Усопший

      — Начнем с основ, — сказала Шинобу, поднимаясь с крыльца и стряхивая с хаори невидимые пылинки. Ее голос, еще минуту назад мягкий и успокаивающий, вдруг стал деловитым и четким. — Иди за мной.       Кой послушно поднялся на ноги, сжимая в кармане браслет отца — единственную вещь, которая связывала его с прошлым. Странно было лишь то, что он не помнил, чтобы Киру носил хоть какие-то украшения, помимо обручального кольца. Металл браслета уже согрелся в ладони Коя, но структура цепочки продолжала впиваться в кожу, возвращая из воспоминаний в реальность.       Мальчик молча последовал за Шинобу. Ее хаори плавно покачивалось в такт беззвучным, но уверенным шагам, пока пара пересекала просторный внутренний двор поместья. Вокруг кипела тихая жизнь: доносился уже привычный запах глицинии и свежеприготовленной еды, в палатах слышалось шуршание одежды и звяканье аптекарских склянок, тяжелораненые жалобно стонали на койках, а тройняшки спешили поменять их бинты и дать соответствующие лекарства.       Обогнув последние пристройки поместья, Шинобу и Кой оказались на просторной тренировочной площадке, обставленной манекенами, полосой препятствий и тренажерами. Зона была создана для того, чтобы, восстановившись, бойцы могли вернуть себе былую силу, ловкость и выносливость. Земля под ногами была утрамбована тысячами шагов до зеркального, почти глянцевого блеска. За годы изнурительных спаррингов и стремительных лавирований здесь не уцелело ни единой травинки — лишь ровный, плотный слой серой почвы, опаленный солнцем. По краям площадки, подобно безмолвным стражам, застыли массивные деревянные манекены для отработки ударов. Их торсы были сплошь покрыты глубокими шрамами: рваные вмятины от тяжелых тренировочных мечей соседствовали с тонкими, безупречными срезами от боевых клинков. Время и бесконечные атаки сильно изнурили эти фигуры, поэтому кое-где древесина потемнела, а самые поврежденные тренажеры были наспех обмотаны толстыми канатами.       В этом месте царила особая, рабочая атмосфера железной дисциплины, и Кой невольно замер у самого края площадки, кожей ощущая тяжелую энергетику сотен проходивших здесь тренировок.       Шинобу остановилась в центре поляны и развернулась к мальчику. Утреннее солнце светило ей прямо в спину, отбрасывая длинную тень на землю, которая почти достигала ног Коя. Ее улыбка оставалась на месте, но в фиолетовых глазах плясали стальные искорки.       — Раздевайся, — коротко бросила она.       — Ч-что? — Кой застыл, покраснев до кончиков ушей.       — Ты меня слышал. Снимай кимоно. Оставайся в штанах, — терпеливо, но жестко повторила Шинобу. — Мне нужно видеть, что скрывается под одеждой. Худоба — это не просто состояние тела. Это то, что может стоить тебе жизни.       Понурив голову, Кой стянул с себя верхнюю одежду, оставшись в легких штанах до колен. После прикормок Шинобу тело стало выглядеть не так плохо, как пару дней назад: ребра уже скрылись за массой, но плечи остались такими же узкими. Казалось даже, что из-за этого Кой не сможет нормально держать тяжелую катану. Столп обошла его вокруг, хмыкнув.       — Как я и думала. Твоя мышечная масса практически равна нулю, а выносливость, судя по всему, держится на одном упрямстве. Но это поправимо, — она щелкнула мальчика по лбу. — Если ты готов работать как проклятый.       — Я готов, — выпалил Кой, стараясь смотреть ей прямо в глаза, чтобы не чувствовать себя таким голым и уязвимым.       — Прекрасно. Тогда слушай сюда: мы начнем с дыхания. Без дыхания ты — просто мишень. Ты должен научиться делать его глубоким, постоянным и контролируемым даже тогда, когда твое тело кричит о передышке, — Шинобу взяла его за запястье и приложила ладонь к своему животу. — Чувствуешь? Когда я вдыхаю, расширяется живот, а не грудная клетка. Это основа основ. Повтори.       