? — переспросил Феликс, чувствуя, как его сердце замирает. — Ты самый красивый, — сказал Хёнджин, и его голос стал тише, почти интимным. — Самый красивый урод, которого я встречал в своей жизни. Феликс замер. Он не знал, что сказать. Это прозвучало как оскорбление, но в голосе Хёнджина не было злости. Только восхищение. Только любовь. Только та искренность, которую он так долго прятал. — Урод? — переспросил Феликс, пытаясь не улыбнуться, хотя его губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. — Да, — сказал Хёнджин, наклоняясь ближе. Его дыхание касалось лица Феликса, и он чувствовал запах виски и сладкого, тёплого Хёнджина. — Потому что ты сводишь меня с ума. Ты сломал все мои планы. Ты заставил меня чувствовать то, что я не хотел чувствовать. Ты... ты самый красивый урод, который когда-либо существовал. Ты рушишь мои стены. Ты делаешь меня слабым. И я люблю тебя за это. Феликс не мог дышать. Хёнджин был так близко, что он чувствовал его дыхание на своём лице — тёплое, с запахом виски и ментола. Он видел, как его глаза блестят в свете костра, как его губы слегка приоткрыты. — Хёнджин... — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин, и его голос был полон откровенности, полон той боли, которую он носил в себе так долго. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня. Я люблю тебя так сильно, что готов кричать об этом на весь мир. Я люблю тебя так, что ненавижу себя за то, что я так долго скрывал это. Я люблю тебя так, что готов умереть за тебя. И он потянулся к нему. Их губы встретились. Поцелуй был неуклюжим, пьяным, но в нём была такая искренность, такая страсть, что Феликс забыл, как дышать. Хёнджин целовал его так, как будто хотел передать ему все слова, которые не мог сказать. Как будто хотел сделать его своей. Как будто хотел забыть все свои страхи. Феликс ответил на поцелуй, чувствуя, как его сердце разрывается от счастья и боли одновременно. Он чувствовал руки Хёнджина, которые сжимали его плечи, и его дыхание, которое сбивалось. Он чувствовал его вкус — виски, сладость и что-то ещё, что было только у Хёнджина. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Ты пьян, — прошептал Феликс, и его голос дрожал. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Но это не значит, что я вру. Я никогда не врал тебе. Я просто боялся говорить правду. И он поцеловал его снова. Вокруг них все замерли. Чонин сидел с открытым ртом, забыв про свой напиток. Его глаза были широко раскрыты, и он выглядел так, будто увидел чудо. Чан улыбался, прижимая его к себе, и в его глазах была такая теплота, что Чонин не мог не улыбнуться в ответ. Минхо и Джисон переглянулись, и на их лицах были такие выражения, будто они только что выиграли в лотерею. Они сидели молча, наблюдая за этой сценой, и их сердца переполняла радость. — Ну что, — тихо сказал Минхо, наклоняясь к Джисону и почти касаясь губами его уха. — Я же говорил. Бинго. Джисон усмехнулся и прижался к нему, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. — Ты всегда прав, — сказал он, и в его голосе была любовь. — Я знаю, — ответил Минхо, целуя его в висок. Хёнджин и Феликс сидели на пледе, обнявшись, и смотрели на огонь. Бутылка виски была уже почти пуста, и Хёнджин чувствовал, как его тело расслабляется, как его язык становится ещё более свободным. Он чувствовал себя так, как будто с его плеч сняли тяжелый груз, который он носил годами, как будто он наконец мог дышать полной грудью. — Знаешь, — сказал он, поворачивая голову к Феликсу, и его голос был мягким, почти сонным. — Я всегда думал, что любовь — это слабость. Что любовь делает тебя уязвимым. Что любовь — это то, что нужно прятать. — А теперь? — спросил Феликс, чувствуя, как его сердце замирает в ожидании ответа. — А теперь я думаю, что это единственное, что имеет смысл, — ответил Хёнджин, и в его голосе была такая искренность, что у Феликса перехватило дыхание. — Что без любви мы просто пустые оболочки. Я был пустым. Я был холодным. Я был никем. А ты... ты сделал меня живым. Он протянул руку и коснулся лица Феликса. Его пальцы были тёплыми и нежными, и они скользнули по его щеке, по его губам, по его подбородку. — Я люблю тебя, — сказал Феликс, прижимаясь к его ладони. — Даже когда ты пьян и говоришь глупости. — Это не глупости, — ответил Хёнджин, прижимаясь к его ладони и закрывая глаза. — Это правда. Вся правда. Он вздохнул и прижался к Феликсу, его голова упала на его плечо. Он чувствовал себя так, как будто наконец нашёл свой дом. — Я хочу быть с тобой, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я хочу просыпаться рядом с тобой. Я хочу засыпать, чувствуя твоё тепло. Я хочу... Он замолчал, и Феликс почувствовал, как его сердце колотится. — Что ты хочешь? — спросил он, поглаживая Хёнджина по волосам. — Я хочу, чтобы ты был моим, — сказал Хёнджин, открывая глаза и глядя на него. — Навсегда. Феликс улыбнулся сквозь слёзы. — Я уже твой, — сказал он. — Я всегда был твоим. С того самого момента, как мы встретились. Хёнджин закрыл глаза, и Феликс чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его тело расслабляется в его объятиях. — Я хочу запомнить этот момент, — прошептал Хёнджин. — Я хочу запомнить, как ты выглядишь в свете костра. Я хочу запомнить, как ты пахнешь. Я хочу запомнить, как ты смеёшься. — Я буду смеяться для тебя каждый день, — ответил Феликс. — Я буду пахнуть для тебя каждый день. Я буду рядом каждый день. Костёр догорал, и огонь уже почти погас, оставляя только тлеющие угли, которые отбрасывали тёплый, красный свет. Все разошлись по домам, оставляя Хёнджина и Феликса наедине. Они сидели на пледе, обнявшись, и смотрели на звёзды, которые мерцали в тёмном небе. Хёнджин лежал на пледе, его голова была на коленях Феликса, и его дыхание было ровным. Феликс гладил его по волосам, чувствуя, как его сердце наполняется любовью. — Ты будешь помнить всё это завтра? — спросил он тихо. — Я буду помнить, — ответил Хёнджин, и его голос был сонным. — Я буду помнить всегда. Я запомню каждое твоё слово. Феликс наклонился и поцеловал его в лоб. — Тогда иди спать, — сказал он. — Завтра будет новый день. — Мы будем вместе? — спросил Хёнджин, и в его голосе слышалась такая надежда, что у Феликса разрывалось сердце. — Мы будем вместе, — ответил он. — Всегда. Ночь была тихой и звёздной. Два человека сидели у тлеющего костра, и огонь освещал их лица последними всполохами. Они знали, что впереди их ждёт ещё многое. Но они знали, что справятся. Вместе.