Мальчик сделал так, как ему велели. Сперва все получалось — во время дыхания надувался именно живот, но, водимый привычкой, спустя некоторое время Кой снова начал дышать грудью, после чего немедленно получил палкой по животу. Он согнулся от резко нахлынувшей боли, а весь воздух просто вылетел из легких.       — Я же сказала тебе дышать животом, разве нет? — Шинобу возвышалась над Коем с длинной палкой в руке. — Еще.       В течение следующего часа Кой, зажмурившись, пытался повторять за столпом простые, на первый взгляд, упражнения. Вдох на счет «четыре», задержка на «четыре», выдох на «восемь». Постепенно Шинобу усложняла задачу, добавляя движения: приседания, повороты корпуса, резкие выпады, — все это нужно было делать в такт дыханию. По лицу Коя пот стекал ручьем. Кровь в висках стучала в такт быстрому сердцебиению, доставляя ужасный дискомфорт. Весь этот час Шинобу не давала мальчику ни секунды отдыха, озаряя его ударами за каждую ошибку.       «Урокодаки будет намного строже и жестче», — повторяла Столп после каждого замаха, оправдывая тем самым свой метод обучения.       Контроль дыхания давался очень, очень тяжело, от чего Кой все время был настороже — удар мог настичь в любой момент. Это были занятия на изнеможение — вечный контроль вперемешку с изнурительными тренировками был невыносим. Когда мальчик уже начал задыхаться, не в силах сделать и глотка кислорода, Шинобу остановила его.       — Достаточно. Теперь блокировка, — она подошла к стойке с тренировочными мечами и кинула Кою тяжелую деревянную катану, которую он едва поймал, чуть не выронив от неожиданности. — Защищайся.       — Что? — не понял Кой.       Но ответом ему стал свист воздуха. Шинобу, держа в руках точно такой же деревянный меч, стремительно атаковала. Удар пришелся прямо в плечо. Мальчик вскрикнул и отшатнулся назад, но второй удар настиг его по ребрам. Кой рухнул на землю, выронив оружие, и закашлялся, пытаясь вдохнуть спертый воздух.       — Вставай, — голос Шинобу звучал холодно, как лед. Она стояла над ним, меч был по-прежнему занесен для удара. — Думал, враг будет ждать, пока ты придешь в себя? Думал, демон спросит, готов ли ты, прежде чем откусить голову?       — Но я… я уже не могу… — прохрипел Кой, поднимаясь на дрожащих ногах.       — Именно поэтому я бью. Ты должен научиться защищаться, даже когда не можешь. Ты должен уметь блокировать или уворачиваться, даже когда болит, даже когда страшно. Это не игра, Кой, — Столп резко опустила меч, но не ударила, а лишь коснулась его подбородка, заставив поднять голову. — Если будешь ждать готовности, ты умрешь. Понял?       — П-понял…       — Тогда подними меч. Продолжаем.       Весь день растворился в бесконечной череде движений, боли и пота. Кой перестал замечать время — оно превратилось в вязкую субстанцию, которая тянулась бесконечно, не давая ни передышки, ни надежды на скорый конец.       Солнце медленно ползло по небосводу, но Кой видел его только краем глаза, когда поднимал голову, чтобы вытереть пот со лба. Оно казалось ему насмешливым, равнодушным свидетелем мучений.       Спарринг с Шинобу превратился в ритуал, жестокий и повторяющийся. Каждые полчаса она поднимала свой меч, и он знал: сейчас начнется. Без предупреждения, без счета, без жалости. Шинобу атаковала с разных сторон, разными скоростями, разными углами. Иногда удары были быстрыми, как укус змеи, — один, два, три, и Кой уже лежал на земле, не успев даже понять, что произошло. Иногда она затягивала момент, делала обманные движения, заставляя мальчика реагировать на ложную угрозу, а затем била с другой стороны — жестко, точно, оставляя на его теле новые синяки, которые перекрывали старые. Кой падал. Снова и снова. Его колени были покрыты ссадинами, локти кровоточили, а плечи ныли так, будто кто-то выдирал мышцы из суставов. Но он вставал. Каждый раз Кой находил в себе силы подняться, подобрать выпавший меч и снова занять защитную стойку. Шинобу не говорила мальчику ни слова одобрения, не делала пауз. Она просто била, и он пытался не умереть.       Это был единственный урок, который Шинобу могла ему дать: выживать, когда кажется, что силы кончились. Выживать, когда боль застилает глаза. Выживать, когда единственное желание — упасть и не вставать.       Между спаррингами были бег и стойки.       Кой бегал по кругу до тех пор, пока ноги не переставали слушаться и он спотыкался о собственные ступни, падая лицом в пыль. Но Шинобу стояла рядом, и мальчик знал: если не поднимется, Столп заставит его. Силой, окриком, ударом. Кой поднимался. Он бежал дальше. Окружность, еще одна, еще. С каждым кругом дыхание становилось все более хриплым, легкие горели так, будто в них насыпали раскаленных углей, а во рту пересохло до такой степени, что язык прилипал к небу.       Затем — стойки. Бесконечные, изнуряющие повторения. Шинобу заставляла Коя замирать в одной позе на минуты, иногда на десятки минут, но в уставшем теле ученика каждая секунда тянулась как вечность. Мышцы дрожали от перенапряжения, суставы хрустели, а пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и кровью. Кой смотрел в одну точку перед собой, пытаясь отключить сознание, чтобы не чувствовать, как горят ноги, как дрожат руки, как позвоночник протестует против неестественной для него позы.       После каждой серии стоек — снова бег. Или снова спарринг. Или отработка ударов по манекену. Кой не мог запомнить последовательность — ему казалось, что Шинобу переключала задания по своему желанию, не давая привыкнуть ни к одному из них. Он бил по деревянному манекену, вкладывая в каждый удар всю свою злость, всю свою боль, все свое отчаяние. Древесина трещала под ударами, покрываясь новыми царапинами и сколами, но Кой не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал только пустоту, которая заполнялась физическим страданием и выплескиванием злобы, накопленной за все эти дни.       В какой-то момент мальчик перестал понимать, где его тело, а где — меч. Они стали единым целым — тяжелым, неуклюжим, но упрямым. Кой сжимал рукоять так сильно, что костяшки пальцев побелели, а мозоли на ладонях треснули, оставляя на дереве красные разводы. Боль перестала быть острой — она стала фоновой, привычной, почти родной. Он научился отключать ее, как отключают свет в комнате, когда хотят уснуть. Рис, который приносила Аой, мальчик глотал почти не жуя, лишь бы утолить голод, который вгрызался в желудок. Бульон обжигал горло, но он пил его, не чувствуя вкуса. Вода казалась спасительной, но Кой не мог выпить слишком много — живот скручивало от спазмов, и он боялся, что его вырвет прямо на тренировочную площадку.       Мальчик сидел на скамейке всего несколько минут, пока мышцы успевали остыть, и снова вставал, потому что Шинобу уже ждала его.       К концу дня Кой потерял счет времени. Он не знал, сколько часов прошло — восемь, двенадцать, четырнадцать? Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени, но мученик этого почти не замечал. Его мир сузился до размеров площадки: до утрамбованной земли под ногами, до деревянного меча в руках, до фигуры Шинобу, которая маячила перед глазами. Кой больше не слышал звуков поместья — ни шелеста трав, ни голосов Аой и тройняшек, ни звона аптекарских склянок. Только собственное дыхание, тяжелое, хриплое, сбивчивое, и стук сердца в ушах.       В последнем спарринге он едва держался. Ноги подкашивались, руки дрожали, а меч казался тяжелее, чем весь мир. Шинобу атаковала Коя с неожиданной мягкостью, и он понял: Столп дает ему шанс. Мальчик должен показать, что усвоил хоть что-то за этот день. Он сжал зубы, поднял меч и попытался сфокусироваться. Вдох. Выдох. Кой уловил момент, когда плечо Шинобу дернулось, предвещая удар справа, успев подставить блок. Древесина столкнулась с древесиной, и Кой почувствовал, как вибрация прошла по его рукам до самых плеч. Он выстоял. Шинобу отступила на шаг и опустила меч. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Молодец, Кой. Ты сегодня отлично постарался, — сказала она, возвращая себе свою нежную улыбку и убирая меч обратно на стойку. А затем Шинобу развернулась и ушла в сторону поместья, оставив ученика одного на площадке.       Кой стоял посреди пустого двора, чувствуя, как ветер касается его мокрой, липкой кожи. Воздух был прохладным, и от этого казалось, что мышцы начинают гореть еще сильнее. Мальчик посмотрел на свои руки: они тряслись мелкой, нервной дрожью, пальцы не сгибались, а ладони представляли собой сплошное месиво из крови, пота и грязи. Мозоли лопнули, а кожа отслаивалась. Кой попытался сжать кулак, но боль пронзила его до самого локтя. Он опустил меч на землю — тот упал с глухим стуком. Звук показался оглушительным в тишине вечера. Мальчик медленно лег на землю, чувствуя, как ноги отказываются держать его вес. Он не мог идти. Едва мог дышать. Кой просто сидел на земле, глядя в одну точку, и пытался заставить тело хоть немного прийти в себя. Мышцы ног горели адским огнем. Каждое волокно, каждая клетка кричали о том, что выжаты до предела. Казалось, что если Кой попытается встать, то не сможет — колени просто подогнутся, и он рухнет обратно. Плечи были налиты свинцом, шея затекла от постоянного напряжения, а спина ныла так, что он не мог выпрямиться.              И все же Кой медленно поднялся, опираясь на колени. Сделал шаг в сторону поместья. Каждое движение давалось с трудом. Он шел, как старик, шаркая ногами по земле, и чувствовал, как дрожат икры. Голова кружилась, в ушах звенело, а перед глазами плыли черные пятна. Мальчик остановился на мгновение, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. В легких тут же что-то захрипело, и Кой закашлялся, чувствуя металлический привкус во рту. Но шел. Он шел, потому что знал: это только начало. Завтра будет новый день. Новые спарринги. Новый бег. Новые стойки. И снова боль. Снова пот. Снова кровь. Но если остановится сейчас, то никогда не сможет стать тем, кем решил быть.       Кой вошел в свою комнату, закрыл за собой дверь и опустился на татами. Каждое движение отзывалось болью, и когда наконец удалось лечь на что-то мягкое, мальчику показалось, что он умер. Тело не принадлежало ему — оно было чужим, тяжелым, израненным. Кой смотрел в потолок и чувствовал, как сердце медленно успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму. Пальцы слегка подрагивали, а ладони пульсировали, посылая сигналы боли в мозг. Он поднял руки и увидел их в тусклом свете лампы. Красные, воспаленные, покрытые корками запекшейся крови и лопнувшими мозолями. Мальчик осторожно коснулся одной из них, и боль снова пронзила тело. Но Кой не отвел взгляда. Он должен был запомнить это чувство. Оно — плата за силу. Плата за то, чтобы стать сильнее. Плата за то, чтобы отомстить. Кой сжал зубы и заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась слабой, еле-еле заметной, но самой искренней за последние дни. Он выдержал. Он выжил. И завтра сделает это снова.